Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус

Раковый корпус [25/32]

  Скачать полное произведение

    -- Остановил?! И будут пересматривать? Ай-я-яй! Ай-я-яй! -- пол-лица закрыл, заслонил Павел Николаевич. Так он и опасался! Юрка и дело губил, и себя губил, и на отца клал тень. Мутило Павла Николаевича от этой бессильной отцовской досады, когда ни ума своего, ни расторопности своей не можешь вложить в губошлЈпа.
     Он встал, и Юра за ним. Они пошли, и Юра опять старался поддерживать отца под локоть, но обеих рук не хватало Павлу Николаевичу, чтобы втолкать в сына понимание сделанной ошибки.
     Сперва разъяснял он ему о законе, о законности, о незыблемости основ, которых нельзя расшатывать легкомысленно, тем более если рассчитываешь работать в прокурорском надзоре. Тут же оговаривался он, что всякая истина конкретна и потому закон-законом, но надо понимать ещЈ и конкретный момент, обстановку -- то, что требуется в данную минуту. И ещЈ особенно старался он ему открыть, что существует органическая взаимосвязь всех инстанций и всех ветвей государственного аппарата; и что поэтому, даже в глухой район приезжая с республиканскими полномочиями, он не должен заноситься, напротив -- должен чутко считаться с местными условиями и не идти без надобности вразрез местным практическим работникам, которые знают эти условия и требования лучше него; и если дали шофЈру пять лет, то значит в данном районе это требуется.
     Так они входили в тени корпусов и выходили из них, шли аллейками прямыми и кривыми, и вдоль реки, Юра слушал, слушал, но единственное что сказал:
     -- Ты не устал, папа? Может, опять посидим?
     Павел Николаевич, конечно, устал и перегрелся в пальто, и они снова сели на скамеечку в густых кустах -- но густы были только прутики, а всЈ сквозилось, потому что первые только ушки листиков выворачивались из почек. Солнце грело хорошо. Павел Николаевич был без очков всю прогулку, лицо отдыхало, глаза отдыхали. Он сожмурился и сидел так молча на солнце. Внизу, под обрывом, шумела река по-юрному. Павел Николаевич слушал еЈ, грелся и думал: как же приятно всЈ-таки возвращаться к жизни, твердо знать, что вот зазеленеет -- и ты будешь жить, и следующую весну тоже.
     Но надо было составить полную картину с Юрой. Взять себя в руки, не сердиться и тем его не отпугнуть. И отдохнув, попросил отец продолжать, ещЈ случаи рассказывать.
     Юра при всей своей заторможенности прекрасно понимал, за что отец будет его хвалить, а за что ругать. И следующий случай {275} рассказал такой, который Павел Николаевич не мог не одобрить. Но глаза он всЈ отводил, и отец почуял, что ещЈ какой-то случай тут кроется.
     -- Ты -- всЈ говори, ты говори -- всЈ! Ведь я кроме разумного совета ничего тебе дать не могу. Ведь я тебе -- добра желаю. Я хочу, чтоб ты не ошибался.
     Вздохнул Юра и рассказал такую историю. По ходу своей ревизии он должен был много просматривать старых судебных книг и документов, даже пятилетней давности. И стал замечать, что во многих местах, где должны были быть наклеены гербовые марки -- по рублю и по три, их не было. То есть, следы остались, что они там были, но -- сняты. Куда ж они могли деться? Стал Юра думать, стал копаться -- и на новых документах стал находить наклеенные марки, как будто уже подпорченные, чуть надорванные. И тогда он догадался, что кто-то из двух девушек -- Катя или Нина, имеющих доступ ко всем этим архивам, клеит старые вместо новых, а с клиентов берЈт деньги.
     -- Ну, скажи ты! -- только крякнул и руками всплеснул Павел Николаевич.-- Сколько же лазеек! Сколько лазеек обворовывать государство! И ведь не придумаешь сразу!
     Но Юра провЈл это расследование в тихости, никому ни слова. Он решил довести до конца -- кто ж из двух расхититель, и придумал для видимости поухаживать сперва за Катей, потом за Ниной. В кино сводил каждую и к каждой пошЈл домой: у кого найдЈт богатую обстановку, ковры -- та и воровка.
     -- Хорошо придумано! -- ладошами прихлопнул Павел Николаевич, заулыбался.-- Умно! И как будто развлечение, и дело делается. Молодец!
     Но обнаружил Юра, что и та, и другая, одна с родителями, другая с сестрЈнкой, жили скудно: не только ковров, но многого не было у них, без чего по Юриным понятиям просто удивительно, как они и жили. И он размышлял, и пошЈл рассказал всЈ их судье, но сразу же и просил: не давать этому законного хода, а просто внушить девушкам. Судья очень благодарил, что Юра предпочЈл закрыто решать: огласка и его подрывала. Вызвали они вдвоЈм одну девушку, потом другую и распекали часов по несколько. Призналась и та, и другая. В общем рубликов на сто в месяц каждая выколачивала.
     -- Надо было оформить, ах, надо было оформить! -так жалел Павел Николаевич, как будто сам прошляпил. Хотя судью подводить не стоило, это верно, тут Юра поступил тактично.-- По крайней мере компенсировать они должны были всЈ!
     Юра вовсе лениво к концу говорил. Он сам не мог понять смысла этого события. Когда он пошЈл к судье и предложил не открывать дела, он знал и чувствовал, что поступает великодушно, он перед собой гордился своим решением. Он воображал ту радость, которая охватит каждую из девушек после трудного признания, когда они будут ждать кары и вдруг прощены. И наперебой с судьЈю он стыдил их, выговаривал им, какой это позор, какая низость, что {276} они делали, и сам проникаясь своим строгим голосом, приводил им из своей двадцатитрЈхлетней жизни примеры известных ему честных людей, которые имеют все условия воровать, но не воруют. Юра хлестал девушек жестокими словами, зная, как потом эти слова будут окрашены прощением. Но вот их простили, девушки ушли -- однако во все последующие дни ничуть не сияли навстречу Юре, не только не подошли поблагодарить его за благородный поступок, но старались даже не замечать. Это поразило его, он не мог этого уразуметь! Сказать, что они не понимали, какой участи избегли,-- так работая при суде знали они всЈ хорошо. Он не выдержал, подошЈл к Нине, сам спросил, рада ли она. И ответила ему Нина: "Чего ж радоваться? Работу надо менять. На зарплату я не проживу". А Кате, которая собой была поприятнее, он предложил ещЈ раз сходить в кино. Ответила Катя: "Нет, я по-честному гуляю, я так не умею!"
     Вот с этой загадкой он и вернулся из командировки да и сейчас думал над ней. Неблагодарность девушек глубоко его задела. Он знал, что жизнь сложней, чем понимает еЈ прямолинейный прямодушный отец,-- но вот она оказывалась и ещЈ гораздо сложней. Что ж должен был Юра? -- не щадить их? Или ничего не говорить, не замечать этих переклеенных марок? Но для чего тогда вся его работа?
     Отец не спрашивал больше -- и Юра охотно помалкивал.
     Отец же по этой ещЈ одной историйке, пошедшей прахом из неумелых рук, окончательно вывел, что если с детства нет в человеке хребта, то и не будет. На родного сына сердиться трудно, а -- жаль его очень, досадно.
     Кажется, они пересидели, Павел Николаевич в ногах стал зябнуть да и очень уже тянуло лечь. Он дал себя поцеловать, отпустил Юру и пошЈл в палату.
     А в палате вЈлся оживлЈнный общий разговор. Главный оратор был, правда, без голоса: тот самый философ-доцент, представительный как министр, когда-то нахаживавший к ним в палату, а с тех пор прошедший операцию горла и на днях переведенный из хирургической в лучевую второго этажа. В горле, в самом заметном месте, впереди, у него была вставлена какая-то металлическая штучка вроде зажима пионерского галстука. Доцент это был воспитанный и располагающий человек, и Павел Николаевич всячески старался его не обидеть, не показать, как передЈргивает его эта пряжка в горле. Для того, чтобы говорить полуслышным голосом, философ всякий раз теперь накладывал на неЈ палец. Но говорить он любил, привык, и после операции пользовался возвращЈнной возможностью.
     Он стоял сейчас посреди палаты и глухо, но громче шЈпота, рассказывал о натащенных в дом гарнитурах, статуях, вазах, зеркалах каким-то бывшим крупным интендантом, сперва это всЈ навезшим из Европы, а потом докупавшим по комиссионным магазинам, на продавщице которого и женился.
     -- С сорока двух лет на пенсии. А лоб! -- дрова бы колоть. {277}
     Руку за полу шинели всунет и ходит как фельдмаршал. И сказать, что доволен жизнью? Нет, не доволен: грызЈт его, что в Кисловодске у его бывшего командующего армией дом -- из десяти комнат, истопник свой и две автомашины.
     Павел Николаевич нашЈл этот рассказ не смешным и неуместным.
     И Шулубин не смеялся. Он так на всех смотрел, будто ему спать не давали.
     -- Смешно-то смешно,-- отозвался Костоглотов из своего нижнего положения,-- а как...
     -- А вот когда? на днях фельетон был в областной газете,-- вспомнили в палате,-- построил особняк на казЈнные средства и разоблачЈн. Так что? Признал свою ошибку, сдал детскому учреждению -- и ему поставили на вид, не судили.
     -- Товарищи! -- объяснил Русанов.-- Если он раскаялся, осознал и ещЈ передал детскому дому -- зачем же обязательно крайнюю меру?
     -- Смешно-то смешно,-- вытягивал своЈ Костоглотов,-- а как вы это всЈ философски объясните?
     Доцент развЈл одной рукой, другую держал на горле:
     -- Остатки буржуазного сознания.
     -- Почему это -- буржуазного? -- ворчал Костоглотов.
     -- Ну, а какого же? -- насторожился и Вадим. Сегодня у него как раз было настроение читать, так затевали склоку на всю палату.
     Костоглотов приподнялся из своего опущенного положения, подтянулся на подушку, чтоб лучше видеть и Вадима и всех.
     -- А такого, что это -- жадность человеческая, а не буржуазное сознание. И до буржуазии жадные были, и после буржуазии будут!
     Русанов ещЈ не лЈг. Сверху вниз, наставительно сказал Костоглотову:
     -- В таких случаях если покопаться -- всегда выяснится буржуазное соцпроисхождение.
     Костоглотов мотнул головой как отплюнулся:
     -- Да ерунда это всЈ -- соцпроисхождение!
     -- То есть -- как ерунда?! -- за бок схватился Павел Николаевич, кольнуло. Такой наглой выходки он даже от Оглоеда не ожидал.
     -- То есть -- как ерунда? -- в недоумении поднял чЈрные брови Вадим.
     -- Да так вот,-- ворчал Костоглотов, и ещЈ подтянулся, уже полусидел.-- Натолкали вам в голову.
     -- Что значит -- натолкали? Вы за свои слова -- отвечаете? -- пронзительно вскричал Русанов, откуда и силы взялись.
     -- Кому это -- вам? -- Вадим выровнял спину, но так же сидел с книжкой на ноге.-- Мы не роботы. Мы ничего на веру не принимаем.
     -- Кто это -- вы? -- оскалился Костоглотов. Косма у него висела. {278}
     -- Мы! Наше поколение.
     -- А чего ж соцпроисхождение приняли? Ведь это не марксизм -- а расизм.
     -- То есть ка-ак?! -- почти взревел Русанов.
     -- Вот та-ак! -- отрезал ему и Костоглотов.
     -- Слушайте! Слушайте! -- даже пошатнулся Русанов и движеньями рук всю комнату, всю палату сзывал сюда.-- Я прошу свидетелей! Я прошу свидетелей! Это -- идеологическая диверсия!!
     Тут Костоглотов живо спустил ноги с кровати, а двумя локтями с покачиванием показал Русанову один из самых неприличных жестов, ещЈ и выругался площадным словом, написанным на всех заборах:
     -- ... вам, а не идеологическая диверсия! Привыкли, ... иху мать, как человек с ними чуть не согласен -- так идеологическая диверсия!!
     ОбожжЈнный, оскорблЈнный этой бандитской наглостью, омерзительным жестом и руганью, Русанов задыхался и поправлял соскочившие очки. А Костоглотов орал на всю палату и даже в коридор (так что и Зоя в дверь заглянула):
     -- Что вы как знахарь кудахчете -- "соцпроисхождение, соцпроисхождение"? В двадцатые годы знаете как говорили? -- покажите ваши мозоли! А отчего ваши ручки такие белые да пухлые?
     -- Я работал, я работал! -- восклицал Русанов, но плохо видел обидчика, потому что не мог наладить очков.
     -- Ве-ерю! -- отвратительно мычал Костоглотов.-- Ве-ерю! Вы даже на одном субботнике сами бревно поднимали, только посередине становились! А я может быть сын купеческий, третьей гильдии, а всю жизнь вкалываю, и вот мои мозоли, смотрите! -- так я что, буржуй? Что у меня от папаши -- эритроциты другие? лейкоциты? Вот я и говорю, что ваш взгляд не классовый, а расовый. Вы -- расист!
     Тонко вскрикивал несправедливо оскорблЈнный Русанов, быстро возмущЈнно говорил что-то Вадим, но не поднимаясь, и философ укоризненно качал посадистой большой головой с холЈным зачЈсом -- да где уж было услышать его больной голос!
     Однако подобрался к Костоглотову вплотную и, пока тот воздуху набирал, успел ему нашептать:
     -- А вы знаете такое выражение -- "потомственный пролетарий"?
     -- Да хоть десять дедов у него будь пролетариев, но сам не работаешь -- не пролетарий! -- разорялся Костоглотов.-- Жадюга он, а не пролетарий! Он только и трясЈтся -- пенсию персональную получить, слышал я! -- И увидя, что Русанов рот раскрывает, лепил ему и лепил: -- Вы и любите-то не родину, а пенсию! Да пораньше, лет в сорок пять! А я вот ранен под Воронежем, и шиш имею да сапоги залатанные -- а родину люблю! Мне вот по бюллетеню за эти два месяца ничего не заплатят, а я всЈ равно родину люблю!
     И размахивал длинными руками, едва не достигая Русанова. Он {279} внезапно раздражился и вошЈл в клокотанье этого спора, как десятки раз входил в клокотанье тюремных споров, откуда и подскакивали к нему сейчас когда-то слышанные фразы и аргументы, может быть от людей уже не живых. У него вгорячах даже сдвинулось в представлении, и эта тесная замкнутая комната, набитая койками и людьми, была ему как камера, и потому он с лЈгкостью матюгался и готов был тут же и драться, если понадобится.
     И почувствовав это -- что Костоглотов сейчас и по лицу смажет, дорого не возьмЈт, под его яростью и напором Русанов сник и смолк. Но глаза у него были разозлЈнные догоряча.
     -- А мне не нужна пенсия! -- свободно докрикивал Костоглотов.-- У меня вот нет ни хрена -- и я горжусь этим! И не стремлюсь! И не хочу иметь большой зарплаты -- я еЈ презираю!
     -- Тш-ш! Тш-ш! -- останавливал его философ.-- Социализм предусматривает дифференцированную систему оплаты.
     -- Идите вы со своей дифференцированной! -- бушевал Костоглотов.-- Что ж, по пути к коммунизму привилегии одних перед другими должны увеличиваться, да? Значит, чтобы стать равными, надо сперва стать неравными, да? Диалектика, да?
     Он кричал, но от крика ему больно отзывалось повыше желудка, и это схватывало голос.
     Вадим несколько раз пробовал вмешаться, но так быстро откуда-то вытягивал и швырял Костоглотов всЈ новые и новые доводы как городошные палки, что и Вадим не успевал уворачиваться.
     -- Олег! -- пытался он его остановить.-- Олег! Легче всего критиковать ещЈ только становящееся общество. Но надо помнить, что ему пока только сорок лет, и того нет.
     -- Так и мне не больше! -- с быстротой откликнулся Костоглотов.-- И всегда будет меньше! Что ж мне поэтому -- всю жизнь молчать?
     Останавливая его рукой, прося пощады для своего больного горла, философ вышепетывал вразумительные фразы о разном вкладе в общественный продукт того, кто моет полы в клинике, и того, кто руководит здравоохранением.
     И на это б ещЈ Костоглотов что-нибудь бы рявкнул беспутное, но вдруг из своего дальнего дверного угла к ним полез Шулубин, о котором все и забыли. С неловкостью переставляя ноги, он брЈл к ним в своЈм располошенном неряшливом виде, с расхристанным халатом, как поднятый внезапно среди ночи. Все увидели -- и удивились. А он стал перед философом, поднял палец и в тишине спросил:
     -- А вы помните, что "Апрельские тезисы" обещали? Облздрав не должен получать больше вот этой Нэльки. И захромал к себе в угол.
     -- Ха-га! Ха-га! -- зарадовался Костоглотов неожиданной поддержке, выручил старик!
     Русанов сел и отвернулся: Костоглотова он больше видеть не мог. А отвратительного этого сыча из угла недаром Павел Николаевич {280} сразу не полюбил, ничего умней сказать не мог -- приравнять облздрав и поломойку!
     Все сразу рассыпались -- и не видел Костоглотов, с кем дальше ему спорить.
     Тут Вадим, так и не вставший с кровати, поманил его к себе, посадил и стал втолковывать без шума:
     -- У вас неправильная мерка, Олег. Вот в чЈм ваша ошибка: вы сравниваете с будущим идеалом, а вы сравните с теми язвами и гноем, которые представляла вся предшествующая история России до семнадцатого года.
     -- Я не жил, не знаю,-- зевнул Костоглотов.
     -- И жить не надо, легко узнать. Почитайте Салтыкова-Щедрина, других пособий и не потребуется.
     Костоглотов ещЈ раз зевнул, не давая себе спорить. Движениями лЈгких очень он намял себе желудок или опухоль, нельзя ему, значит, громко.
     -- Вы в армии не служили, Вадим?
     -- Нет, а что?
     -- Как это получилось?
     -- У нас в институте была высшая вневойсковая.
     -- А-а-а... А я семь лет служил. Сержантом. Называлась тогда наша армия Рабоче-Крестьянской. Командир отделения две десятки получал, а командир взвода -- шестьсот, понятно? А на фронте офицеры получали доппаЈк -- печенье, масло, консервы, и прятались от нас, когда ели, понятно? Потому что -- стыдно. И блиндажи мы им строили прежде, чем себе. Я сержантом был, повторяю.
     Вадим нахмурился.
     -- А -- к чему вы это говорите?
     -- А к тому, что-где тут буржуазное сознание? У кого?
     Да и без того Олег уже наговорил сегодня лишнего, почти на статью, но было какое-то горько-облегчЈнное состояние, что терять ему осталось мало.
     Опять он зевнул вслух и пошЈл на свою койку. И ещЈ зевнул. И ещЈ зевнул.
     От усталости ли? от болезни? Или от того, что все эти споры, переспоры, термины, ожесточенные и злые глаза внезапно представились ему чавканьем болотным, ни в какое сравнение не идущим с их болезнью, с их предстоянием перед смертью?
     А хотелось бы коснуться чего-нибудь совсем другого. Незыблемого.
     Но где оно такое есть -- не знал Олег.
     Сегодня утром получил он письмо от Кадминых. Доктор Николай Иванович отвечал ему, между прочим, откуда это -- "мягкое слово кость ломит". Какая-то была в России ещЈ в XV веке "Толковая палея" -- вроде рукописной книги, что ли. И там -- сказание о Китоврасе. (Николай Иванович всегда всю старину знал.) Жил Китоврас в пустыне дальней, а ходить мог только по прямой. Царь Соломон вызвал Китовраса к себе и обманом взял его на цепь, и повели его камни тесать. Но шЈл Китоврас только по {281} своей прямой, и когда его по Иерусалиму вели, то перед ним дома ломали -- очищали путь. И попался по дороге домик вдовы. Пустилась вдова плакать, умолять Китовраса не ломать еЈ домика убогого -- и что ж, умолила. Стал Китоврас изгибаться, тискаться, тискаться -- и ребро себе сломал. А дом -- целый оставил. И промолвил тогда: "мягкое слово кость ломит, а жестокое гнев вздвизает".
     И вот размышлял теперь Олег: этот Китов рас и эти писцы Пятнадцатого века -- насколько ж они люди были, а мы перед ними -- волки.
     Кто это теперь даст ребро себе сломать в ответ на мягкое слово?..
     Но ещЈ не с этого начиналось письмо Кадминых, Олег нашарил его на тумбочке. Они писали:
     "Дорогой Олег!
     Очень большое горе у нас.
     Убит Жук.
     Поселковый совет нанял двух охотников ходить и стрелять собак. Они по улицам шли и стреляли. Толика мы спрятали, а Жук вырвался и лаял на них. Всегда ведь боялся даже фотообъектива, такое у него было предчувствие! Застрелили его в глаз, он упал на краю арыка, свесясь туда головой. Когда мы подошли к нему -- он ещЈ дЈргался. Такое большое тело -- и дЈргался, страшно смотреть.
     И вы знаете, пусто стало в доме. И -- чувство вины перед Жуком: что мы не удержали его, не спрятали.
     Похоронили его в углу сада, близ беседки..."
     Олег лежал и представлял себе Жука. Но не убитого, не с кровоточащим глазом, не со свешенной в арык головой,-- а те две лапы и огромную добрую ласковую голову с большими ушами, которыми он заслонял окошко Олеговой халупы, когда приходил и звал открыть. -------- 30
     Доктор Орещенков за семьдесят пять лет жизни и полвека лечения больных не заработал каменных палат, но деревянный одноэтажный домик с садиком всЈ же купил, ещЈ в двадцатых годах. И с тех пор тут и жил. Домик стоял на одной из тихих улиц, не только с широким бульваром, но и просторными тротуарами, отводившими дома от улицы на добрых пятнадцать метров. На тротуарах ещЈ в прошлом веке принялись толстоствольные деревья, чьи верхи в летнее время сплошь сдвигались в зелЈную крышу, а каждого низ был обкопан, очищен и ограждЈн чугунной решЈточкой. В зной люди шли тут, не чувствуя жестокости солнца, и ещЈ рядом с тротуаром в канавке, обложенной плитками, бежала прохладная арычная вода. Эта дуговая улица окружала добротнейшую красивейшую часть города и сама была из лучших еЈ украшений. (Впрочем {282} ворчали в горсовете, что уж очень растянуты эти одноэтажные, не притиснутые друг ко другу дома, что дороги становятся коммуникации, и пора тут сносить и строить пятиэтажные.)
     Автобус не подходил близко к дому Орещенкова, и Людмила Афанасьевна шла пешком. Был очень тЈплый, сухой вечер, ещЈ не смеркалось, ещЈ видно было, как в первом нежном роспуске -- одни больше, другие меньше,-- деревья готовятся к ночи, а свечевидные тополя ещЈ нисколько не зелены. Но Донцова смотрела под ноги, не вверх. Не весела и условна была вся эта весна, и никак не известно, что будет с Людмилой Афанасьевной, пока все эти деревья распустят листья, выжелтят и сбросят. Да и прежде она всегда так была занята, что не выпадало ей остановиться, голову запрокинуть и прощуриться.
     В домике Орещенкова были рядом калитка и парадная дверь с медной ручкой, с бугровидными филЈнками, по-старинному. В таких домах такие немолодые двери чаще всего забиты, и идти надо через калитку. Но здесь не заросли травой и мхом две каменные ступеньки к двери, и по-прежнему была начищена медная дощечка с каллиграфической косой гравировкой: "Доктор Д. Т. Орещенков". И чашечка электрического звонка была не застаревшая.
     В неЈ Людмила Афанасьевна и нажала. Послышались шаги, дверь открыл сам Орещенков в поношенном, а когда-то хорошем, коричневом костюме и с расстЈгнутым воротом рубашки.
     -- А-а, Людочка,--лишь слегка поднимал он углы губ, но это уже означало у него самую широкую улыбку.-- Жду, входите, очень рад. Рад, хотя и не рад. По хорошему поводу вы бы старика не навестили.
     Она звонила ему, что просит разрешения прийти. Она могла бы и всю просьбу высказать по телефону, но это было бы невежливо. Сейчас она виновато убеждала его, что навестила б и без худого случая, а он не давал ей снять пальто самой.
     -- Позвольте, я ещЈ не развалина!
     Он повесил еЈ пальто на колок длинной полированной тЈмной вешалки, приЈмистой ко многим посетителям, и повЈл по гладко-окрашенным деревянным полам. Они обминули коридором лучшую светлую комнату дома, где стоял рояль с поднятым пюпитром, весЈлым от распахнутых нот, и где жила старшая внучка Орещенкова; перешли столовую, окна которой, заслонЈнные сухими сейчас плетями винограда, выходили во двор, и где стояла большая дорогая радиола; и так добрались до кабинета, вкруговую обнесенного книжными полками, со старинным тяжеловесным письменным столом, старым диваном и удобными креслами.
     -- Слушайте, Дормидонт Тихонович,-- сощуренными глазами провела Донцова по стенам.-- У вас книг, по-моему, ещЈ больше стало.
     -- Да нет,-- слегка покачал Орещенков большой литой головой.-- Подкупил я, правда, десятка два недавно, а знаете у кого? -- И смотрел чуть весело.-- У Азначеева. Он на пенсию перешел, ему видите ли, шестьдесят лет. И в этот день выяснилось, что никакой он {283} не рентгенолог, что никакой медицины он знать больше ни одного дня не хочет, что он -- исконный пчеловод и теперь будет только пчЈлами заниматься. Как это может быть, а? Если ты пчеловод -- что ж ты лучшие годы терял?.. Так, ну куда вы сядете, Людочка? -- спрашивал он седоватую бабушку Донцову. И сам же решил за неЈ: -- Вот в этом кресле вам будет очень удобно.
     -- Да я не собираюсь рассиживаться, Дормидонт Тихонович. Я на минутку,-- ещЈ возражала Донцова, но глубоко опустилась в это мягкое кресло и сразу почувствовала успокоение, и даже почти уверенность, что только лучшее из решений будет принято сейчас здесь. Бремя постоянной ответственности, бремя главенства и бремя выбора, который она должна была сделать со своей жизнью,-- всЈ снялось с еЈ плеч ещЈ у вешалки в коридоре и вот окончательно свалилось, когда она погрузилась в это кресло. С отдохновением она мягко прошлась глазами по кабинету, знакомому ей, и с умилением увидела старый мраморный умывальник в углу -- не раковину новую, а умывальник с подставным ведром, но всЈ закрыто и очень чисто.
     И посмотрела прямо на Орещенкова, радуясь, что он жив, что он есть и всю еЈ тревогу переймЈт на себя. Он ещЈ стоял. Он ровно стоял, склонности горбиться не было у него, всЈ та же твЈрдая постановка плеч, посадка головы. Он всегда выглядел так уверенно, будто, леча других, сам абсолютно не может заболеть. Со средины его подбородка стекала небольшая обстриженная серебряная струйка бороды. Он ещЈ не был лыс, не до конца даже сед, и полугладким пробором, кажется мало изменившимся за годы, лежали его волосы. А лицо у него было из тех, черты которых не движутся от чувств -- остаются ровны, на предназначенном месте. И только брови, вскинутые сводчатыми углами, ничтожными малыми перемещениями принимали на себя весь охват переживаемого.
     -- А уж меня, Людочка, извините, я -- за стол. Это пусть не будет официально. Просто я к месту присиделся.
     ЕщЈ бы не присидеться! Когда-то часто, каждый день, потом реже, но и теперь ещЈ всЈ-таки в этот кабинет приходили к нему больные и иногда сидели здесь подолгу за мучительным разговором, от которого зависело всЈ будущее. За извивами этого разговора почему-то на всю жизнь могли врезаться в память зелЈное сукно стола, окружЈнное тЈмно-коричневым дубовым обводом, или старинный разрезной деревянный нож, никелированная медицинская палочка (смотреть горло), чернильница под медной крышкой или крепчайший темно-бордовый остывший чай в стакане. Доктор сидел за своим столом, а то поднимался и прохаживался к умывальнику или книжной полке, когда надо было дать больному отдохнуть от его взгляда и подумать. Вообще же ровно-внимательные глаза доктора Орещенкова никогда без надобности не отводились в сторону, не потуплялись к столу и бумагам, они не теряли ни минуты, предоставленной смотреть на пациента или собеседника. Глаза эти были главным прибором, через который доктор Орещенков воспринимал больных и учеников и передавал им своЈ решение и волю. {284}
     Меж многих преследований, испытанных Дормидонтом Тихоновичем за свою жизнь: за революционерство в 902-м году (он и посидел тогда недельку в тюрьме с другими студентами); потом за то, что отец его покойный был священник; потом за то, что сам он в первой империалистической войне в царской армии был бригадным врачом, да не просто бригадным врачом, но, как установлено свидетелями, в момент панического отступления полка вскочил на лошадь, завернул полк и увлЈк его снова в эту империалистическую свалку, против немецких рабочих; -- меж всех этих преследований самое настойчивое и стискивающее было за то, что Орещенков упорно держался своего права вести частную врачебную практику, хотя она всЈ жесточе повсеместно запрещалась как источник предпринимательства и обогащения, как нетрудовая деятельность, на каждом шагу повседневно рождающая буржуазию. И на некоторые годы он должен был снять врачебную табличку и с порога отказывать всем больным, как бы ни просили они и как бы ни было им плохо -- потому что по соседству выставлялись добровольные и платные шпионы финотдела, да и сами больные не могли удержаться от рассказов -- и это грозило доктору потерей всякой работы, а то и жилья.
     А между тем именно правом частной практики он в своей деятельности дорожил более всего. Без этой гравированной дощечки на двери он жил как будто нелегально, как будто под чужим именем. Он принципиально не защищал ни кандидатской, ни докторской диссертаций, говоря, что диссертация ничуть не свидетельствует об успехах ежедневного лечения, что больному даже стеснительно, если его врач -- профессор, а за время, потраченное на диссертацию, лучше подхватить лишнее направление. Только в здешнем мединституте за тридцать лет Орещенков переработал и в терапевтической клинике, и в детской, и в хирургической, и в инфекционной, и в урологической и даже в глазной, и лишь после этого всего стал рентгенологом и онкологом. Пожимкой губ, всего лишь миллиметровой, выражал он своЈ мнение о "заслуженных деятелях науки". Он так высказывался, что если человека при жизни назвали деятелем, да ещЈ заслуженным,-- то это его конец: слава, которая уже мешает лечить, как слишком пышная одежда мешает двигаться. "Заслуженный деятель" идЈт со свитой -- и лишЈн права ошибиться, лишЈн права чего-нибудь не знать, даже лишЈн права задуматься; он может быть пресыщен, вял, или отстал и скрывает это -- а все ждут от него непременно чудес.
     Так, вот ничего этого не хотел себе Орещенков, а только медной дощечки на двери и звонка, доступного прохожему.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус


Смотрите также по произведению "Раковый корпус":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis