Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус

Раковый корпус [10/32]

  Скачать полное произведение

    -- Ну, хорошо,-- рассердился и Ефрем.-- Не кирчи, а сам поезжай и организуй там заготовку. Хочешь, государственную. Хочешь, кооперативную. А дорого пятнадцать рублей -- не заказывай.
     Это-то слабое место Русанов понимал. Он ненавидел спекулянтов, но сейчас, пока это новое лекарство будет апробировано Академией Медицинских Наук и пока кооперация среднерусских областей организует бесперебойную заготовку -- опухоль Павла Николаевича не ждала.
     Безголосый новичок с блокнотом, как корреспондент влиятельной газеты, почти лез на койку Костоглотова и сиплым шЈпотом добивался:
     -- А адресов заготовителей?.. адресов заготовителей в письме нет?
     И Павел Николаевич тоже приготовился записать адреса.
     Но Костоглотов почему-то не отвечал. Был в письме хоть один адрес или не было,-- только он не отвечал, а слез с подоконника и стал шарить под кроватью за сапогами. Вопреки всем больничным запретам он утаил их и держал для прогулок.
     А ДЈма спрятал в тумбочку рецепт и, ничего больше не добиваясь, укладывал свою ногу на койку поосторожнее. Таких больших денег у него не было и быть не могло.
     Помогала берЈза, да не всем. {106}
     Русанову было просто неудобно, что после стычки с Оглоедом -- уже не первой стычки за три дня, он теперь так явно заинтересован рассказом и вот зависел от адреса. И чтоб как-то умаслить Оглоеда, что ли, не умышленно, а невольно выдвигая то, что объединяло их, Павел Николаевич сказал вполне искренне:
     -- Да! Что может быть на свете хуже...-- (рака? но у него был не рак) -...этих... онкологических... и вообще рака!
     Но Костоглотова ничуть не тронула эта доверительность старшего и по возрасту, и по положению, и по опыту человека. Обматывая ногу рыжей портянкой, сохнувшей у него в обвой голенища, и натягивая отвратительный истрЈпанный кирзовый сапог с грубыми латками на сгибах, он ляпнул:
     -- Что хуже рака? Проказа!
     ТяжЈлое грозное слово своими сильными звуками прозвучало в комнате как залп.
     Павел Николаевич миролюбиво поморщился:
     -- Ну, как сказать? А почему, собственно, хуже? Процесс идЈт медленней.
     Костоглотов уставился тЈмным недоброжелательным взглядом в светлые очки и светлые глаза Павла Николаевича.
     -- Хуже тем, что вас ещЈ живого исключают из мира. Отрывают от родных, сажают за проволоку. Вы думаете, это легче, чем опухоль?
     Павлу Николаевичу не по себе стало в такой незащищЈнной близости от темно-горящего взгляда этого неотЈсанного неприличного человека.
     -- Ну, я хочу сказать -- вообще эти проклятые болезни... Любой культурный человек тут понял бы, что надо же сделать шаг навстречу. Но Оглоед ничего этого понять не мог. Он не оценил тактичности Павла Николаевича. Уже вставши во всю свою долговязость и надев грязно-серый бумазеевый просторный бабий халат, который почти спускался до сапог и был ему пальто для прогулок, он с самодовольством объявил, думая, что у него получается учЈно:
     -- Один философ сказал: если бы человек не болел, он не знал бы себе границ.
     Из кармана халата он вынул свЈрнутый армейский пояс в четыре пальца толщиной с пятиконечной звездой-пряжкой, опоясал им запахнутый халат, остерегаясь только перетянуть место опухоли. И, разминая жалкую дешЈвую папироску-гвоздик из тех, что гаснут, не догорев, пошЈл к выходу.
     Безголосый отступал перед Костоглотовым по проходу между койками и несмотря на всю свою банковско-министерскую наружность так умоляюще спрашивал, будто Костоглотов был прославленное светило онкологии, но навсегда уходил из этого здания:
     -- А скажите, примерно в скольких случаях из ста опухоль горла оказывается раком?
     -- В тридцати четырЈх,-- улыбнулся ему Костоглотов, *постооняя. {107}
     На крыльце за дверью не было никого.
     Олег счастливо вздохнул сырым холодным неподвижным воздухом и, не успевая им прочиститься, тут же зажЈг и папироску, без которой всЈ равно не хватало до полного счастья (хотя теперь уже не только Донцова, но и Масленников нашЈл в письме место упомянуть, что курить надо бросить).
     Было совсем безветренно и неморозно. В одном оконном отсвете видна была близкая лужа, вода в ней чернела безо льда. Было только пятое февраля -- а уже весна, непривычно. Туман -- не туман, лЈгкая мглица висела в воздухе -- настолько лЈгкая, что не застилала, а лишь смягчала, делала не такими резкими дальние светы фонарей и окон.
     Слева от Олега тесно уходили в высоту, выше крыши, четыре пирамидальных тополя, как четыре брата. С другой стороны стоял тополь одинокий, но раскидистый и в рост этим четырЈм. За ним сразу густели другие деревья, шЈл клин парка.
     НеограждЈнное каменное крыльцо Тринадцатого Корпуса спускалось несколькими ступеньками к покатой асфальтовой аллее, отграниченной с боков кустами живой изгороди невпродЈр. ВсЈ это было без листьев сейчас, но густотой заявляющее о жизни.
     Олег вышел гулять -- ходить по аллеям парка, ощущая с каждым наступом и размином ноги еЈ радость твердо идти, еЈ радость быть живой ногой неумершего человека. Но вид с крыльца остановил его, и он докуривал тут.
     Мягко светились нечастые фонари и окна противоположных корпусов. Уже никто почти не ходил по аллеям. И когда не было грохота сзади от близкой тут железной дороги, сюда достигал ровный шумок реки, быстрой горной реки, которая билась и пенилась внизу, за следующими корпусами, под обрывом.
     А ещЈ дальше, через обрыв, через реку, был другой парк, городской, и из того ли парка (хотя ведь холодно) или из открытых окон клуба доносилась танцевальная музыка духового оркестра. Была суббота -- и вот танцевали... Кто-то с кем-то танцевал...
     Олег был возбуждЈн -- тем, что так много говорил, и его слушали. Его перехватило и обвило ощущение внезапно вернувшейся жизни -- жизни, с которой ещЈ две недели назад он считал себя разочтЈнным навсегда. Правда, жизнь эта не обещала ему ничего того, что называли хорошим и о чЈм колотились люди этого большого города: ни квартиры, ни имущества, ни общественного успеха, ни денег, но -- другие самосущие радости, которых он не разучился ценить: право переступать по земле, не ожидая команды; право побыть одному; право смотреть на звЈзды, не заслеплЈнные фонарями зоны; право тушить на ночь свет и спать в темноте; право бросать письма в почтовый ящик; право отдыхать в воскресенье; право купаться в реке. Да много, много ещЈ было таких прав.
     Право разговаривать с женщинами.
     Все эти чудесные неисчислимые права возвращало ему выздоровление! {108}
     И он стоял, курил и наслаждался.
     Доносилась эта музыка из парка, Олег слышал еЈ -- но и не еЈ, а как будто ЧетвЈртую симфонию Чайковского, звучавшую в нЈм самом,-- неспокойное трудное начало этой симфонии, одну удивительную мелодию из этого начала. Ту мелодию (Олег истолковывал еЈ так), где герой, то ли вернувшись к жизни, то ли быв слепым и вот прозревающий,-- как будто нащупывает, скользит рукою по предметам или по дорогому лицу -- ощупывает и боится верить своему счастью: что предметы эти вправду есть, что глаза его начинают видеть. -------- 12
     Утром в воскресенье, торопливо одеваясь на работу, Зоя вспомнила, что Костоглотов просил непременно на следующее дежурство надеть то же самое серо-золотенькое платье, ворот которого за халатом он видел вечером, а хотел "взглянуть при дневном свете". Бескорыстные просьбы бывает приятно исполнить. Это платье подходило ей сегодня, потому что было полупраздничное, а она днЈм надеялась побездельничать, да и ждала, что Костоглотов придЈт еЈ развлекать.
     И на спеху переменив, она надела заказанное платье, несколькими ударами ладони надушила его, начесала чЈлку, но время уже было последнее, она натягивала пальто в дверях, и бабушка еле успела сунуть ей завтрак в карман.
     Было прохладное, но совсем уже не зимнее, сыроватое утро. В России в такую погоду выходят в плащах. Здесь же, на юге, другие представления о том, что холодно и жарко: в жару ещЈ ходят в шерстяных костюмах, пальто стараются раньше надеть и позже снять, а у кого есть шуба -- ждут не дождутся хоть нескольких морозных дней.
     Из ворот Зоя сразу увидела свой трамвай, квартал бежала за ним, вскочила последняя и, с задышкою, красная, осталась на задней площадке, где обвевало. Трамваи в городе все были медленные, громкие, на поворотах надрывно визжали о рельсы.
     И задышка и даже колотьЈ в груди были приятны в молодом теле, потому что они проходили сразу -- и ещЈ полней чувствовалось здоровье и праздничное настроение.
     Пока в институте каникулы, одна клиника -- три с половиной дежурства в неделю -- совсем ей казалось легко, отдых. Конечно, ещЈ легче было бы без дежурств, но Зоя уже привыкла к двойной тяжести: второй год она и училась и работала. Практика в клинике была небогатая, работала Зоя не из-за практики, а из-за денег: бабушкиной пенсии и на один хлеб не хватало, Зоина стипендия пролетала враз, отец не присылал никогда ничего, и Зоя не просила. У такого отца она не хотела одолжаться.
     Эти первые два дня каникул, после прошлого ночного дежурства, {109}
     Зоя не лежебочила, она с детства не привыкла. Прежде всего она села шить себе к весне блузку из крепжоржета, купленного ещЈ в декабрьскую получку (бабушка всегда говорила: готовь сани летом, а телегу зимой,-- и по той же пословице в магазинах лучшие летние товары можно было купить только зимой). Шила она на старом бабушкином "Зингере" (дотащили из Смоленска), а приЈмы шитья шли первые тоже от бабушки, но они были старомодны, и Зоя, что могла, быстрым глазом перехватывала у соседок, у знакомых, у тех, кто учился на курсах кройки и шитья, на которые у самой Зои времени не было никак. Блузку она в эти два дня не дошила, но зато обошла несколько мастерских химчистки и пристроила своЈ старое летнее пальто. ЕщЈ она ездила на рынок за картофелем и овощами, торговалась там, как жмот, и привезла в двух руках две тяжЈлые сумки (очереди в магазинах выстаивала бабушка, но тяжЈлого носить она не могла). И ещЈ сходила в баню. И только просто полежать-почитать у неЈ времени не осталось. А вчера вечером с однокурсницей Ритой они ходили в дом культуры на танцы.
     Зое хотелось бы чего-нибудь поздоровей и посвежей, чем эти клубы. Но не было таких обычаев, домов, вечеров, где можно было б ещЈ знакомиться с молодыми людьми, кроме клубов. На их курсе и на факультете девчЈнок было много русских, а мальчики почти одни узбеки. И потому на институтские вечера не тянуло.
     Этот дом культуры, куда они пошли с Ритой, был просторный, чистый, хорошо натопленный, мраморные колонны и лестница, высоченные зеркала с бронзовыми обкладками -- видишь себя издали-издали, когда идЈшь или танцуешь, и очень дорогие удобные кресла (только их держали под чехлами и запрещали в них садиться). Однако, с новогоднего вечера Зоя там не была, еЈ обидели там очень. Был бал-маскарад с премиями за лучшие костюмы, и Зоя сама себе сшила костюм обезьяны с великолепным хвостом. ВсЈ у неЈ было продумано -- и причЈска, и лЈгкий грим, и соотношение цветов, всЈ это было и смешно, и красиво, и почти верная была первая премия, хотя много конкуренток. Но перед самой раздачей призов какие-то грубые парни ножом отсекли еЈ хвост и из рук в руки. передали и спрятали. И Зоя заплакала -- не от тупости этих парней, а от того, что все вокруг стали смеяться, найдя выходку остроумной. Без хвоста костюм много потерял, да Зоя ещЈ и раскисла -- и никакой премии не получила.
     И вчера, ещЈ сердясь на клуб, она вошла в него с оскорблЈнным чувством. Но никто и ничто не напомнили ей случая с обезьяной. Народ был сборный -- и студенты разных институтов, и заводские. Зое и Рите не дали ни танца протанцевать друг с другом, разбили сейчас же, и три часа подряд они славно вертелись, качались и топтались под духовой оркестр. Тело просило этой разрядки, этих поворотов и движений, телу было хорошо. А говорили все кавалеры очень мало; если шутили, то, на Зоин вкус, глуповато. Потом Коля, конструктор-техник, пошЈл еЈ провожать. {110}
     По дороге разговаривали об индийских кинофильмах, о плаваньи; о чЈм-нибудь серьЈзном показалось бы смешно. Добрались до парадного, где потемней, и там целовались, а больше всего досталось Зоиным грудям, никому никогда не дающим покоя. Уж как он их обминал! и пробовал другие пути подобраться, Зое было томно, но вместе с тем возникло холодноватое ощущение, что она немножко теряет время, что в воскресенье рано вставать -- и она отправила его, и быстренько по старой лестнице взбежала наверх.
     Среди Зоиных подруг, а медичек особенно, была распространена та точка зрения, что от жизни надо спешить брать, и как можно раньше, и как можно полней. При таком общем потоке убеждЈнности оставаться на первом, на втором, наконец на третьем курсе чем-то вроде старой девы, с отличным знанием одной лишь теории, было совершенно невозможно. И Зоя -- прошла, прошла несколько раз с разными ребятами все эти степени приближения, когда разрешаешь больше и больше, и захват, и власть, и те пронозливые минуты, когда хоть дом бомби, нельзя было бы изменить положения; и те успокоенные вялые, когда подбираются с пола и со стульев разбросанные вещи одежды, которые никак нельзя было бы видеть им обоим вместе, а сейчас ничуть не удивительно, и ты деловито одеваешься при нЈм.
     К третьему курсу Зоя миновала разряд старых дев,-- а всЈ-таки оказалось это не тем. Не хватало во всЈм этом какого-то существенного продолжения, дающего устояние в жизни и саму жизнь.
     Зое было только двадцать три года, однако она уже порядочно видела и запомнила: долгую умоисступлЈнную эвакуацию из Смоленска сперва теплушками, потом баржей, потом опять теплушками; и почему-то особенно соседа по теплушке, который верЈвочкой отмерял полоску каждому на нарах и доказывал, что Зоина семья заняла два лишних сантиметра; голодную напряжЈнную жизнь здесь в годы войны, когда только и было разговоров, что о карточках и о ценах на чЈрном рынке; когда дядя Федя тайком воровал из тумбочки еЈ, Зоину, дольку хлеба; а теперь, в клинике,-- эти злонавязчивые раковые страдания, гиблые жизни, унылые рассказы больных и слезы.
     И перед всем этим прижимания, обнимания и дальше -- были только сладкими капельками в солЈном море жизни. До конца напиться ими было нельзя.
     Значило ли это, что надо непременно выходить замуж? что счастье -- в замужестве? Молодые люди, с которыми она знакомилась, танцевала и гуляла, все как один выявляли намерение погреться и унести ноги. Между собой они так говорили: -- "Я бы женился, да за один-за два вечера всегда могу найти. Зачем жениться?"
     Как при большом привозе на базар невозможно просить втрое -- невозможно становилось быть неприступной, когда все вокруг уступали. {111}
     Не помогала тут и регистрация, этому учил опыт Зоиной сменщицы медсестры украинки Марии: Мария доверилась регистрации, но через неделю муж всЈ равно еЈ бросил, уехал и канул. И она семь лет воспитывала ребЈнка одна, да ещЈ считалась замужней.
     Потому на вечеринках с вином, если дни у неЈ подходили опасные, Зоя держалась с оглядкой, как сапЈр между зарытых мин.
     И ближе был у Зои пример, чем Мария: Зоя видела дурную жизнь собственных отца и матери, как они то ссорились, то мирились, то разъезжались в разные города, то опять съезжались -- и так всю жизнь мучили друг друга. Повторить ошибку матери было для Зои всЈ равно, что выпить серной кислоты.
     Это тоже был тот случай, когда не помогала никакая регистрация.
     В своЈм теле, в соотношении его частей, и в своЈм характере тоже, и в своЈм понимании всей жизни целиком, Зоя ощущала равновесие и гармонию. И только в духе этой гармонии могло состояться всякое расширение еЈ жизни.
     И тот, кто в паузах между проползанием рук по еЈ телу говорил ей неумные, пошлые вещи или почти повторял из кинофильмов, как вчерашний Коля, уже сразу разрушал гармонию и не мог ей по-настоящему нравиться.
     Так, потряхиваемая трамваем, на задней площадке, где кондукторша громко обличала какого-то молодого человека, не купившего билет (а он слушал и не покупал), Зоя достояла до конца. Трамвай начал делать круг, по другую сторону круга уже толпились, его ожидая. Соскочил на ходу стыдимый молодой человек. Соскочил пацанЈнок. И Зоя тоже ловко соскочила на ходу, потому что отсюда было короче.
     И была уже одна минута девятого, и Зоя припустила бежать по извилистой асфальтовой дорожке медгородка. Как сестре, бежать ей было нельзя, но как студентке -- вполне простительно.
     Пока она добежала до ракового корпуса, пальто сняла, халат надела и поднялась наверх -- было уже десять минут девятого, и не сдобровать бы ей, если б дежурство сдавала Олимпиада Владиславовна; Мария б тоже ей с недобрым выражением выговорила за десять минут как за полсмены. Но к счастью дежурил перед ней студент же Тургун, кара-калпак, который и вообще был снисходителен, а к ней особенно. Он хотел в наказание хлопнуть еЈ пониже спины, но она не далась, оба смеялись, и она же ещЈ сама подтолкнула его по лестнице.
     Студент-студент, но как национальный кадр, он уже получил назначение главврачом сельской больницы, и так несолидно мог вести себя только последние вольные месяцы.
     Осталась Зое от Тургуна тетрадь назначений да ещЈ особое задание от старшей сестры Миты. В воскресенье не было обходов, сокращались процедуры, не было больных после трансфузии, добавлялась, правда, забота, чтобы родственники не лезли в палаты без разрешения дежурного врача,-- и вот Мита перекладывала {112} на дежурящих днЈм в воскресенье часть своей бесконечной статистической работы, которую она не могла успеть сделать.
     Сегодня это была обработка толстой пачки больничных карт за декабрь минувшего 1954 года. Вытянув кругло губы, как бы для свиста, Зоя со щЈлком пропускала пальцем по углам этих карточек, соображая, сколько ж их тут штук и останется ли время ей повышивать,-- как почувствовала рядом высокую тень. Зоя неудивлЈнно повернула голову и увидела Костоглотова. Он был чисто выбрит, почти причЈсан, и только шрам на подбородке, как всегда, напоминал о разбойном происхождении.
     -- Доброе утро, Зоенька,-- сказал он совсем по-джентльменски.
     -- Доброе утро,-- качнула она головой, будто чем-то недовольная или в чЈм-то сомневаясь, а на самом деле -- просто так. Он смотрел на неЈ темно-карими глазищами.
     -- Но я не вижу -- выполнили вы мою просьбу или нет?
     -- Какую просьбу? -- с удивлением нахмурилась Зоя (это у неЈ всегда хорошо получалось).
     -- Вы не помните? А я на эту просьбу -- загадал.
     -- Вы брали у меня патанатомию -- вот это я хорошо помню.
     -- И я вам еЈ сейчас верну. Спасибо.
     -- Разобрались?
     -- Мне кажется, что нужно -- всЈ понял.
     -- Я принесла вам вред? -- без игры спросила Зоя.-- Я раскаивалась.
     -- Нет-нет, Зоенька! -- в виде возражения он чуть коснулся еЈ руки.-- Наоборот, эта книга меня подбодрила. Вы просто золотце, что дали. Но...-- он смотрел на еЈ шею,--...верхнюю пуговичку халата -- расстегните пожалуйста.
     -- За-чем?? -- сильно удивилась Зоя (это у неЈ тоже очень хорошо получалось).-- Мне не жарко!
     -- Наоборот, вы -- вся красная.
     -- Да, в самом деле,-- рассмеялась она добродушно, ей и действительно хотелось отложить халат, она ещЈ не отпыхалась от бега и возни с Тургуном. И она отложила.
     Засветились золотинки в сером.
     Костоглотов посмотрел увеличенными глазами и сказал почти без голоса:
     -- Вот хорошо. Спасибо. Потом покажете больше?
     -- Смотря что вы загадали.
     -- Я скажу, только позже, ладно? Мы же сегодня побудем вместе?
     Зоя обвела глазами кругообразно, как кукла.
     -- Только если вы придЈте мне помогать. Я потому и запарилась, что у меня сегодня много работы.
     -- Если колоть живых людей иглами -- я не помощник.
     -- А если заниматься медстатистикой? Наводить тень на плетень?
     -- Статистику я уважаю. Когда она не засекречена. {113}
     -- Так приходите после завтрака,-- улыбнулась ему Зоя авансом за помощь.
     Уже разносили по палатам завтрак.
     ЕщЈ в пятницу утром, сменяясь с дежурства, заинтересованная ночным разговором, Зоя пошла и посмотрела карточку Костоглотова в регистратуре.
     Оказалось, что звали его Олег Филимонович (тяжеловесное отчество было под стать неприятной фамилии, а имя смягчало). Он был рождения 1920 года и при своих полных тридцати четырЈх годах действительно не женат, что довольно-таки невероятно, и действительно жил в каком-то Уш-Тереке. Родственников у него не было никаких (в онкодиспансере обязательно записывали адреса родственников). По специальности он был топограф, а работал землеустроителем.
     От всего этого не яснее стало, а только темней.
     Сегодня же в тетради назначений она прочла, что с пятницы ему стали делать ежедневно инъекции синэстрола по два кубика внутримышечно.
     Это должен был делать вечерний дежурный, значит сегодня -- не она. Но Зоя покрутила вытянутыми круглыми губами, как рыльцем.
     После завтрака Костоглотов принЈс учебник патанатомии и пришЈл помогать, но теперь Зоя бегала по палатам и разносила лекарства, которые надо было пить и глотать три и четыре раза в день.
     Наконец, они сели за еЈ столик. Зоя достала большой лист для черновой разграфки, куда надо было палочками переносить все сведения, стала объяснять (она и сама уже подзабыла, как тут надо) и графить, прикладывая большую тяжеловатую линейку.
     Вообще-то Зоя знала цену таким "помощникам" -- молодым людям и холостым мужчинам (да и женатым тоже): всякая такая помощь превращалась в зубоскальство, шуточки, ухаживание и ошибки в ведомости. Но Зоя шла на эти ошибки, потому что самое неизобретательное ухаживание всЈ-таки интереснее самой глубокомысленной ведомости. Зоя не против была продолжить сегодня игру, украшающую часы дежурства.
     Тем более еЈ изумило, что Костоглотов сразу оставил всякие особые поглядывания, и особый тон, быстро понял, что и как надо, и даже ей возвратно объяснил,-- и углубился в карточки, стал вычитывать нужное, а она ставила палочки в графы большой ведомости. "Невробластома...-- диктовал он,--...гипернефрома... саркома полости носа... опухоль спинного мозга..." И что ему было непонятно -- спрашивал.
     Надо было подсчитать, сколько за это время прошло каждого типа опухоли -- отдельно у мужчин, отдельно у женщин, отдельно по возрастным десятилетиям. Так же надо было обработать типы применЈнных лечений и объЈмы их. И опять-таки по всем разделам надо было провести пять возможных исходов: выздоровление, улучшение, без изменения, ухудшение и смерть. За этими пятью {114} исходами Зоин помощник стал следить особенно внимательно. Сразу замечалось, что почти нет полных выздоровлений, но и смертей тоже немного.
     -- Я вижу, здесь умирать не дают, выписывают вовремя,-- сказал Костоглотов.
     -- Ну, а как же быть, Олег, посудите сами.-- ("Олегом" она звала его в награду за работу. Он заметил, сразу взглянул.) -- Если видно, что помочь ему нельзя, и ему осталось только дожить последние недели или месяцы,-- зачем держать за ним койку? На койки очередь, ждут те, кого можно вылечить. И потом инкурабельные больные...
     -- Ин-какие?
     -- Неизлечимые... Очень плохо действуют своим видом и разговорами на тех, кого можно вылечить.
     Вот Олег сел за столик сестры -- и как бы шагнул в общественном положении и в осознании мира. Уже тот "он", которому нельзя помочь, тот "он", за которым не следует держать койку, те инкурабельные больные -- всЈ это был не он, Костоглотов. А с ним, Костоглотовым, уже так разговаривали, будто он не мог умереть, будто он был вполне курабельный. Этот прыжок из состояния в состояние, совершаемый так незаслуженно, по капризу внезапных обстоятельств, смутно напомнил ему что-то, но он сейчас не додумывал.
     -- Да, это всЈ логично. Но вот списали Азовкина. А вчера при мне выписали tomorbcordis, ничего ему не объяснив, ничего не сказав,-- и было ощущение, что я тоже участвую в обмане.
     Он сидел к Зое сейчас не той стороной, где шрам, и лицо его выглядело совсем не жестоким.
     Слаженно, в тех же дружеских отношениях, они работали дальше и прежде обеда кончили всЈ.
     ЕщЈ, правда, оставила Мита и вторую работу: переписывать лабораторные анализы на температурные листы больных, чтоб меньше было листов и легче подклеивать к истории болезни. Но жирно было бы ей это всЈ в одно воскресенье. И Зоя сказала:
     -- Ну, большое вам, большое спасибо, Олег Филимонович.
     -- Нет уж! Как начали, пожалуйста: Олег!
     -- Теперь после обеда вы отдохнЈте...
     -- Я никогда не отдыхаю.
     -- Но ведь вы же больной.
     -- Вот странно, Зоенька, вы только по лестнице поднимаетесь на дежурство, и я уже совершенно здоров!
     -- Ну, хорошо,-- уступила Зоя без труда.-- На этот раз приму вас в гостиной.
     И кивнула на комнату врачебных заседаний.
     Однако после обеда она опять разносила лекарства, и были срочные дела в большой женской. По противоположности с ущербностью и болезнями, окружавшими здесь еЈ, Зоя вслушивалась в себя, как сама она была чиста и здорова до последнего ноготочка и кожной клеточки. С особенной радостью она ощущала {115} свои дружные тугоподхваченные груди и как они наливались тяжестью, когда она наклонялась над койками больных, и как они подрагивали, когда она быстро шла.
     Наконец, дела проредились. Зоя велела санитарке сидеть тут у стола, не пускать посещающих в палаты и позвать еЈ, если что. Она прихватила вышивание, и Олег пошЈл за ней в комнату врачей.
     Это была светлая угловая комната с тремя окнами. Не то чтоб она была обставлена со свободным вкусом -- и рука бухгалтера и рука главного врача ясно чувствовались: два стоявших тут дивана были не какие-нибудь откидные, а совершенно официальные -- с высокими отвесными спинками, ломавшими шею, и зеркалами в спинках, куда можно было посмотреться разве только жирафе. И столы стояли по удручающему учрежденческому уставу: председательский массивный письменный стол, покрытый толстым органическим стеклом, и поперЈк ему, обязательной буквой Т -- длинный стол для заседающих. Но этот последний был застелен, как бы на самаркандский вкус, небесно-голубой плюшевой скатертью -- и небесный цвет этой скатерти сразу овеселял комнату. И ещЈ удобные креслица, не попавшие к столу, стояли прихотливой группкой, и это тоже делало комнату приятной.
     Ничто не напоминало тут больницу, кроме стенной газеты "Онколог", выпущенной к седьмому ноября.
     Зоя и Олег сели в удобные мягкие кресла в самой светлой части комнаты, где на подставках стояли вазоны с агавами, а за цельным большим стеклом главного окна ветвился и тянулся ещЈ выше дуб.
     Олег не просто сел -- он всем телом испытывал удобство этого кресла, как хорошо выгибается в нЈм спина и как плавно шея и голова ещЈ могут быть откинуты дальше.
     -- Что за роскошь! -- сказал он.-- Я не попирал такой роскоши... наверное, лет пятнадцать.
     (Если уж ему так нравится кресло, почему он себе такого не купил?)
     -- Итак -- что вы загадали? -- спросила Зоя с тем поворотом головы и тем выражением глаз, которые для этого подходили.
     Сейчас, когда они уединились в этой комнате и сели в эти кресла с единственной целью разговаривать,-- от одного слова, от тона, от взгляда зависело, пойдЈт ли разговор порхающий или тот, который взрезывает суть. Зоя вполне была готова к первому, но пришла она сюда, предчувствуя второй.
     И Олег не обманул. Со спинки кресла, не отрывая головы, он сказал торжественно -- в окно, выше неЈ:
     -- Я загадал... Поедет ли одна девушка с золотой чЈлкой... к нам на целину.
     И лишь теперь посмотрел на неЈ. Зоя выдержала взгляд:
     -- Но что там ждЈт эту девушку? Олег вздохнул: {116}
     -- Да я вам уже рассказывал. Веселого мало. Водопровода нет. Утюг на древесном огне. Лампа керосиновая. Пока мокро -- грязь, как подсохнет -- пыль. Хорошего никогда ничего не наденешь.
     Он не упускал перечислять дурного -- будто для того, чтобы не дать ей возможности пообещать! Если нельзя никогда хорошо одеться, то действительно -- что это за жизнь? Но, как ни удобно жить в большом городе, знала Зоя, то жить -- не с городом. И хотелось ей прежде не тот поселок представить, а этого человека понять.
     -- Я не пойму -- что в а с там держит?
     Олег рассмеялся:
     -- Министерство внутренних дел! -- что!
     Он все так же лежал головой на спинке, наслаждаясь.
     Зоя насторожилась.
     -- Я так и заподозрила. Но, позвольте, вы же.... русский?
     -- Да стопроцентный русак! Могу я иметь черные волосы?
     И поправил их.
     Зоя пожала плечами:
     -- Но тогда -- почему же вас?..
     Олег вздохнул:
     -- Эх, до чего же несведующая растет молодежь! Мы росли -- понятия не имели об уголовном кодексе, и что там есть за статьи, пункты, и как их можно трактовать р а с ш и р и т е л ь н о. А вы живете здесь, в центре этого всего края, и даже не знаете элементарного различия между ссыльно-поселенцем и административно-ссылным.
     -- А какая же?...
     -- Я -- административно-ссыльный. Я сослан не по националному признаку, а -- л и ч н о, как Олег Филимонович Костоглотов, понимаете? -- Он рассмеялся. -- "Личный почетный гражданин", которому не место среди честных граждан.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус


Смотрите также по произведению "Раковый корпус":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis