Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус

Раковый корпус [24/32]

  Скачать полное произведение

    Но задать их было некогда: во время обходов Лев Леонидович никого, кроме своих хирургических, не замечал, миновал лучевых как пустые места; в коридорах же и на лестнице он слегка отвечал всем, кто с ним здоровался, но лицо его никогда не было свободным от озабоченности, и всегда он спешил.
     А один раз о каком-то больном, который отпирался, а потом признался. Лев Леонидович со смехом сказал: "Раскололся-таки!" -- и ещЈ больше задел Олега. Потому что слово это в таком смысле знал и мог употребить не всякий человек.
     За последнее время Костоглотов меньше бродил по клинике, и ещЈ меньше случалось пересечений с главным хирургом. Но однажды выдалось, что на его глазах Лев Леонидович отпер дверь комнатЈшки рядом с операционной и вошЈл туда, значит заведомо был там один. И Костоглотов, постучав в стеклянную замазанную дверь, открыл еЈ.
     Лев Леонидович успел уже сесть на табуретку за единственный тут стол посреди комнаты, сесть боком, как не садятся надолго, но уже писал что-то.
     -- Да? -- поднял он голову, как будто и не удивясь, но и так же всЈ занято, обдумывая, что писать дальше.
     Всегда всем некогда! Целые жизни надо решать в одну минуту.
     -- Простите, Лев Леонидович,-- Костоглотов старался как можно вежливей, как только у него выходило.-- Я знаю: вам некогда. Но совершенно не у кого, кроме вас... Две минуты -- вы разрешите?
     Хирург кивнул. Он думал о своЈм, это видно.
     -- Вот мне дают курс гормонотерапии по поводу... инъекции синэстрола внутримышечно, в дозе... -- ПриЈм Костоглотова и гордость {263} его была в том, чтобы с врачами разговаривать на их языке и с их точностью -- этим претендуя, что и с ним будут говорить откровенно.-- Так вот меня интересует: действие гормонотерапии -- накопительно или нет?
     Дальше уже не от него зависели секунды, и он стоял молча, глядя на сидящего сверху и потому как бы горбясь при своей долговязости.
     Лев Леонидович наморщил лоб, переносясь.
     -- Да нет, считается, что не должно,-- ответил он. Но это не прозвучало окончательным.
     -- А я почему-то ощущаю, что -- накопительно,-- добивался Костоглотов, будто ему того хотелось или будто уже и Льву Леонидовичу не очень веря.
     -- Да нет, не должно,-- всЈ так же не категорично отвечал хирург, потому ли, что не его это была область или он так и не успел переключиться.
     -- Мне очень важно понять,-- Костоглотов смотрел и говорил так, будто он угрожал,-- после этого курса я совсем потеряю возможность... ну... относительно женщин?.. Или только на определЈнный период? Уйдут из моего тела эти введенные гормоны? или навсегда останутся?.. Или, может быть, через какой-то срок эту гормонотерапию можно переиграть -- встречными уколами?
     -- Нет, этого не советую. Нельзя.-- Лев Леонидович смотрел на чЈрнокосматого больного, но в основном видел его интересный шрам. Он представлял себе этот порез в свежем виде, как бы только что привезенный в хирургическое и что надо было бы делать.-- А зачем это вам? Не понимаю.
     -- Как не понимаете? -- Костоглотов не понимал, чего тут можно не понимать. Или просто, верный своему врачебному сословию, этот дельный человек тоже лишь склоняет больного к смирению? -- Не понимаете?
     Это уже выходило и за две минуты и за отношения врача с больным, но Лев Леонидович именно с той незаносчивостью, которую сразу заметил в нЈм Костоглотов, внезапно сказал как старому другу, пониженным неслужебным голосом:
     -- Слушайте, да неужели в бабах весь цвет жизни?.. Ведь это всЈ ужасно приедается... Только мешает выполнить что-нибудь серьЈзное.
     Он сказал вполне искренне, даже утомлЈнно. Он вспоминал, что в самую важную минуту жизни ему не хватило напряжения может быть именно из-за этой отвлекающей траты сил.
     Но не мог его понять Костоглотов! Олег не мог сейчас вообразить такое чувство приевшимся! Его голова качалась пусто влево и вправо, и пусто смотрели глаза:
     -- А у меня ничего более серьЈзного в жизни не осталось. Но нет, не был запланирован этот разговор распорядком онкологической клиники! -- не полагалось консультационных размышлений над смыслом жизни да ещЈ с врачом другого отделения! Заглянула и сразу вошла, не спрашивая, та маленькая хрупкая {264} хирургичка, на высоких каблучках, вся покачивающаяся при ходьбе. Она не останавливаясь прошла ко Льву Леонидовичу, очень близко, положила перед ним на стол лабораторный листок, сама прилегла к столу (Олегу издали казалось -- вплотную ко Льву Леонидовичу) и, никак его не называя, сказала:
     -- Слушайте, у Овдиенко десять тысяч лейкоцитов. Рассеянный рыжий дымок еЈ отвеявшихся волос парил перед самым лицом Льва Леонидовича.
     -- Ну и что ж?-пожал плечами Лев Леонидович.-- Это не говорит о хорошем лейкоцитозе. Просто у него воспалительный процесс, и надо будет подавить рентгенотерапией.
     Тогда она заговорила ещЈ и ещЈ (и, право же, плечиком просто прилегая к руке Льва Леонидовича!). Бумага, начатая Львом Леонидовичем, лежала втуне, перепрокинулось в пальцах бездействующее перо.
     Очевидно, Олегу нужно было выйти. Так на самом интересном месте прервался разговор, давно затаЈнный.
     Анжелина обернулась, удивляясь, зачем ещЈ Костоглотов тут, но повыше еЈ головы посмотрел и Лев Леонидович -- немножко с юмором. Что-то неназовимое было в его лице, отчего Костоглотов решился продолжать:
     -- А ещЈ, Лев Леонидович, я хотел вас спросить: слышали вы о берЈзовом грибе, о чаге?
     -- Да,-- подтвердил тот довольно охотно.
     -- А как вы к нему относитесь?
     -- Трудно сказать. Допускаю, что некоторые частные виды опухолей чувствительны к нему. Желудочные, например. В Москве сейчас с ним с ума сходят. Говорят, в радиусе двести километров весь гриб выбрали, в лесу не найдЈшь.
     Анжелина отклонилась от стола, взяла свою бумажку, и с выражением презрения, всЈ так же независимо (и очень приятно) покачиваясь на ходу, ушла.
     Ушла, но увы -- и первый разговор их уже был расстроен: сколько-то на вопрос было отвечено, а вернуться обсуждать, что же вносят женщины в жизнь, было неуместно.
     Однако этот легко-весЈлый взгляд, промелькнувший у Льва Леонидовича, эта очень неограждЈнная манера держаться, открывали Костоглотову задать и третий приготовленный вопрос, тоже не совсем пустячный.
     -- Лев Леонидович! Вы простите мою нескромность,-- косо тряхнул он головой.-- Если я ошибаюсь -- забудем. Вы... -- он тоже снизил голос и одним глазом прищурился,-- там, где вечно пляшут и поют -- вы... не были?
     Лев Леонидович оживился:
     -- Был.
     -- Да что вы! -- обрадовался Костоглотов. Вот когда они были в равных! -- И по какой же статье?
     -- Я -- не по статье. Я -- вольный был.
     -- Ах, во-ольный! -- разочаровался Костоглотов. {265}
     Нет, равенства не выходило.
     -- А -- по чему вы угадали? -- любопытствовал хирург.
     -- По одному словечку: "раскололся". Нет, кажется и "заначка" вы сказали.
     Лев Леонидович смеялся:
     -- И не отучишься.
     Равные-не равные, но уже было у них гораздо больше единства, чем только что.
     -- И долго там были? -- бесцеремонно спрашивал Костоглотов. Он даже распрямился, даже не выглядел дохло.
     -- Да годика три. После армии направили -- и не вырвешься. Он мог бы этого не добавлять. Но -- добавил. Вот служба! -- почЈтная, благородная, но почему порядочные люди считают нужным оправдываться в ней? Где-то всЈ-таки сидит в человеке этот неискоренимый индикатор.
     -- И -- кем же?
     -- Начальником санчасти.
     Ого! То же, что мадам Дубинская -- господин жизни и смерти. Но та бы не оправдывалась. А этот -- ушЈл.
     -- Так вы до войны успели мединститут кончить? -- цеплялся Костоглотов новыми вопросами как репейник. Ему это и не нужно было, а просто пересыльная привычка: в несколько минут, от хлопка до хлопка дверной кормушки, обозреть целую жизнь прохожего человека.-- Какого ж вы года?
     -- Нет, я после четвЈртого курса заурядврачом пошЈл, добровольно,-- поднялся Лев Леонидович от своей недописанной бумаги, заинтересованно подошЈл к Олегу и пальцами стал прокатывать, прощупывать его шрам.-- А это -- оттуда?
     -- Ум-гм.
     -- Хорошо заделали... Хорошо. ЗаключЈнный врач делал?
     -- Ум-гм.
     -- Фамилию не помните? Не Коряков?
     -- Не знаю, на пересылке было. А Коряков -- по какой статье сидел? -- уже цеплялся Олег и к Корякову, спеша и его выяснить.
     -- Он сидел за то, что отец его был -- полковник царской армии.
     Но тут вошла сестра с японскими глазами и белой короной -- звать Льва Леонидовича в перевязочную. (Первые перевязки своих операционных он смотрел всегда сам.)
     Костоглотов ссутулился опять и побрЈл по коридору.
     ЕщЈ одна биография -- пунктиром. Даже две. А остальное можно довообразить. Как по-разному туда приходят... Нет, не это, вот что: лежишь в палате, идЈшь по коридору, гуляешь по садику -- рядом с тобой, навстречу тебе человек как человек, и ни ему, ни тебе не приходит в голову остановить, сказать: "А ну-ка, лацкан отверни!" Так и есть, знак тайного ордена! -- был, касался, содействовал, знает! И -- сколько же их?! Но -- немота одолевает всякого. И -- ни о чЈм не догадаешься снаружи. Вот запрятано!
     Дикость какая! -- дожить до того, чтобы женщины казались помехой! {266}
     Неужели человек может так опуститься? Представить этого нельзя!
     А в общем -- радоваться, выходит, нечему. Не отрицал Лев Леонидович так настойчиво, чтоб ему можно было поверить.
     И понять надо было, что потеряно -- всЈ.
     ВсЈ...
     Как бы заменили Костоглотову вышку на пожизненное. Оставался он жить, только неизвестно -- зачем.
     Забыв, куда шЈл, он запнулся в нижнем коридоре и стоял бездельно.
     А из какой-то двери -- за три двери до него -- показался беленький халатик, очень переуженный в поясе, такой сразу знакомый.
     Вега!
     Шла сюда! Недалеко ей было по прямой, ну обогнуть две койки у стены. Но Олег не шЈл навстречу -- и была секунда, секунда, еще секунда -- подумать.
     С того обхода, три дня -- суха, деловита, ни взгляда дружбы.
     И сперва он думал -- чЈрт с ней, и он будет так же. Выяснять, да кланяться...
     Но -- жалко! Обидеть еЈ жалко. Да и себя жалко. Ну вот сейчас -- пройдут, как чужие, да?
     Он виноват? Это она виновата: обманула с уколами, зла ему желала. Это он мог еЈ не простить!
     Не глядя (но видя!), она поравнялась, и Олег, против намерения, сказал ей голосом как бы тихой просьбы:
     -- Вера Корнильевна...
     (Нелепый тон, но самому приятно.)
     Вот теперь она подняла холодные глаза, увидела его.
     (Нет, в самом деле, за что он только еЈ прощает?..)
     -- Вера Корнильевна... А вы не хотите... ещЈ мне крови перелить?
     (Как будто унижается, а всЈ равно приятно.)
     -- Вы же отбивались? -- всЈ с той же непрощающей строгостью смотрела она, но какая-то неуверенность продрогнула в еЈ глазах. Милых кофейных глазах.
     (Ладно, она по-своему и не виновата. И нельзя же в одной клинике так отчуждЈнно существовать.)
     -- А мне тогда понравилось. Я ещЈ хочу. Он улыбался. Шрам его при этом становился извилистей, но короче.
     (Сейчас -- простить еЈ, а уж потом когда-нибудь объясниться.) Что-то всЈ-таки шевельнулось в еЈ глазах, раскаяние какое-то.
     -- Завтра может быть привезут.
     Она ещЈ опиралась на какой-то невидимый столбик, но он нето плавился, нето подгибался под еЈ рукой.
     -- Только чтоб -- вы! обязательно -- вы! -- сердечно требовал Олег.-- Иначе я не дамся!
     От всего этого уклоняясь, стараясь не видеть дольше, она мотнула головой: {267}
     -- Это как выйдет.
     И прошла.
     Милая, всЈ равно милая.
     Только -- чего он тут добивался? ОбречЈнный на пожизненное -- чего он тут добивался?..
     Олег бестолково стоял в проходе, вспоминая -- куда ж это он шЈл.
     Да, вот куда! -- он шЈл ДЈмку проведать.
     Лежал ДЈмка в маленькой комнатушке на двоих, но второй выписался, а новый ждался завтра из операционной. Пока что был ДЈмка один.
     Уже неделя прошла -- и первым пламенем отпылала отрезанная нога. Операция уходила в прошлое, но нога по-прежнему жила и мучилась вся тут, как неотрезанная, и даже отдельно слышал ДЈмка каждый палец отнятой ноги.
     Обрадовался ДЈмка Олегу -- как брату старшему. Это и были его родственники -- друзья по прежней палате. ЕщЈ от каких-то женщин лежало на тумбочке, под салфеткой. А извне никто не мог ни прийти к нему, ни принести.
     ДЈмка лежал на спине, покоя ногу -- то, что осталось от ноги, короче бедра, и всю огромную бинтовую навязь. Но голова и руки его двигались свободно.
     -- Ну, здоров же, Олег! -- принял он Олегову руку.-- Ну, садись, рассказывай. Как там, в палате?
     Оставленная верхняя палата была для него привычным миром. Здесь, внизу, и сестры были другие, и санитарки не такие, и порядок не такой. И всЈ время перебранивались, кто что обязан и не обязан делать.
     -- Да что палата,-- смотрел Олег на обстрогавшееся, пожалчевшее ДЈмкино лицо. Как желобочками выхватили ему в щеках, обкатали и обострили надбровья, нос, подбородок.-- ВсЈ так же.
     -- Кадр там?
     -- Кадр там.
     -- А Вадим?
     -- С Вадимом неважно. Золота не достали. Метастазов боятся. ДЈмка повЈл лбом о Вадиме как о младшем:
     -- Бедняга.
     -- Так что, ДЈмка, перекрестись, что твою-то вовремя взяли.
     -- ЕщЈ и у меня метастазы могут быть.
     -- Ну, вряд ли.
     Кто что мог видеть? -- даже и врачи: проплыли или не проплыли эти губительные одинокие клеточки, лодки десантные во мраке? И причалили где?
     -- Рентген дают?
     -- Возят, на каталке.
     -- Тебе сейчас, друг, дорога ясная -- выздоравливать, осваивать костыль.
     -- Да нет, два придЈтся. Два.
     Уже всЈ обдумал сирота. И раньше он хмурился взросло, а теперь-то ещЈ повзрослел. {268}
     -- Где ж делать будут? Тут же?
     -- В ортопедическом.
     -- Бесплатно хоть?
     -- Да заявление написал. Платить мне -- чем же? Вздохнули -- с лЈгкой наклонностью ко вздоху у тех, кто год за годом ничего весЈлого не видит.
     -- Как же тебе на будущий год десятый кончить?
     -- Лопнуть надо кончить.
     -- А на что жить? К станку ведь не станешь.
     -- Инвалидность обещают. Не знаю -- второй группы, не знаю -- третьей.
     -- Третья -- это какая? -- Не ведал Костоглотов всех этих инвалидностей, как и всех гражданских законов.
     -- Самая такая. На хлеб будет, на сахар нет. Мужчина, всЈ обдумал ДЈмка. Топила, топила ему опухоль жизнь, а он выруливал на своЈ.
     -- И в университет?
     -- Надо постараться.
     -- На литературный?
     -- Ага.
     -- Слушай, ДЈмка, я тебе серьЈзно: сгубишься. Займись приЈмниками -- и покойно жить, и подшибать будешь.
     -- Ну их на фиг, приЈмники,-- шморгнул ДЈмка.-- Я правду люблю.
     -- Так вот приЈмники будешь чинить -- и правду будешь говорить, дура!
     Не сошлись. Толковали и ещЈ о том, о сЈм. Говорили и об Олеговых делах. Это тоже была в ДЈмке совсем не детская черта: интересоваться другими. Молодость занята бывает только собой. И Олег ему, как взрослому, рассказал о своЈм положении.
     -- Ох, хрено-ово... -- промычал ДЈмка.
     -- Пожалуй, ты ещЈ б со мной и не сменялся, а?
     -- Ч-ч-чЈрт его знает...
     В общем так выходило, что ДЈмке здесь с рентгеном да костылями околачиваться ещЈ месяца полтора, выпишут к маю.
     -- И куда ж первое пойдЈшь?
     -- В зоопарк сразу! -- ДЈмка повеселел. Об этом зоопарке он уже сколько раз Олегу говорил. Они стаивали рядом на крылечке диспансера, и ДЈмка с уверенностью показывал, где там, за рекою, за густыми деревьями, скрывался зоопарк. Сколько лет ДЈмка про разных зверей читал и по радио слышал -- а никогда своими глазами не видел ни лисы, ни медведя, ни уж, тем более, тигра и слона. В таких местах он жил, где ни зверинца не было, ни цирка, ни леса. И была его заветная мечта -- ходить и знакомиться со зверьми; и с возрастом она не ослаблялась. Чего-то особенного он от этой встречи ждал. В день, когда с грызущею ногою он приехал сюда ложиться в больницу, он первым делом в зоопарк и пошЈл, но там оказался выходной.-- Ты вот что, Олег! Ведь тебя, наверно, выпишут скоро? {269}
     Сгорбясь сидел Олег.
     -- Да наверно. Кровь не держит. Тошнота заела.
     -- Ну ты неужели в зоопарк не пойдЈшь?! -- ДЈмка допустить этого не мог, ДЈмка стал бы хуже об Олеге думать.
     -- Да пожалуй пойду.
     -- Нет, ты обязательно пойди! Я прошу тебя: пойди! И знаешь что -- напиши мне после этого открытку, а? Ну, что тебе стоит?.. А мне какая тут радость будет! Напишешь, кто сейчас из зверей есть, кто самый интересный, а? Я за месяц раньше знать буду! ПойдЈшь? Напишешь? Там и крокодилы, говорят, и львы!
     Обещал Олег.
     Он ушЈл (самому лечь), а ДЈмка один в маленькой комнате с закрытой дверью ещЈ долго не брал в руки книжки, смотрел в потолок, в окно смотрел и думал. В окно он ничего увидеть не мог -- оно было в лучевой решЈтке и выходило в заулок, к стене медгородка. И даже прямой солнечной полосы не было сейчас на стене, но и не пасмурно, а среднее пеленистое какое-то освещение -- от слегка затянутого, но и не закрытого солнца. Был наверно тот вялый весенний денЈк, не жаркий, не яркий, когда деятельно, но бесшумно совершается работа весны.
     Лежал ДЈмка неподвижно и думал о хорошем: как отрезанная нога постепенно перестанет чувствоваться; как он научится ходить на костылях быстро и ловко; каков выдастся этот день перед первым мая -- совсем летний, когда ДЈмка с утра и до вечернего поезда будет ходить по зоопарку; как у него теперь будет много времени, и он быстро и хорошо всЈ пройдЈт за среднюю школу и ещЈ много прочтЈт нужных упущенных книг. Уже окончательно не будет этих потерянных вечеров, когда ребята идут на танцплощадку, а ты мучаешься, не пойти ли и тебе, да не умеешь. Уже не будет. Зажигать лампу и заниматься. Тут в дверь стукнули.
     -- Войдите! -- сказал ДЈмка. (Это слово "войдите" он произносил с удовольствием. Никогда он ещЈ так не жил, чтоб к нему надо было стучать перед входом.)
     Дверь распахнулась рывком и впустила Асю.
     Ася вошла как ворвалась, как спеша очень, как от погони,-- но, притянув за собой дверь, так и осталась у дверного косяка, с одной рукой на ручке, другой держа отвороты халата.
     Совсем это была уже не та Ася, которая забежала "на три дня на исследование" и которую в тех же днях ждали на дорожках зимнего стадиона. Она повяла и поблекла, и даже волосы жЈлтые, которые не могли же так быстро измениться, сейчас побалтывались жалкенько.
     А халат был тот же -- гадкий, без пуговиц, сменивший много плеч и неизвестно, в каких котлах варенный. Сейчас он подобней приходился ей, чем раньше.
     Чуть подрагивая бровями, Ася смотрела на ДЈмку: сюда ли забежала? не бежать ли дальше?
     Но такая, побитая, уже не старше ДЈмки на класс, на три дальних {270} поездки и на знание всей жизни, Ася была ДЈмке совсем своя. Он обрадовался:
     -- Ася? Садись!.. Что ты?..
     За это время они болтали не раз, и ногу обсуждали (Ася твердо стояла -- не давать), и после операции она к нему два раза приходила, приносила яблоки и печенье. Как ни просты они были в самый первый вечер, но ещЈ проще и проще стали с тех пор. И не сразу, но рассказала и она ему откровенно, что за болезнь у неЈ: правая грудь болит, сгустки в ней какие-то нашли, лечат под рентгеном и ещЈ дают таблетки под язык.
     -- Садись, Ася! Садись!
     Она покинула дверь и протягивая за собой руку по стене, как бы тем держась или ощупывая, переступила к табуретке у ДЈмкиного изголовья.
     Села.
     Села -- и смотрела не ДЈмке в глаза, а мимо, в одеяло. Она не поворачивалась прямо на него, а он не мог извернуться.
     -- Ну, что с тобой? -- Доставалось ему быть старшим! На высоких подушках он откинул к ней голову -- одну голову только, а сам на спине.
     У неЈ губа задрожала, и веки захлопали.
     -- А-асенька! -- успел сказать ДЈмка (пожалев еЈ очень, а так бы не осмелел назвать Асенькой), и она тут же ткнулась в его подушку, голова к голове, и снопик волос защекотал ему ухо.
     -- Ну, Асенька! -- просил он и стал шарить по одеялу, искать еЈ руку, но не находил, не видел еЈ рук. А она ревела в подушку.
     -- Ну что же? Скажи -- что? Да он и догадывался почти.
     -- От-ре-жут!..
     И плакала, плакала. А потом застанывала:
     -- О-о-ой!
     Такого протяжного звука горя, как это страшное "о-о-ой!", не помнил ДЈмка!
     -- Да может ещЈ нет? -- уговаривал он.-- Да может обойдЈтся? Но чувствовал, что этого "о-о-ой" так не уговоришь. И плакала, и плакала ему в подушку. Мокрое он уже тут рядом ощущал.
     ДЈмка нашЈл еЈ руку и стал гладить:
     -- Асенька! Может обойдЈтся?
     -- Не-е-ет... На пятницу готовят...
     И тянула стон, как из ДЈмки душу вынимая.
     Не видел ДЈмка еЈ зарЈванного лица, а только волосы прядками лезли прямо в глаза. Мягкие такие, щекотенькие.
     Искал ДЈмка, как сказать, да не складывалось. И просто руку крепко-крепко ей сжимал, чтобы перестала. Жалко стало еЈ хуже, чем себя.
     -- За-чем-жить? -- выплакала она.-- За-чем?!
     На этот вопрос хоть что-то и вывел ДЈмка из своего смутного {271} опыта, но назвать бы точно не мог. Да если б и мог -- по стону Аси ни он, ни другой кто, ни другое что не могли еЈ убедить. Из еЈ опыта только и выходило: незачем теперь жить!
     -- Ком-му-я-теперь-буду-н-нуж-на?.. -- спотыкалась она безутешно.-- Ком-му?..
     И опять утыкалась в подушку, и ДЈмке щЈку тоже уже подмочило.
     -- Ну как,-- уговаривал он, всЈ сжимая и сжимая ей руку.-- Ты ж знаешь, как женятся... Взглядами сходятся... характерами...
     -- Какой там дурак любит за характер!?! -- взвилась она рассерженно, как лошадь взвивается с передних, и руку вырвала, и тут только увидел ДЈмка еЈ мокрое, и красное, и пятнистое, и жалкое, и сердитое лицо.-- Кому нужна одногрудая?! Кому?! В семнадцать лет! -- кричала она на него, во всЈм виноватого.
     И утешить-то он не умел впопад.
     -- Да как же я н а п л я ж пойду?! -- вскричала она, проколотая новой мыслью.-- На пляж!! Купаться как??! -- И еЈ штопором скрутило, сжевало, и куда-то от ДЈмки прочь и вниз, к полу, свалился корпус еЈ и голова, обхваченная руками.
     Невыносимо представились Асе купальники всех мод -- с бретельками и без бретелек, соединЈнные и из двух предметов, всех мод сегодняшних и всех грядущих, купальники оранжевые и голубые, малиновые и цвета морской волны, одноцветные и полосчатые, и с круговыми каЈмочками, неиспробованные, не осмотренные перед зеркалом -- все, которые никогда не будут ею куплены и никогда надеты! И именно эта сторона еЈ существования -- невозможность когда-нибудь ещЈ появиться на пляже -- представилась ей сейчас самой режущей, самой постыдной! Именно из-за этого теряло всякий смысл -- жить...
     А ДЈмка с высоких подушек бормотал что-то неумелое, неуместное:
     -- Знаешь, если тебя никто не возьмЈт... Ну, я понимаю, конечно, какой я теперь... А то я на тебе всегда женюсь охотно, это ты знай...
     -- Слушай, ДЈмка! -- укушенная новой мыслью, поднялась и развернулась к нему Ася и смотрела открытыми глазами, без слез.-- А ведь слушай; ты -- последний! Ты -- последний, кто ещЈ может увидеть еЈ и поцеловать! Уже никто никогда больше не поцелует! ДЈмка! Ну, хоть ты поцелуй! Хоть ты!
     Она раздЈрнула халат, да он сам уже не держался, и, снова кажется плача или стоня, оттянула свободный ворот сорочки -- и оттуда выдвинулась еЈ обречЈнная правенькая.
     Это заблистало как солнце, вступившее прямо сюда! Засияла, запылала вся палата! А румянце соска -- крупней, чем ДЈмка держал в представлении! -- выплыло перед ним, и глаза не выдерживали этой розовости!
     К его голове наклонила Ася совсем близко и держала так.
     -- Целуй! Целуй! -- ждала, требовала она.
     И вдыхая запазушное подаренное ему тепло, он стал тыкаться {272} как поросЈнок, благодарно и восхищЈнно, поспешными губами, во всю эту изгибистую, налитую над ним поверхность, хранящую свою постоянную форму, плавней и красивей которой ни нарисовать, ни вылепить.
     -- Ты -- будешь помнить?.. Ты будешь помнить, что она -- была? И -- какая была?..
     Асины слезы падали ему на стриженую голову. Она не убирала, не отводила, и он снова возвращался к румянцу и мягко делал губами так, как еЈ будущий ребЈнок с этой грудью уже не сделает никогда. Никто не входил, и он обцеловывал это нависшее над ним чудо.
     Сегодня -- чудо, а завтра -- в корзину.
    --------
    29
     Как только Юра вернулся из командировки, он приехал к отцу, часа на два сразу. Перед тем по телефону заказал Павел Николаевич, чтоб Юра привЈз тЈплые ботинки, пальто и шляпу: надоела мерзкая палата с дубинами на кроватях, с дурацкими разговорами, да и вестибюль опротивел не меньше, и хотя очень был Павел Николаевич слаб, его тянуло на свежий воздух.
     Так и сделали. Опухоль легко обернулась шарфиком. На аллеях медгородка никто не мог Русанова встретить, а если б и встретил, то в смешанной одежде не признал, и Павел Николаевич гулял без стеснения. Юра повЈл отца под руку, Павел Николаевич сильно на него опирался. Так было необычно переставлять и переставлять ноги по чистому сухому асфальту, а главное в этом уже чувствовался скорый возврат -- сперва для отдыха в любимую квартиру, потом и к любимой работе. Павел Николаевич изнурился не только от лечения, но ещЈ и от этого тупого больничного бездействия, от того, что он перестал быть нужным и важным сочленением в большом механизме, и вот ощущал как бы потерю всякой силы и значения. Хотелось уже скорее вернуться туда, где его любят и где без него не могут обойтись.
     За эту неделю и холод налетал, и дожди -- но с сегодняшнего дня опять повернуло к теплу. В тени зданий ещЈ было прохладно и земля сыра, а на солнышке так грело, что даже демисезонное пальто Павел Николаевич еле на себе нЈс и стал по одной пуговице расстЈгивать.
     Был особенно удобный случай поговорить рассудительно с сыном: сегодняшняя суббота считалась последним днЈм его командировки, и он не спешил на работу. Тем более не торопился Павел Николаевич. А положение с сыном было запущенное, едва ли не опасное, это чувствовало отцовское сердце. И сейчас, по приезде, совесть у сына была нечиста, он всЈ что-то глаза отводил, не смотрел на отца прямо. Этой манеры с детства не было у Юры, он рос прямодушный мальчик, она появилась в студенческие годы и именно в {273} обращении с отцом. Эта уклончивость или застенчивость раздражала Павла Николаевича, иногда он просто покрикивал: "А ну-ка голову выше!"
     Однако сегодня он решил удержаться от резкости, разговаривать только чутко. Он попросил рассказать подробно, чем же Юра проявил себя и прославил как представитель республиканского прокурорского надзора в тех дальних городках.
     Начал Юра рассказывать, один случай, другой, и всЈ так же отводил глаза.
     -- Ты говори, говори!
     Они сели посидеть на просохшей скамеечке, на солнце. Юра был в кожаной куртке и в тЈплой шерстяной кепке (фетровой шляпы нельзя было заставить его полюбить), вид у него был как будто и серьЈзный, и мужественный, но внутренняя слабинка губила всЈ.
     -- Ну, ещЈ был случай с шофЈром... -- сказал Юра, глядя в землю.
     -- Что же с шофЈром?
     -- Ехал шофЈр зимой и вЈз потребсоюзовские продукты. Семьдесят километров ехать, а посредине застал буран. ВсЈ занесло, колЈса не берут, мороз, и нет никого. И крутил буран больше суток. И вот он в кабине не выдержал, бросил машину, как была, с продуктами, и пошЈл искать ночлега. Утром стих буран, он вернулся с трактором, а ящика с макаронами не хватает одного.
     -- А экспедитор?
     -- ШофЈр и за экспедитора, так получилось, один ехал.
     -- Расхлябанность какая!
     -- Конечно.
     -- Вот он и поживился.
     -- Папа, слишком дорого бы ему этот ящик! -- Юра поднял всЈ-таки глаза. Нехорошее упрямое выражение появилось на его лице.-- За этот ящик он схлопотал себе пять лет. И были там ящики с водкой -- так целы.
     -- Нельзя быть, Юра, таким доверчивым и таким наивным. А кто ещЈ мог взять в пургу?
     -- Ну, на лошади может ехали, кто знает! К утру следов нет.
     -- Пусть и не сам -- так с поста ушЈл! Как это -- бросить государственное имущество и уйти?!
     Дело было несомненное, приговор -- кристальный, ещЈ и мало дали! -- и Павла Николаевича возбудило то, что сыну это не ясно и надо ему втолковывать. Вообще вялый, а когда глупость какую-нибудь доказывает -- упрямый становится, как осЈл.
     -- Папа, ну ты представь себе: буран, минус десять градусов, как ночевать ему в кабине? Ведь это -- смерть.
     -- Что значит смерть? А -- всякий часовой?
     -- Часового через два часа подменят.
     -- А если не подменят? А -- на фронте? В любую погоду люди стоят и умирают, но с поста не уходят! -- Павел Николаевич даже пальцем показал в ту сторону, где стоят и не уходят.-- Да ты подумай только, что ты говоришь! Если этого одного простить -- {274} все шофера начнут бросать машины, все начнут уходить с постов -- да всЈ государство растащат, неужели ты не понимаешь?
     Нет, Юра не понимал! -- по его молчанию видно было, что не понимал.
     -- Ну, хорошо, ну это твоЈ мальчишеское мнение, это юность твоя, ты мог кому-нибудь и сказать, но ты, надеюсь, документально этого не выразил?
     Пошевелил сын потресканными губами, пошевелил.
     -- Я... протест написал. Остановил действие приговора.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Раковый корпус


Смотрите также по произведению "Раковый корпус":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis