Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус

Раковый корпус [1/32]

  Скачать полное произведение

    Оглавление
     Часть первая
     1. Вообще не рак
     2. Образование ума не прибавляет
     3. ПчЈлка
     4. Тревоги больных
     5. Тревоги врачей
     6. История анализа
     7. Право лечить
     8. Чем люди живы
     9. Tumor cordis
     10. Дети
     11. Рак берЈзы
     12. Все страсти возвращаются
     13. И тени тоже
     14. Правосудие
     15. Каждому своЈ
     16. Несуразности
     17. Иссык-кульский корень
     18. "И пусть у гробового входа..."
     19. Скорость, близкая свету
     20. Воспоминание о Прекрасном
     21. Тени расходятся
     Часть вторая
     22. Река, впадающая в пески
     23. Зачем жить плохо
     24. Переливая кровь
     25. Вега
     26. Хорошее начинание
     27. Что кому интересно
     28. Всюду нечет
     29. Слово жЈсткое, слово мягкое
     30. Старый доктор
     31. Идолы рынка
     32. С оборота
     33. Счастливый конец
     34. Потяжелей немного
     35. Первый день творения
     36. И последний день
    {5}
    --------
    1
     Раковый корпус носил и номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нем, когда в направлении ему написали: "тринадцатый корпус". Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.
     Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой клиники.
     -- Но ведь у меня -- не рак, доктор? У меня ведь -- не рак? -- с надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи все так же обтянутую безобидной белой кожей.
     -- Да нет же, нет, конечно,-- в десятый раз успокоила его доктор Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни. Когда она писала, она надевала очки -- скруглЈнные четырехугольные, как только прекращала писать -- снимала их. Она была уже немолода, и вид у неЈ был бледный, очень усталый.
     Это было еще на амбулаторном призме, несколько дней назад. Назначенные в раковый даже на амбулаторный приЈм, больные уже не спали ночь. А Павлу Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.
     Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная, налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека,-- но не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил когда. Стали звонить -- Евгению СемЈновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те в спою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой клинике спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как спецпалату. Но по здешней тесноте не вышло ничего.
     И единственное, о чем удалось договориться через главного врача -- что можно будет миновать приЈмный покой, общую баню и переодевалку.
     И на их голубеньком "москвичике" Юра подвЈз отца и мать к самым ступенькам Тринадцатого корпуса.
     Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце -- Јжились, а стояли. {6}
     Начиная с этих неопрятных халатов всЈ было здесь для Павла Николаевича неприятно: слишком истЈртый ногами цементный пол крыльца; тусклые ручки двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и казался грязным) и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу приехавшие издалека больные -- узбеки в стЈганых ватных халатах, старые узбечки в белых платках, а молодые -- в лиловых, красно-зелЈных, и все в сапогах и в галошах. Один русский парень лежал, занимая целую скамейку, в расстЈгнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим и непрерывно кричал от боли. И эти его вопли оглушили Павла Николаевича и так задели, будто парень кричал не о себе, а о нЈм.
     Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:
     -- Капа! Я здесь умру. Не надо. ВернЈмся.
     Капитолина Матвеевна взяла его за руку твердо и сжала:
     -- Пашенька! Куда же мы вернЈмся?.. И что дальше?
     -- Ну, может быть, с Москвой ещЈ как-нибудь устроится... Капитолина Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, ещЈ уширенной пышными медными стрижеными кудрями:
     -- Пашенька! Москва -- это, может быть, ещЈ две недели, может быть не удастся. Как можно ждать? Ведь каждое утро она больше!
     Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость. В делах гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам,-- тем приятней и спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: всЈ важное она решала быстро и верно.
     А парень на скамейке раздирался-кричал!
     -- Может, врачи домой согласятся... Заплатим...-- неуверенно отпирался Павел Николаевич.
     -- Пасик! -- внушала жена, страдая вместе с мужем,-- ты знаешь, я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили: эти врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура. Нельзя...
     Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя. Это он говорил только на всякий случай.
     По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по которой сейчас осторожно спускался больной на костылях. Но, конечно, старшей сестры на месте не было, и каморка еЈ под лестницей была на замочке.
     -- Ни с кем нельзя договориться! -- вспыхнула Капитолина Матвеевна.-- За что им только зарплату платят!
     Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна пошла по коридору, где написано было: "В верхней одежде вход воспрещЈн". {7}
     Павел Николаевич остался стоять в вестибюле. Боязливо, лЈгким наклоном головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью. Такое было впечатление, что за полчаса -- с тех пор, как он дома в последний раз посмотрел на неЈ в зеркало, окутывая кашне,-- за эти полчаса она будто ещЈ выросла. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть. Но скамьи казались грязными и ещЈ надо было просить подвинуться какую-то бабу в платке с сальным мешком на полу между ног. Даже издали как бы не достигал до Павла Николаевича смрадный запах от этого мешка.
     И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было всЈ равно.)
     Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего, что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу стены. Снаружи вошЈл какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с наклейкой, почти полную жЈлтой жидкостью. Банку он нЈс не пряча, а гордо приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди. Перед самым Павлом Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился, хотел спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к больному на костылях:
     -- Милай! Куда это несть, а?
     Безногий показал ему на дверь лаборатории.
     Павла Николаевича просто тошнило.
     Раскрылась опять наружная дверь -- ив одном белом халате вошла сестра, не миловидная, слишком долголицая. Она сразу заметила Павла Николаевича и догадалась, и подошла к нему.
     -- Простите,-- сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных губ, так спешила.-- Простите пожалуйста! Вы давно меня ждЈте? Там лекарства привезли, я принимаю.
     Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался. Уж он рад был, что ожидание кончилось. ПодошЈл, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра -- в одном костюме, без шапки, как правил машиной -- очень спокойный, с покачивающимся высоким светлым чубом.
     -- ПойдЈмте! -- вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.-- Я знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в своЈм белье и привезли свою пижаму, только ещЈ не ношенную, правда?
     -- Из магазина.
     -- Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете? Вот здесь вы переоденетесь.
     Она отворила фанерную дверь и зажгла свет. В каморке со скошенным потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.
     Юра молча занЈс туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошЈл переодеваться. Старшая сестра рванулась куда-то ещЈ за это время сходить, но тут подошла Капитолина Матвеевна: {8}
     -- Девушка, вы что, так торопитесь?
     -- Да н-немножко...
     -- Как вас зовут?
     -- Мита.
     -- Странное какое имя. Вы не русская?
     -- Немка...
     -- Вы нас ждать заставили.
     -- Простите пожалуйста. Я сейчас там принимаю...
     -- Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали. Мой муж -- заслуженный человек, очень ценный работник. Его зовут Павел Николаевич.
     -- Павел Николаевич, хорошо, я запомню.
     -- Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая серьЈзная болезнь. Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной сестры?
     Озабоченное неспокойное лицо Миты ещЈ озаботилось. Она покачала головой:
     -- У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры днЈм. А ночью две.
     -- Ну вот, видите! Тут умирать будешь, кричать -- не подойдут.
     -- Почему вы так думаете? Ко всем подходят.
     Ко "всем"!.. Если она говорила "ко всем", то что ей объяснять?
     -- К тому ж ваши сестры меняются?
     -- Да, по двенадцать часов.
     -- Ужасно это обезличенное лечение!.. Я бы сама с дочерью сидела посменно! Я бы постоянную сиделку за свой счЈт пригласила,--мне говорят-и это нельзя..?
     -- Я думаю, это невозможно. Так никто ещЈ не делал. Да там в палате и стула негде поставить.
     -- Боже мой, воображаю, что это за палата! ЕщЈ надо посмотреть эту палату! Сколько ж там коек?
     -- Девять. Да это хорошо, что сразу в палату. У нас новенькие лежат на лестницах, в коридорах.
     -- Девушка, я буду всЈ-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу Николаевичу было внимание не казЈнное...-- она уже расщЈлкнула большой чЈрный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.
     Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.
     Мита отвела обе руки за спину.
     -- Нет, нет. Таких поручений...
     -- Но я же не вам даю! -- совала ей в грудь растопыренные бумажки Капитолина Матвеевна.-- Но раз нельзя это сделать в законном порядке... Я плачу за работу! А вас прошу только о любезности передать!
     -- Нет-нет,-- холодела сестра.-- У нас так не делают. Со скрипом двери из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелено-коричневой пижаме и тЈплых комнатных туфлях с меховой оторочкой. На его почти безволосой голове была новенькая {9} малиновая тюбетейка. Теперь, без зимнего воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи. Он и голову уже не держал ровно, а чуть набок.
     Сын пошЈл собрать в чемодан всЈ снятое. Спрятав деньги в ридикюль, жена с тревогой смотрела на мужа:
     -- Не замЈрзнешь ли ты?.. Надо было тЈплый халат тебе взять. Привезу. Да, здесь же шарфик,-- она вынула из его кармана.-- Обмотай, чтоб не простудить! -- В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа.-- Теперь иди в палату, устраивайся. Разложи продукты, осмотрись, продумай, что тебе нужно, я буду сидеть ждать. Спустишься, скажешь -- к вечеру всЈ привезу.
     Она не теряла головы, она всегда всЈ предусматривала. Она была настоящий товарищ по жизни. Павел Николаевич с благодарностью и страданием посмотрел на неЈ, потом на сына.
     -- Ну, так значит едешь, Юра?
     -- Вечером поезд, папа,-- подошЈл Юра. Он держался с отцом почтительно, но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот -- порыва разлуки с отцом, оставляемым в больнице. Он всЈ воспринимал погашение.
     -- Так, сынок. Значит, это первая серьЈзная командировка. Возьми сразу правильный тон. Никакого благодушия! Тебя благодушие губит! Всегда помни, что ты -- не Юра Русанов, не частное лицо, ты -- представитель за-ко-на, понимаешь?
     Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти более точные слова. Мита мялась и рвалась идти.
     -- Так я же подожду с мамой,-- улыбался Юра.-- Ты не прощайся, иди пока, пап.
     -- Вы дойдЈте сами?-спросила Мита.
     -- Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до койки? Сумку донести!
     Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить. Сердце его забилось, и ещЈ не от подъЈма совсем. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его... ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.
     Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то крикнула Марии и ещЈ прежде, чем Павел Николаевич прошЈл первый марш, уже сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине Матвеевне, какая тут ждЈт еЈ мужа чуткость.
     А Павел Николаевич медленно взошЈл на лестничную площадку -- широкую и глубокую -- какие могут быть только в старинных зданиях. На этой серединной площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и ещЈ тумбочки при них. Один больной был плох, изнурЈн и сосал кислородную подушку.
     Стараясь не смотреть на его безнадЈжное лицо, Русанов повернул и пошЈл выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало ободрение. Там стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни {10} привета не излучало еЈ смуглое иконописное лицо. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как солдат, и сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда. Отсюда было несколько дверей, и только их не загораживая, ещЈ стояли кровати с больными. В безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный столик сестры, еЈ же процедурный столик, а рядом висел настенный шкаф, с матовым стеклом и красным крестом. Мимо этих столиков, ещЈ мимо кровати, и Мария указала длинной сухой рукой:
     -- Вторая от окна.
     И уже торопилась уйти -- неприятная черта общей больницы, не постоит, не поговорит.
     Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и всЈ же, переходя порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спЈртый смешанный, отчасти лекарственный запах -- мучительный при его чуткости к запахам.
     Койки стояли поперЈк стен тесно, с узкими проходами по ширине тумбочек, и средний проход вдоль комнаты тоже был двоим разминуться.
     В этом проходе стоял коренастый широкоплечий больной в розовополосчатой пижаме. Толсто и туго была обмотана бинтами вся его шея -- высоко, почти под мочки ушей. Белое сжимающее кольцо бинтов не оставляло ему свободы двигать тяжЈлой тупой головой, буро заросшей.
     Этот больной хрипло рассказывал другим, слушавшим с коек. При входе Русанова он повернулся к нему всем корпусом, с которым наглухо сливалась голова, посмотрел без участия и сказал:
     -- А вот -- ещЈ один рачок.
     Павел Николаевич не счЈл нужным ответить на эту фамильярность. Он чувствовал, что и вся комната сейчас смотрит на него, но ему не хотелось ответно оглядывать этих случайных людей и даже здороваться с ними. Он лишь отодвигающим движением повЈл рукой в воздухе, указывая бурому больному посторониться. Тот пропустил Павла Николаевича и опять так же всем корпусом с приклЈпанной головой повернулся вослед.
     -- Слышь, браток, у тебя рак -- чего? -- спросил он нечистым голосом.
     Павла Николаевича, уже дошедшего до своей койки, как заскоблило от этого вопроса. Он поднял глаза на нахала, стараясь не выйти из себя (но всЈ-таки плечи его дЈрнулись), и сказал с достоинством:
     -- Ни чего. У меня вообще не рак.
     Бурый просопел и присудил на всю комнату:
     -- Ну, и дурак! Если б не рак -- разве б сюда положили?
    {11}
    --------
    2
     В этот первый же вечер в палате за несколько часов Павлу Николаевичу стало жутко.
     ТвЈрдый комок опухоли -- неожиданной, ненужной, бессмысленной, никому не полезной, притащил его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросил на эту железную койку -- узкую, жалкую, со скрипящей сеткой, со скудным матрасиком. Стоило только переодеться под лестницей, проститься с родными и подняться в эту палату -- как захлопнулась вся прежняя жизнь, а здесь выперла такая мерзкая, что от неЈ ещЈ жутче стало, чем от самой опухоли. Уже не выбрать было приятного, успокаивающего, на что смотреть, а надо было смотреть на восемь пришибленных существ, теперь ему как бы равных,-- восемь больных в бело-розовых, сильно уже слинявших и поношенных пижамках, где залатанных, где надорванных, почти всем не по мерке. И уже не выбрать было, что слушать, а надо было слушать нудные разговоры этих сбродных людей, совсем не касавшиеся Павла Николаевича и не интересные ему. Он охотно приказал бы им замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по шее и защемлЈнной головой -- его просто Ефремом все звали, хотя был он не молод.
     Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты. Иногда он взмарщивался, перекашивался лицом, как от укола, брался за голову. Потом опять ходил. И, походив так, останавливался именно у кровати Русанова, переклонялся к нему через спинку всей своей негнущейся верхней половиной, выставлял широкое конопатое хмурое лицо и внушал:
     -- Теперь всЈ, профессор. Домой не вернЈшься, понятно? В палате было очень тепло, Павел Николаевич лежал сверх одеяла в пижаме и тюбетейке. Он поправил очки с золочЈным ободочком, посмотрел на Ефрема строго, как умел смотреть, и ответил:
     -- Я не понимаю, товарищ, чего вы от меня хотите? И зачем вы меня запугиваете? Я ведь вам вопросов не задаю. Ефрем только фыркнул злобно:
     -- Да уж задавай-не задавай, а домой не вернЈшься. Очки вон ,можешь вернуть. Пижаму новую.
     Сказав такую грубость, он выпрямил неповоротливое туловище и опять зашагал по проходу, нелЈгкая его несла.
     Павел Николаевич мог, конечно, оборвать его и поставить на место, но для этого он не находил в себе обычной воли: она упала и от слов обмотанного чЈрта ещЈ опускалась. Нужна была поддержка, а его в яму сталкивали. В несколько часов Русанов как потерял всЈ положение своЈ, заслуги, планы на будущее -- и стал семью десятками килограммов тЈплого белого тела, не знающего своего завтра.
     Наверно, тоска отразилась на его лице, потому что в одну из следующих проходок Ефрем, став напротив, сказал уже миролюбно: {12}
     -- Если и попадЈшь домой -- не надолго, а-апять сюда. Рак людей любит. Кого рак клешнЈй схватит -- то уж до смерти.
     Не было сил Павла Николаевича возражать -- и Ефрем опять занялся ходить. Да и кому было в комнате его осадить! -- все лежали какие-то прибитые или нерусские. По той стене, где из-за печного выступа помещалось только четыре койки, одна койка -- прямо против русановской, ноги к ногам через проход, была Ефремова, а на трЈх остальных совсем были юнцы: простоватый смуглявый хлопец у печки, молодой узбек с костылЈм, а у окна -- худой, как глист, и скрюченный на своей койке пожелтевший стонущий парень. В этом же ряду, где был Павел Николаевич, налево лежали два нацмена, потом у двери русский пацан, рослый, стриженный под машинку, сидел читал,-- а по другую руку на последней приоконной койке тоже сидел будто русский, но не обрадуешься такому соседству: морда у него была бандитская. Так он выглядел, наверно, от шрама (начинался шрам близ угла рта и переходил по низу левой щеки почти на шею); а может быть от непричЈсанных дыбливых чЈрных волос, торчавших и вверх и вбок; а может вообще от грубого жЈсткого выражения. Бандюга этот туда же тянулся к культуре -- дочитывал книгу.
     Уже горел свет -- две ярких лампы с потолка. За окнами стемнело. Ждали ужина.
     -- Вот тут старик есть один,-- не унимался Ефрем,-- он внизу лежит, операция ему завтра. Так ему ещЈ в сорок втором году рачок маленький вырезали и сказали -- пустяки, иди гуляй. Понял? -- Ефрем говорил будто бойко, а голос был такой, как самого бы резали.-- Тринадцать лет прошло, он и забыл про этот диспансер, водку пил, баб трепал -- нотный старик, увидишь. А сейчас рачище у него та-кой вырос! -- Ефрем даже чмокнул от удовольствия,-- прямо со стола да как бы не в морг.
     -- Ну хорошо, довольно этих мрачных предсказаний! -- отмахнулся и отвернулся Павел Николаевич и не узнал своего голоса: так неавторитетно, так жалобно он прозвучал.
     А все молчали. ЕщЈ нудьги нагонял этот исхудалый, всЈ вертящийся парень у окна в том ряду. Он сидел -- не сидел, лежал -- не лежал, скрючился, подобрав коленки к груди и, никак не находя удобнее, перевалился головой уже не к подушке, а к изножью кровати. Он тихо-тихо стонал, гримасами и подЈргиваниями выражая, как ему больно.
     Павел Николаевич отвернулся и от него, спустил ноги в шлЈпанцы и стал бессмысленно инспектировать свою тумбочку, открывая и закрывая то дверцу, где были густо сложены у него продукты, то верхний ящичек, где легли туалетные принадлежности и электробритва.
     А Ефрем всЈ ходил, сложив руки в замок перед грудью, иногда вздрагивал от уколов, и гудел своЈ как припев, как по покойнику:
     -- Так что -- сикиверное наше дело... очень сикиверное...
     ЛЈгкий хлопок раздался за спиной Павла Николаевича. Он обернулся туда осторожно, потому что каждое шевеление шеи {13} отдавалось болью, и увидел, что это его сосед, полубандит, хлопнул коркой прочтЈнной книги и вертел еЈ в своих больших шершавых руках. Наискось по тЈмно-синему переплЈту и такая же по корешку шла тиснЈнная золотом и уже потускневшая роспись писателя. Чья это роспись, Павел Николаевич не разобрал, а спрашивать у такого типа не хотелось. Он придумал соседу прозвище -- Оглоед. Очень подходило.
     Оглоед угрюмыми глазищами смотрел на книгу и объявил беззастенчиво громко на всю комнату:
     -- Если б не ДЈмка эту книгу в шкафу выбирал, так поверить бы нельзя, что нам еЈ не подкинули.
     -- Чего -- ДЈмка? Какую книгу? -- отозвался пацан от двери, читая своЈ.
     -- По всему городу шарь -- пожалуй, нарочно такой не найдЈшь.-- Оглоед смотрел в широкий тупой затылок Ефрема (давно не стриженные от неудобства его волосы налезали на повязку), потом в напряжЈнное лицо.-- Ефрем! Хватит скулить. Возьми-ка вот книжку почитай.
     Ефрем остановился как бык, посмотрел мутно.
     -- А зачем -- читать? Зачем, как все подохнем скоро? Оглоед шевельнул шрамом:
     -- Вот потому и торопись, что скоро подохнем. На, на. Он уже протягивал книгу Ефрему, но тот не шагнул:
     -- Много тут читать. Не хочу.
     -- Да ты неграмотный, что ли? -- не очень-то и уговаривал Оглоед.
     -- Я -- даже очень грамотный. Где мне нужно -- я очень грамотный.
     Оглоед пошарил за карандашом на подоконнике, открыл книгу сзади и, просматривая, кое-где поставил точки.
     -- Не бойсь,-- бормотнул он,-- тут рассказишки маленькие. Вот эти несколько -- попробуй. Да надоел больно, скулишь. Почитай.
     -- А Ефрем ничего не боется! -- Он взял книгу и перешвырнул к себе на койку.
     На одном костыле прохромал из двери молодой узбек Ахма-джан -- один весЈлый в комнате. Объявил:
     -- Ложки к бою!
     И смуглявый у печки оживился:
     -- Вечерю несут, хлопцы!
     Показалась раздатчица в белом халате, держа поднос выше плеча. Она перевела его перед себя и стала обходить койки. Все, кроме измученного парня у окна, зашевелились и разбирали тарелки. На каждого в палате приходилась тумбочка, и только у пацана Демки не было своей, а пополам с ширококостым казахом, у которого распух над губою неперебинтованный безобразный темно-бурый струп.
     Не говоря о том, что Павлу Николаевичу и вообще сейчас было не до еды, даже до своей домашней, но один вид этого ужина -- {14} прямоугольной резиновой манной бабки с желейным жЈлтым соусом и этой нечистой серой алюминиевой ложки с дважды перекрученным стеблом,--только ещЈ раз горько напомнил ему, куда он попал и какую, может быть, сделал ошибку, согласясь на эту клинику.
     А все, кроме стонущего парня, дружно принялись есть. Павел Николаевич не взял тарелку в руки, а постучал ноготком по еЈ ребру, оглядываясь кому б еЈ отдать. Одни сидели к нему боком, другие спиной, а тот хлопец у двери как раз видел его.
     -- Тебя как зовут? -- спросил Павел Николаевич, не напрягая голоса (тот должен был сам услышать).
     Стучали ложки, но хлопец понял, что обращаются к нему, и ответил готовно:
     -- Прошка... той, э-э-э... Прокофий СемЈныч.
     -- Возьми.
     -- Та що ж, можно...-- Прошка подошЈл, взял тарелку, кивнул благодарно.
     А Павел Николаевич, ощущая жЈсткий комок опухоли под челюстью, вдруг сообразил, что ведь он здесь был не из лЈгких. Изо всех девяти только один был перевязан -- Ефрем, и в таком месте как раз, где могли порезать и Павла Николаевича. И только у одного были сильные боли. И только у того здорового казаха через койку -- темно-багровый струп. И вот -- костыль у молодого узбека, да и то он лишь чуть на него приступал. А у остальных вовсе не было заметно снаружи никакой опухоли, никакого безобразия, они выглядели как здоровые люди. Особенно -- Прошка, он был румян, как будто в доме отдыха, а не в больнице, и с большим аппетитом вылизывал сейчас тарелку. У Оглоеда хоть была серизна в лице, но двигался он свободно, разговаривал развязно, а на бабку так накинулся, что мелькнуло у Павла Николаевича -- не симулянт ли он, пристроился на государственных харчах, благо в нашей стране больных кормят бесплатно.
     А у Павла Николаевича сгусток опухоли поддавливал под голову, мешал поворачиваться, рос по часам -- но врачи здесь не считали часов: от самого обеда и до ужина никто не смотрел Русанова и никакое лечение не было применено. А ведь доктор Донцова заманила его сюда именно экстренным лечением. Значит, она совершенно безответственна и преступно-халатна. Русанов же поверил ей и терял золотое время в этой тесной затхлой нечистой палате вместо того, чтобы созваниваться с Москвой и лететь туда.
     И это сознание делаемой ошибки, обидного промедления, наложенное на его тоску от опухоли, так защемило сердце Павла Николаевича, что непереносимо было ему слышать что-нибудь, начиная с этого стука ложек по тарелкам, и видеть эти железные кровати, грубые одеяла, стены, лампы, людей. Ощущение было, что он попал в западню и до утра нельзя сделать никакого решительного шага.
     Глубоко несчастный, он лЈг и своим домашним полотенцем закрыл глаза от света и ото всего. Чтоб отвлечься, он стал перебирать {15} дом, семью, чем они там могут сейчас заниматься. Юра уже в поезде. Его первая практическая инспекция. Очень важно правильно себя показать. Но Юра -- не напористый, растяпа он, как бы не опозорился. Авиета -- в Москве, на каникулах. Немножко развлечься, по театрам побегать, а главное -- с целью деловой: присмотреться, как и что, может быть завязать связи, ведь пятый курс, надо правильно сориентироваться в жизни. Авиета будет толковая журналистка, очень деловая и, конечно, ей надо перебираться в Москву, здесь ей будет тесно. Она такая умница и такая талантливая, как никто в семье -- опыта у неЈ недостаточно, но как же она всЈ налету схватывает! Лаврик -- немножко шалопай. учится так себе, но в спорте -- просто талант, уже ездил на соревнования в Ригу, там жил в гостинице, как взрослый. Он уже и машину гоняет. Теперь при Досаафе занимается на получение прав. Во второй четверти схватил две двойки, надо выправлять. А Майка сейчас уже наверное дома, на пианино играет (до неЈ в семье никто не играл). А в коридоре лежит Джульбарс на коврике. Последний год Павел Николаевич пристрастился сам его по утрам выводить, это и себе полезно. Теперь будет Лаврик выводить. Он любит -- притравит немножко на прохожего, а потом: вы не пугайтесь, я его держу!
     Но вся дружная образцовая семья Русановых, вся их налаженная жизнь, безупречная квартира -- всЈ это за несколько дней отделилось от него и оказалось п о т у с т о р о н у опухоли. Они живут и будут жить, как бы ни кончилось с отцом. Как бы они теперь ни волновались, ни заботились, ни плакали -- опухоль задвигала его как стена, и по эту сторону оставался он один.
     Мысли о доме не помогли, и Павел Николаевич постарался отвлечься государственными мыслями. В субботу должна открыться сессия Верховного Совета Союза. Ничего крупного как будто не ожидается, утвердят бюджет. Когда сегодня он уезжал из дому в больницу, начали передавать по радио большой доклад о тяжЈлой промышленности. А здесь, в палате, даже радио нет, и в коридоре нет, хорошенькое дело! Надо хоть обеспечить "Правду" без перебоя. Сегодня -- о тяжЈлой промышленности, а вчера -- постановление об увеличении производства продуктов животноводства. Да! Очень энергично развивается экономическая жизнь и предстоят, конечно, крупные преобразования разных государственных и хозяйственных организаций.
     И Павлу Николаевичу стало представляться, какие именно могут произойти реорганизации в масштабах республики и области. Эти реорганизации всегда празднично волновали, на время отвлекали от будней работы, работники созванивались, встречались и обсуждали возможности. И в какую бы сторону реорганизации ни происходили, иногда в противоположные, никого никогда, в том числе и Павла Николаевича, не понижали, а только всегда повышали.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус


Смотрите также по произведению "Раковый корпус":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis