Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Шмелев И.С. / Лето Господне

Лето Господне [1/28]

  Скачать полное произведение

    Праздники - Радости - Скорби

     Два чувства дивно близки нам -
     В них обретает сердце пищу -
     Любовь к родному пепелищу,
     Любовь к отеческим гробам.
     А.С.Пушкин

     Наталье Николаевне и
     Ивану Александровичу
     Ильиным
     посвящаю

     Автор
     Праздники

    ВЕЛИКИЙ ПОСТ

    
    ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

     Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный,
    скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками,
    уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас
    Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель.
    Капает за окном - как плачет. Старый наш плотник - "филЈнщик" Горкин, сказал
    вчера, что масленица уйдет - заплачет. Вот и заплакала - кап... кап...
    кап... Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, назолоченый
    пряник "масленицы" - игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков,
    ни горок, - пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое
    все теперь, другое. Теперь уж "душа начнется", - Горкин вчера рассказывал, -
    "душу готовить надо". Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.
     - Косого ко мне позвать! - слышу я крик отца, сердитый.
     Отец не уехал по делам: особенный день сегодня, строгий, - редко кричит
    отец. Случилось что-нибудь важное. Но ведь он же его простил за пьянство,
    отпустил ему все грехи: вчера был прощеный день. И Василь-Василич простил
    всех нас, так и сказал в столовой на коленках - "всех прощаю!". Почему же
    кричит отец?
     Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу
    выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая
    моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается
    кислый пар, - священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный... -
    так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надомной
    колышет.
     - Вставай, милок, не нежься... - ласково говорит он мне, всовывая таз
    под полог. - Где она у тебя тут, масленица-жирнуха... мы ее выгоним. Пришел
    Пост - отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские
    певчие петь будут - "душе моя, душе моя" - заслушаешься.
     Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин совсем
    особенный, - тоже священный будто. Он еще до свету сходил в баню, попарился,
    надел все чистое, - чистый сегодня понедельник! - только казакинчик старый:
    сегодня все самое затрапезное наденут, так "по закону надо". И грех
    смеяться, и надо намаслить голову, как Горкин. Он теперь ест без масла, а
    голову надо, по закону, "для молитвы". Сияние от него идет, от седенькой
    бородки, совсем серебряной, от расчесанной головы. Я знаю, что он святой.
    Такие - угодники бывают. А лицо розовое, как у херувима, от чистоты. Я знаю,
    что он насушил себе черных сухариков с солью, и весь пост будет с ними пить
    чай - "за сахар".
     - А почему папаша сердитый... на Василь-Василича так?
     - А, грехи... - со вздохом говорит Горкин. - Тяжело тоже
    переламываться, теперь все строго, пост. Ну, и сердются. А ты держись, про
    душу думай. Такое время, все равно как последние дни пришли... по закону-то!
    Читай - "Господи-Владыко живота моего". Вот и будет весело.
     И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву.

    
     В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом. В передней, перед
    красноватой иконой Распятия, очень старой, от покойной прабабушки, которая
    ходила по старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, и теперь она
    будет негасимо гореть до Пасхи. Когда зажигает отец, - по субботам он сам
    зажигает все лампадки, - всегда напевает приятно-грустно: "Кресту Твоему
    поклоняемся, Владыко", и я напеваю за ним, чудесное:

     И свято-е... Воскресе-ние Твое
     Сла-а-вим!

     Радостное до слез бьется в моей душе и светит, от этих слов. И видится
    мне, за вереницею дней Поста, - Святое Воскресенье, в светах. Радостная
    молитвочка! Она ласковым счетом светит в эти грустные дни Поста.
     Мне начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо
    готовиться к той жизни, которая будет... где? Где-то, на небесах. Надо
    очистить душу от всех: грехов, и потому все кругом - другое. И что-то
    особенное около нас, невидимое и страшное. Горкин мне рассказал, что теперь
    - "такое, как душа расстается с телом". Они стерегут, чтобы ухватить душу, а
    душа трепещет и плачет - "увы мне, окаянная я!" Так и в ифимонах теперь
    читается.
     - Потому они чуют, что им конец подходит, Христос воскреснет! Потому и
    пост даден, чтобы к церкви держаться больше, Светлого Дня дождаться. И не
    помышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни...
    по-мни!.. - поокивает он так славно.
     В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест -
    по-мни.. по-мни... Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется
    - постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до
    самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в
    коконы, и даже единственная картина, - "Красавица на пиру", - закрыта
    простынею.
     Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал:
    "греховная и соблазнительная картинка!" Но отцу очень нравится - такой шик!
    Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то -
    "прянишниковская", как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит.
    Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже. Все домашние очень
    строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с
    продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам,
    но только страшно, Великий Пост: раскатишься - и сломаешь ногу. От
    "масленицы" нигде ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину
    отдали вчера на кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми
    пятнышками-щербинками, - великопостные. В передней стоят миски с желтыми
    солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой
    капустой, кислой, густо посыпанной анисом, - такая прелесть. Я хватаю
    щепотками, - как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост.
    Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут
    варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох,
    маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые
    баранки,"кресты" на Крестопоклонной... мороженая клюква с сахаром, заливные
    орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный,
    пастила рябиновая, постный сахар - лимонный, малиновый, с апельсинчиками
    внутри, халва... А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные
    пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам... а кутья с
    мармеладом в первую субботу, какое-то "коливо"! А миндальное молоко с белым
    киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а...великая кулебяка на
    Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с
    кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками... а моченые яблоки по
    воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая "рязань"... а "грешники", с
    конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели
    и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все
    такие скучные? Ведь все - другое, и много, так много радостного. Сегодня
    привезут первый лед и начнут набивать подвалы, - весь двор завалят. Поедем
    на "постный рынок", где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не
    был... Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:
     - Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу.
     Мне делается страшно. Я смотрю на Распятие. Мучается, Сын Божий! А
    Бог-то как же... как же Он допустил?..
     Чувствуется мне в этом великая тайна - Б о г.

    
     В кабинете кричит отец, стучит кулаком и топает. В такой-то день! Это
    он на Василь-Василича. А только вчера простил. Я боюсь войти в кабинет, он
    меня непременно выгонит, "сгоряча", - и притаиваюсь за дверью. Я вижу в
    щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею и затылок. На шее
    играют складочки, как гармонья, спина шатается, а огромные кулаки
    выкидываются назад, словно кого-то отгоняют, - злого духа? Должно быть, он и
    сейчас еще "подшофе".
     - Пьяная морда! - кричит отец, стуча кулаком по столу, на котором
    подпрыгивают со звоном груды денег. - И посейчас пьян?! В такой-то великий
    день! Грешу с вами, с чертями, прости, Господи! Публику чуть не убили на
    катаньи?! А где был болван-приказчик? Мешок с выручкой потерял... на триста
    целковых! Спасибо, старик-извозчик, Бога еще помнит привез... в ногах у него
    забыл?! Вон в деревню, расчет!..
     - Ни в одном глазе, будь-п-кой-ны-с... в баню ходил-парился... чистый
    понедельник-с... все в бане, с пяти часов, как полагается... -докладывает,
    нагибаясь, Василь-Василич и все отталкивает кого-то сзади. - Посчитайте...
    все сполна-с... хозяйское добро у меня... в огне не тонет, в воде не
    горит-с... чисто-начисто...
     - Чуть не изувечили публику! Пьяные, с гор катали? От квартального с
    Пресни записка мне... Чем это пахнет? Докладывай, как было.
     - За тыщу выручки-с, посчитайте. Билеты докажут, все цело. А так было.
    Я через квартального, правда... ошибся... ради хозяйского антиресу. К ночи
    пьяные навалились, - катай! маслену скатываем! Ну скатили дилижан, кричат -
    жоще! Восьмеро сели, а Антон Кудрявый на коньках не стоит, заморился с
    обеда, все катал... ну, выпивши маленько...
     - А ты, трезвый?
     - Как стеклышко, самого квартального на санках только прокатил, свежий
    был... А меня в плен взяли! А вот так-с. Навалились на меня с Таганки
    мясники... с блинами на горы приезжали, и с кульками... Очень я им
    пондравился...
     - Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври...
     - Забрали меня силом на дилижан, по-гнал нас Антошка... А они меня
    поперек держут, распорядиться не дозволяют. Лети-им с гор...не дай Бог...
    вижу, пропадать нам... Кричу - Антоша, пятками режь, задерживай! Стал
    сдерживать пятками, резать... да с ручки сорвался, под дилижан, а дилижан
    три раза перевернулся на всем лету, меня в это место... с кулак нажгло-с...
    А там, дураки, без моего глазу... другой дилижан выпустили с пьяными.
    Петрушка Глухой повел... ну, тоже маленько для проводов масленой не вовсе
    тверезый...В нас и ударило, восемь человек! Вышло сокрушение, да Бог уберег,
    в днище наше ударили, пробили, а народ только пораскидало... А там третий
    гонят, Васька не за свое дело взялся, да на полгоре свалил всех, одному ногу
    зацепило, сапог валеный, спасибо, уберег от полома. А то бы нас всех
    побило... лежали мы на льду, на самом на ходу... Ну, писарь квартальный стал
    пужать, протокол писать, а ему квартальный воспретил, смертоубийства не
    было! Ну, я писаря повел в листоран, а газетчик тут грозился пропечатать
    фамилию вашу...и ему солянки велел подать... и выпили-с! Для хозяйского
    антиресу-с. А квартальный велел в девять часов горы закрыть, по закону, под
    Великий Пост, чтобы было тихо и благородно... все веселения, чтобы для
    тишины.
     - Антошка с Глухим как, лежат?
     - Уж в бане парились, целы. Иван Иваныч фершал смотрел, велел тертого
    хрену под затылок. Уж капустки просят. Напужался был я, без памяти оба
    вчерась лежали, от... сотрясения-с! А я все уладил, поехал домой, да...
    голову мне поранило о дилижан, память пропала...один мешочек мелочи и
    забыл-с... да свой ведь извозчик-то, сорок лет ваше семейство знает!
     - Ступай... - упавшим голосом говорит отец. - Для такого дня
    расстроил... Говей тут с вами!.. Постой... Нарядов сегодня нет, прикажешь
    снег от сараев принять... двадцать возов льда после обеда пригнать с
    Москва-реки, по особому наряду, дашь по три гривенника. Мошенники! Вчера
    прощенье просил, а ни слова не доложил про скандал! Ступай с глаз долой.
     Василь-Василич видит меня, смотрит сонно и показывает руками, словно
    хочет сказать: "ну, ни за что!" Мне его жалко и стыдно за отца: в такой-то
    великий день, грех!
     Я долго стою и не решаюсь - войти? Скриплю дверью. Отец, в сером
    халате, скучный, - я вижу его нахмуренные брови, - считает, деньги. Считает
    быстро и ставит столбиками. Весь стол в серебре и меди. И окна в столбиках.
    Постукивают счеты, почокивают медяки и- звонко - серебро.
     - Тебе чего? - спрашивает он строго. - Не мешай. Возьми молитвенник,
    почитай. Ах, мошенники... Нечего тебе слонов продавать, учи молитвы!
     Так его все расстроило, что и не ущипнул за щечку.
     В мастерской лежат на стружках, у самой печки, Петр Глухой и Антон
    Кудрявый. Головы у них обложены листьями кислой капусты, -"от угара".
    Плотники, сходившие в баню, отдыхают, починяют полушубки и армяки. У окошка
    читает Горкин Евангелие, кричит на всю мастерскую, как дьячок. По складам
    читает. Слушают молча и не курят: запрещено на весь пост, от Горкина; могут
    идти на двор. Стряпуха, стараясь не шуметь и слушать, наминает в огромных
    чашках мурцовку-тюрю. Крепко воняет редькой и капустой. Полупудовые ковриги
    дымящегося хлеба лежат горой. Стоят ведерки с квасом и с огурцами. Черные
    часики стучат скучно. Горкин читает-плачет:
     - ..и вси... свя-тии... ангелы с Ним.
     Поднимается шершавая голова Антона, глядит на меня мутными глазами,
    глядит на ведро огурцов на лавке, прислушивается к напевному чтению святых
    слов... - и тихим, просящим, жалобным голосом говорит стряпухе:
     - Ох, кваску бы... огурчика бы...
     А Горкин, качая пальцем, читает уже строго:
     "Идите от Меня... в огонь вечный... уготованный диаволу и аггелам
    его!.."
     А часики, в тишине, - чи-чи-чи...
     Я тихо сижу и слушаю.

    
     После унылого обеда, в общем молчании, отец все еще расстроен, - я
    тоскливо хожу во дворе и ковыряю снег. На грибной рынок поедем только
    завтра, а к ефимонам рано. Василь-Василич тоже уныло ходит, расстроенный.
    Поковыряет снег, постоит. Говорят, и обедать не садился. Дрова поколет,
    сосульки метелкой посбивает... А то стоит и ломает ногти. Мне его очень
    жалко. Видит меня, берет лопаточку, смотрит на нее чего-то и отдает - ни
    слова.
     - А за что изругали! - уныло говорит он мне, смотря на крыши. - Расчет,
    говорят, бери... за тридцать-то лет! Я у Иван Иваныча еще служил, у
    дедушки... с мальчишек... Другие дома нажили, трактиры пооткрывали с ваших
    денег, а я вот... расчет! Ну, прощусь, в деревню поеду, служить ни у кого не
    стану. Ну, пусть им Господь простит...
     У меня перехватывает в горле от этих слов. За что?! и в такой-то день!
    Велено всех прощать, и вчера всех простили и Василь-Василича.
     - Василь-Василич! - слышу я крик отца и вижу, как отец, в пиджаке и
    шапке, быстро идет к сараю, где мы беседуем. - Так как же это, по билетным
    книжкам выходит выручки к тысяче, а денег на триста рублей больше? Что за
    чудеса?..
     - Какие есть - все ваши, а чудесов тут нет, - говорит в сторону, и
    строго, Василь-Василич. - Мне ваши деньги... у меня еще крест на шее!
     - А ты не серчай, чучело... Ты меня знаешь. Мало ли у человека
    неприятностей.
     - А так, что вчера ломились на горы, масленая... и задорные, не желают
    ждать... швыряли деньгами в кассыю, а билета не хотят... не воры мы,
    говорят! Ну, сбирали кто где. Я изо всех сумок повытряс. Ребята наши
    надежные... ну, пятерку пропили, может... только и всего. А я... я вашего
    добра... Вот у меня, вот вашего всего!.. - уже кричит Василь-Василич и враз
    вывертывает карманы куртки.
     Из одного кармана вылетает на снег надкусанный кусок черного хлеба, а
    из другого огрызок соленого огурца. Должно быть, не ожидал этого и сам
    Василь-Василич. Он нагибается, конфузливо подбирает и принимается сгребать
    снег. Я смотрю на отца. Лицо его как-то осветилось, глаза блеснули. Он
    быстро идет к Василь-Василичу, берет его за плечи и трясет сильно, очень
    сильно. А Василь-Василич, выпустив лопату, стоит спиной и молчит. Так и
    кончилось. Не сказали они ни слова. Отец быстро уходит. А Василь-Василич,
    помаргивая, кричит, как всегда, лихо:
     - Нечего проклажаться! Эй, робята... забирай лопаты, снег убирать...
    лед подвалят - некуда складывать!
     Выходят отдохнувшие после обеда плотники. Вышел Горкин, вышли и Антон с
    Глухим, потерлись снежком. И пошла ловкая работа. А Василь-Василич смотрел и
    медленно, очень довольный чем-то, дожевывал огурец и хлеб.
     - Постишься, Вася? - посмеиваясь, говорит Горкин. - Ну-ка покажи себя,
    лопаточкой-то... блинки-то повытрясем.
     Я смотрю, как взлетает снег, как отвозят его в корзинах к саду. Хрустят
    лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой и капустой.
     Начинают печально благовестить - помни... по-мни... - к ефимонам.
     - Пойдем-ка в церкву, Васильевские у нас сегодня поют, - говорит мне
    Горкин.
     Уходит приодеться. Иду и я. И слышу, как из окна сеней отец весело
    кличет:
     - Василь-Василич... зайди-ка на минутку, братец.
     Когда мы уходим со двора под призывающий благовест, Горкин мне говорит
    взволнованно, - дрожит у него голос:
     - Так и поступай, с папашеньки пример бери... не обижай никогда людей.
    А особливо, когда о душе надо... пещи. Василь-Василичу четвертной билет
    выдал для говенья... мне тоже четвертной, ни за что... десятникам по
    пятишне, а робятам по полтиннику, за снег. Так вот и обходись с людьми. Наши
    робята хо-рошие, они це-нют...
     Сумеречное небо, тающий липкий снег, призывающий благовест... Как это
    давно было! Теплый, словно весенний, ветерок... - я и теперь его слышу в
    сердце.

    
    ЕФИМОНЫ

     Я еду к ефимонам с Горкиным. Отец задержался дома, и Горкин будет за
    старосту. Ключи от свечного ящика у него в кармане, и он все позванивает
    ими: должно быть, ему приятно. Это первое мое стояние, и оттого мне немножко
    страшно. То были службы, а теперь уж пойдут стояния. Горкин молчит и все
    тяжело вздыхает, от грехов должно быть. Но какие же у него грехи? Он ведь
    совсем святой-старенький и сухой, как и все святые. И еще плотник, а из
    плотников много самых больших святых: и Сергий Преподобный был плотником, и
    святой Иосиф. Это самое святое дело.
     - Горкин,-спрашиваю его, - а почему стояния?
     - Стоять надо,- говорит он, поокивая мягко, как и все владимирцы. -
    Потому, как на Страшном Суду стоишь. И бойся! Потому - их-фимоиы.
     Их-фимоны... А у нас называют - ефимоны, а Марьюшка-кухарка говорит
    даже "филимоны", совсем смешно, будто выходит филин и лимоны. Но это грешно
    так думать. Я спрашиваю у Горкина, а почему же филимоны, Марьюшка говорит?
     - Один грех с тобой. Ну, какие тебе филимоны... Их-фимоны! Господне
    слово от древних век. Стояние - покаяние со слезьми. Ско-рбе-ние... Стой и
    шопчи: Боже, очисти мя, грешного! Господь тебя и очистит. И в землю
    кланяйся. Потому, их-фимоны!..
     Таинственные слова, священные. Что-то в них... Бог будто? Нравится мне
    и "яко кадило пред Тобою", и "непщевати вины о гресех", - это я выучил в
    молитвах. И еще - "жертва вечерняя", будто мы ужинаем в церкви, и с нами
    Бог. И еще - радостные слова: "чаю Воскресения мертвых"! Недавно я думал,
    что это там дают мертвым по воскресеньям чаю, и с булочками, как нам. Вот
    глупый! И еще нравится новое слово "целому-дрие", - будто звон слышится?
    Другие это слова, не наши: Божьи это слова.
     Их-фимоны, стояние.. как будто та жизнь подходит, небесная, где уже не
    мы, а души. Там - прабабушка Устинья, которая сорок лет не вкушала мяса и
    день и ночь молилась с кожаным ремешком по священной книге. Там и
    удивительные Мартын-плотник, и маляр Прокофий, которого хоронили на Крещенье
    в такой мороз, что он не оттает до самого Страшного Суда. И умерший недавно
    от скарлатины Васька, который на Рождестве Христа славил, и кривой сапожник
    Зола, певший стишок про Ирода,-много-много. И все мы туда приставимся, даже
    во всякий час! Потому и стояние, и ефимоны.
     И кругом уже все - такое. Серое небо, скучное. Оно стало как будто
    ниже, и все притихло: и дома стали ниже и притихли, и люди загрустили, идут,
    наклонивши голову, все в грехах. Даже веселый снег, вчера еще так
    хрустевший, вдруг почернел и мякнет, стал как толченые орехи, халва-халвой,-
    совсем его развезло на площади. Будто и снег стал грешный. По-другому
    каркают вороны, словно их что-то душит. Грехи душат? Вон, на березе за
    забором, так изгибает шею, будто гусак клюется.
     - Горкин, а вороны приставятся на Страшном Суде?
     Он говорит - это неизвестно. А как же на картинке, где Страшный Суд?..
    Там и звери, и птицы, и крокодилы, и разные киты-рыбы несут в зубах голых
    человеков, а Господь сидит у золотых весов, со всеми ангелами, и зеленые
    злые духи с вилами держат записи всех грехов. Эта картинка висит у Горкина
    на стене с иконками.
     - Пожалуй что и вся тварь воскреснет...-задумчиво говорит Горкин,-А за
    что же судить! Она-тварь неразумная, с нее взятки гладки. А ты не думай про
    глупости, не такое время, не помышляй.
     Не такое время, я это чувствую. Надо скорбеть и не помышлять. И вдруг -
    воздушные разноцветные шары! У Митриева трактира мотается с шарами парень,
    должно быть, пьяный, а белые половые его пихают. Он рвется в трактир с
    шарами, шары болтаются и трещат, а он ругается нехорошими словами, что надо
    чайку попить.
     - Хозяин выгнал за безобразие! - говорит Горкину половой.- Дни строгие,
    а он с масленой все прощается, шарашник. Гости обижаются, все черным
    словом...
     - За шары подавай..! - кричит парень ужасными словами.
     - Извощики спичкой ему прожгли. Не ходи безо времени, у нас строго.
     Подходит знакомый будочник и куда-то уводит парня.
     - Сажай его "под шары", Бочкин! Будут ему шары...- кричат половые
    вслед.
     - Пойдем уж... грехи с этим народом! - вздыхает Горкин, таща меня.- А
    хорошо, стро-го стало... блюдет наш Митрич. У него теперь и сахарку не
    подадут к парочке, а все с изюмчиком. И очень всем ндравится порядок. И
    машину на перву неделю запирает, и лампадки везде горят, афонское масло
    жгет, от Пантелемона. Так блюде-от..!
     И мне нравится, что блюдет. Мясные на площади закрыты. И Коровкин
    закрыл колбасную. Только рыбная Горностаева открыта, но никого народу. Стоят
    короба снетка, свесила хвост отмякшая сизая белуга, икра в окоренке красная,
    с воткнутою лопаточкой, коробочки с копчушкой. Но никто ничего не покупает,
    до субботы. От закусочных пахнет грибными щами, поджаренной картошкой с
    луком; в каменных противнях кисель гороховый, можно ломтями резать. С санных
    полков спускают пузатые бочки с подсолнечным и, черным маслом,
    хлюпают-бултыхают жестянки-маслососы,-пошла работа! Стелется вязкий
    дух,-теплым печеным хлебом. Хочется теплой корочки, но грех и думать.
     - Постой-ка,-приостанавливается Горкин на площади,- никак уж Базыкин
    гроб Жирнову-покойнику сготовил, народ-то смотрит? Пойдем поглядим, на
    мертвые дроги сейчас вздымать будут. Обязательно ему...
     Мы идем к гробовой и посудной лавке Базыкина. Я не люблю ее: всегда
    посередке гроб, и румяненький старичок Базыкин обивает его серебряным
    глазетом или лиловым плисом с белой крахмальной выпушкой из синевато-белого
    коленкора, шуршащего, как стружки. Она мне напоминает чем-то кружевную
    оборочку на кондитерских пирогах,- неприятно смотреть и страшно. Я не хочу
    идти, но Горкин тянет.
     В накопившейся с крыши луже стоит черная гробовая колесница, какая-то
    пустая, голая, запряженная черными, похоронными конями. Это не просто
    лошади, как у нас: это особенные кони, страшно худые и долгоногие, с
    голодными желтыми зубами и тонкой шеей, словно ненастоящие. Кажется мне, -
    постукивают в них кости.
     - Жирнову, что ли? - спрашивает у народа Горкин.
     - Ему-покойнику. От удара в банях помер, а вот уж и "дом" сготовили!
     Четверо оборванцев ставят на колесницу огромный гроб, "жирновский".
    Снизу он - как колода, темный, на искрасна-золоченых пятках, жирно сияет
    лаком, даже пахнет. На округлых его боках, между золочеными скобами, набиты
    херувимы из позлащенной жести, с раздутыми щеками в лаке, с уснувшими
    круглыми глазами. Крылья у них разрезаны и гнутся, и цепляют. Я смотрю на
    выпушку обивки, на шуршащие трубочки из коленкора, боюсь заглянуть
    вовнутрь... Вкладывают шумящую перинку, - через реденький коленкор сквозится
    сено,- жесткую мертвую подушку, поднимают подбитую атласом крышку и глухо
    хлопают в пустоту. Розовенький Базыкин суетится, подгибает крыло у херувима,
    накрывает суконцем, подтыкает, садится с краю и кричит Горкину:
     - Гробок-то! Сам когда-а еще у меня дубок пометил, царство ему
    небесное, а нам поминки!.. Ну, с Господом.
     В глазах у меня остаются херувимы с раздутыми щеками, бледные трубочки
    оборки... и стук пустоты в ушах. А благовест призывает - по-мни.. по-мни..
     - В Писании-то как верно- "человек, яко трава"... - говорит сокрушенно
    Горкин.- Еще утром вчера у нас с гор катался, Василь-Василич из уважения сам
    скатывал, а вот... Рабочие его рассказывали, свои блины вчера ел да
    поужинал-заговелся, на щи с головизной приналег, не воздержался... да
    кулебячки, да кваску кувшинчик... Встал в четыре часа, пошел в бани
    попариться для поста, Левон его и парил, у нас, в дворянских... А первый
    пар, знаешь, жесткий, ударяет. Посинел-посинел, пока цирульника привели,
    пиявки ставить, а уж он го-тов. Теперь уж там...

    
     Кажется мне, что последние дни приходят. Я тихо поднимаюсь по ступеням,
    и все поднимаются тихо-тихо, словно и они боятся. В ограде покашливают
    певчие, хлещутся нотами мальчишки. Я вижу толстого Ломшакова, который у нас
    обедал на Рождестве. Лицо у него стало еще желтее. Он сидит на выступе
    ограды, нагнув голову в серый шарф.
     - Уж постарайся, Сеня, "Помощника"-то,- ласково просит Горкин,- "И
    прославлю Его, Бог-Отца Моего" поворчи погуще.
     - Ладно, поворчу...- хрипит Ломшаков из живота и вынимает подковку с
    маком.- В больницу велят ложиться, душит... Октаву теперь Батырину отдали,
    он уж поведет орган-то, на "Господи Сил, помилуй нас". А на "душе моя" я
    трону, не беспокойся. А в Благовещенье на кулебячку не забудь позвать,
    напомни старосте...- хрипит Ломшаков, заглатывая подковку с маком.- С
    прошлого года вашу кулебячку помню.
     - Привел бы Господь дожить, а кулебячка будет. А дишканта не подгадят?
    Скажи, на грешники по пятаку дам.
     - А за виски?.. Ангелами воспрянут.
     В храме как-то особенно пустынно, тихо. Свечи с паникадил убрали, сняли
    с икон венки и ленты: к Пасхе все будет новое. Убрали и сукно с приступков,
    и коврики с амвона. Канун и аналои одеты в черное. И ризы на престоле
    -великопостные, черное с серебром. И на великом Распятии, до "адамовой
    головы",-серебряная лента с черным. Темно по углам и в сводах, редкие свечки
    теплятся. Старый дьячок читает пустынно-глухо, как в полусне. Стоят,
    преклонивши головы, вздыхают. Вижу я нашего плотника Захара, птичника
    Солодовкина, мясника Лощенова, Митриева - трактирщика, который блюдет, и
    многих, кого я знаю. И все преклонили голову, и все вздыхают. Слышится вздох
    и шепот - "о, Господи...". Захар стоит на коленях и беспрестанно кладет
    поклоны, стукается лбом в пол. Все в самом затрапезном, темном. Даже барышни
    не хихикают, и мальчишки стоят у амвона смирно, их не гоняют богаделки.
    Зачем уж теперь гонять, когда последние дни подходят! Горкин за свечным
    ящиком, а меня поставил к аналою и велел строго слушать. Батюшка пришел на
    середину церкви к аналою, тоже преклонив голову. Певчие начали чуть слышно,
    скорбно, словно душа вздыхает, -

     По-мо-щник и по-кро-ви-тель
     Бысть мне во спасе-ние...
     Сей мо-ой Бо-ог...

     И начались ефимоны, стояние.
     Я слушаю страшные слова: - "увы, окаянная моя душе", "конец
    приближается", "скверная моя, окаянная моя... душе-блудница... во тьме
    остави мя, окаянного!.."

     Помилуй мя, Бо-же- поми-луй мя!..

     Я слышу, как у батюшки в животе урчит, думаю о блинах, о головизне, о
    Жирнове. Может сейчас умереть и батюшка, как Жирнов, и я могу умереть, а
    Базыкин будет готовить гроб. "Боже, очисти мя, грешного!" Вспоминаю, что у
    меня мокнет горох в чашке, размок пожалуй... что на ужин будет пареный кочан
    капусты с луковой кашей и грибами, как всегда в Чистый Понедельник, а у
    Муравлятникова горячие баранки... "Боже, очисти мя, грешного!" Смотрю на
    диакона, на левом крылосе. Он сегодня не служит почему-то, стоит в рясе, с
    дьячками, и огромный его живот, кажется, еще раздулся. Я смотрю на его живот
    и думаю, сколько он съел блинов и какой для него гроб надо, когда помрет,
    побольше, чем для Жирнова даже. Пугаюсь, что так грешу-помышляю,- и падаю на
    колени, в страхе.

     Душе мо-я... ду-ше-е мо-я-ааа,
     Возстани, что спи-иши,
     Ко-нец при-бли-жа...аа-ется..

     Господи, приближается - Мне делается страшно. И всем страшно. Скорбно
    вздыхает батюшка, диакон опускается на колени, прикладывает к груди руку и
    стоит так, склонившись. Оглядываюсь - и вижу отца. Он стоит у Распятия. И
    мне уже не страшно: он здесь, со мной. И вдруг, ужасная мысль: умрет и он!..


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ]

/ Полные произведения / Шмелев И.С. / Лето Господне


Смотрите также по произведению "Лето Господне":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis