Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя

Виконт де Бражелон или десять лет спустя [90/123]

  Скачать полное произведение

    Арамис хмурился все больше и больше по мере того, как говорил узник.
     - Свет! - воскликнул тот. - У меня есть нечто лучшее, нежели свет, у меня есть солнце, друг, посещающий меня всякий день без разрешения коменданта, без сопровождающего тюремщика. Оно входит в окно, оно чертит в моей камере широкий и длинный прямоугольник, который начинается у окна и доходит до полога над моей кроватью, задевая его бахрому. Этот светящийся прямоугольник увеличивается с десяти часов до полудня и уменьшается с часу до трех, медленно, медленно, как если бы он, торопясь посетить меня, жалел расстаться со мною. И когда исчезает последний луч, я еще четыре часа наслаждаюсь солнечным светом. Разве этого не достаточно? Мне говорили, что есть несчастные, долбящие камень в каменоломнях, рудокопы, которые так и не видят солнца.
     Арамис вытер лоб.
     - Что касается звезд, на которые так приятно смотреть, то все они одинаковы и отличаются друг от друга лишь величиною и блеском. Мне посчастливилось: если бы вы не зажгли свечи, вы могли бы увидеть замечательную звезду, на которую перед вашим приходом я смотрел, лежа у себя на кровати.
     Арамис опустил глаза. Он чувствовал, что его захлестывают горькие волны этой сумрачной философии, представляющей собой религию заключенных.
     - Вот и все о цветах, о воздухе, свете и звездах, - сказал все так же спокойно молодой человек. - Остается прогулка? Но не гуляю ли я весь день в саду коменданта при хорошей погоде и здесь, когда идет дождь? На свежем воздухе, если жарко, и в тепле, когда на дворе холодно, в тепле, доставляемом мне камином. Поверьте мне, сударь, - добавил узник с выражением, не лишенным горечи, - люди дали мне все, на что может надеяться и чего может желать человек.
     - Люди, пусть будет так! - начал Арамис, поднимая голову. - Но бог? Мне кажется, вы забыли о боге.
     - Я действительно забыл бога, - по-прежнему бесстрастно произнес узник, - но зачем вы мне говорите об этом? Зачем говорить о боге с тем, кто находится в заточении?
     Арамис посмотрел в лицо этому странному юноше, в котором смирение мученика сочеталось с улыбкою атеиста.
     - Разве бог не в любой из окружающих вас вещей? - прошептал Арамис тоном упрека.
     - Скажите лучше - на поверхности каждой вещи, - твердо ответил юноша.
     - Пусть так! Но вернемся к началу нашего разговора.
     - Охотно.
     - Я ваш духовник.
     - Да.
     - Итак, в качестве того, кто исповедуется, вы должны говорить только правду.
     - Охотно буду говорить только правду.
     - Всякий узник совершил преступление, и именно за это его посадили в тюрьму. Какое же преступление совершено вами?
     - Вы уже спрашивали об этом, когда в первый раз посетили меня.
     - И вы уклонились тогда от ответа, как уклоняетесь от него и сегодня.
     - Почему же вы думали, что сегодня я пожелаю ответить?
     - Потому что сегодня я ваш духовник.
     - В таком случае, если вы так уж хотите знать, какое преступление я совершил, объясните мне, что называется преступлением. И так как я не знаю за собой ничего такого, в чем я мог бы себя упрекнуть, я говорю, что я не преступник.
     - Иногда человек - преступник в глазах сильных мира сего не потому, что он совершил преступление, а потому, что он знает о преступлениях, которые были совершены другими.
     Узник слушал с напряженным вниманием.
     - Да, - сказал он после непродолжительного молчания, - я понимаю вас. Да, да, сударь, вы правы. Может статься, что и я преступен в глазах сильных мира сего именно вследствие этого.
     - Ах, значит, вы знаете нечто подобное? - спросил Арамис, которому показалось, что он увидел на панцире если не настоящий изъян, то шов, соединяющий его в местах склепки.
     - Нет, я решительно ничего не знаю; впрочем, я иногда мучительно думаю, и в эти моменты я говорю себе...
     - Что же вы говорите?
     - Что если я буду думать дальше, то сойду с ума или, быть может, догадаюсь о многом.
     - И тогда? - нетерпеливо перебил Арамис.
     - Тогда я останавливаюсь.
     - Вы останавливаетесь?
     - Да, голова у меня делается тяжелой, мысли - печальными, и я чувствую, как меня охватывает тоска: я желаю...
     - Чего?
     - Я и сам не знаю. Ведь я не хочу позволить себе желать что-нибудь из того, чего у меня нет, ведь я вполне удовлетворен тем, что у меня есть.
     - Вы боитесь смерти? - взглянул ему в глаза Арамис с легким беспокойством.
     - Да, - ответил с улыбкой молодой человек.
     Арамис почувствовал холод этой улыбки и содрогнулся.
     - О, раз вы испытываете страх перед смертью, значит, вы знаете больше, чем говорите.
     - Но вы, - произнес в ответ узник, - вы, который заставили меня вызвать вас и, после того как я это сделал, приходите с обещанием раскрыть предо мною целые миры тайн, - почему ж вы молчите, тогда как говорю я один? И поскольку мы оба надели на себя маски, давайте либо оба останемся в них, либо оба их сбросим.
     Арамис почувствовал силу и справедливость этого рассуждения а подумал: "Я имею дело с человеком незаурядным".
     - Есть ли у вас честолюбие? - обратился он к узнику, не подготовив его к этому внезапному скачку мысли.
     - Что называется честолюбием?
     - Эго чувство, заставляющее человека желать большего, чем то, что у него есть.
     - Я говорил, сударь, что я доволен, но очень может быть, что я ошибаюсь. Я не знаю, что именно является честолюбием, но возможно, что оно есть у меня. Разъясните мне это, я охотно послушаю вас.
     - Честолюбец, - сказал Арамис, - это тот, кто жаждет возвыситься над своей судьбой.
     - Я нисколько не жажду возвыситься над моей судьбой, - уверенно заявил молодой человек, и эта уверенность еще раз привела в содроганье прелата.
     Юноша замолчал. Но по его горящим глазам, по морщинам, появившимся на его лбу, и сосредоточенной позе было видно, что он ожидал всего чего угодно, но меньше всего молчания. Арамис прервал это молчание.
     - При первом нашем свидании вы мне лгали, - упрекнул его Арамис.
     - Лгал! - вскричал молодой человек, вскакивая с кровати с таким выражением в голосе и с таким огнем гнева в глазах, что Арамис невольно попятился.
     - Я хотел сказать, - проговорил Арамис с поклоном, - что вы скрыли от меня некоторые обстоятельства вашего детства.
     - Тайны человека принадлежат ему одному, а не первому встречному, сударь.
     - Это правда, - сказал Арамис, кланяясь еще ниже, чем в первый раз, - это правда, простите меня; но неужели и сегодня я для вас все еще первый встречный? Умоляю вас, ответьте мне, монсеньер!
     Этот титул слегка смутил узника, но он, видимо, не удивился, что к нему обратились, назвав его монсеньером.
     - Я вас не знаю, сударь, - отвечал он.
     - О! Если бы я посмел, я приложился бы к вашей руке и поцеловал бы ее.
     Молодой человек сделал движение как бы с тем, чтобы протянуть Арамису руку, но молния, сверкнувшая в его взгляде, тотчас же погасла, и он отдернул назад свою холодную руку.
     - Целовать руку узника! - воскликнул он, покачав головой. - Зачем?
     - Почему вы сказали мне, - спросил Арамис, - что вы довольны своим пребыванием здесь? Почему сказали, что ничего не желаете и ни к чему не стремитесь? Почему, наконец, говоря все это, вы препятствуете мне быть, в свою очередь, искренним до конца?
     Та же молния уже в третий раз вспыхнула в глазах юноши; но так же, как и дважды пред тем, она тотчас же погасла.
     - Вы мне не верите? - сказал Арамис.
     - О нет, почему же, сударь?
     - По очень простой причине, ибо если вы знаете обо всем том, о чем должны знать, вам не следует доверяться кому бы то ни было.
     - В таком случае не удивляйтесь, что я не доверяюсь и вам, ведь вы подозреваете, что я знаю то, чего я не знаю.
     Арамиса восхитило столь энергичное сопротивление.
     - Вы приводите меня в отчаяние, монсеньер! - воскликнул он, ударяя рукою по креслу.
     - Я не понимаю вас, сударь.
     - Попытайтесь же, прошу вас, понять меня.
     Узник пристально посмотрел на Арамиса.
     - Мне кажется иногда, - продолжал последний, - что предо мной человек, которого я ищу... а затем...
     - А затем... этот человек исчезает, не так ли? - усмехнулся узник. - Ну что же, тем лучше!
     Арамис встал.
     - Мне решительно нечего сказать человеку, относящемуся ко мне с таким недоверием, как вы, монсеньер.
     - А мне, - отвечал тем же топом узник, - нечего сказать человеку, не желающему понять, что узнику следует опасаться всего на свете.
     - Даже своих старых друзей? О, это чрезмерная осторожность!
     - Своих старых друзей? Вы один из моих старых друзей, вы?
     - Подумайте, не припомните ли вы, что когда-то, в той самой деревне, где протекло ваше детство, вы видели...
     - Вам известно название этой деревни?
     - Нуази-ле-Сек, монсеньер, - твердо выговорил Арамис.
     - Продолжайте, - произнес молодой человек; ничто, однако, в его лице не выразило, подтверждает ли он сказанное прелатом или оспаривает.
     - Монсеньер, если вы упорно хотите продолжать эту игру, прекратим разговор. Я пришел с намерением сообщить вам о многом, это верно; но ведь и вы, со своей стороны, должны изъявить желание узнать это многое. Прежде чем говорить, прежде чем открыть вам столь важные тайны, которые я храню про себя, я нуждаюсь с вашей стороны если не в откровенности, то хотя бы в некоторой помощи, если не в доверии, то хотя бы в некоторой доле симпатии. А вы замкнулись в якобы полном незнании, и это останавливает меня... И вы поступаете так не потому, что вы правы; ведь как бы мало вы ни были осведомлены, каким бы равнодушным ни притворялись, от этого вы не перестаете быть тем, кто вы есть, и ничто, слышите ли, ничто не может этого изменить, монсеньер.
     - Обещаю терпеливо выслушать вас. Но мне кажется, что я имею право повторить тот вопрос, который я уже задавал вам: кто вы такой?
     - Помните ли - тому уж пятнадцать или, может быть, восемнадцать лет - как вы видели в Нуази-ле-Сек всадника, который приезжал вместе с дамой, одетой обычно в платье из черного шелка и с огненными лентами в волосах?
     - Да, однажды я спросил имя всадника, и мне ответили, что это аббат д'Эрбле. Я удивился, почему этот аббат имеет вид воина, и мне ответили, что в этом нет ничего удивительного, так как он - бывший мушкетер Людовика Тринадцатого.
     - Итак, - сказал Арамис, - бывший мушкетер, тогдашний аббат, нынешний ваннский епископ и ваш сегодняшний духовник, все они - я.
     - Да. Я узнал вас.
     - В таком случае, монсеньер, если вы это знаете, мне остается только добавить то, чего вы, пожалуй, не знаете: если бы о посещении этого места мушкетером, епископом и духовником узнал бы король сегодня вечером или завтра утром, тот, кто пренебрег всем, чтоб побывать у вас, увидел бы сверкающий топор палача в каземате еще темнее и потаеннее вашего.
     Выслушав эти произнесенные решительным тоном слова, молодой человек приподнялся на кровати и жадными глазами впился в лицо Арамиса. После этого узник, видимо, проникся доверием к своему посетителю.
     - Да, - прошептал он, - я помню, хорошо помню то время. Женщина, о которой вы говорите, один раз приезжала с вами и дважды с той женщиной...
     - С той женщиной, которая навещала вас каждый месяц?
     - Да.
     - Знаете ли вы, кто эта дама?
     Глаза узника заблестели, и он произнес:
     - Знаю; это была дама, близкая ко двору.
     - Хорошо ли вы ее помните?
     - О, мои воспоминания о ней очень отчетливы: видел я эту даму один раз с человеком лет сорока пяти, в другой раз с вами и с дамою в черном платье с лентам цвета пламени; потом я видел ее еще дважды, и оба раза с тою же дамою в черном. Эти четверо вместе с моим гувернером и старой Перонеттою, да моим тюремщиком, да комендантом - единственные, с кем я говорил в течение всей моей жизни, почти единственные, которых я видел за всю мою жизнь.
     - Выходит, что вы и там были в тюрьме?
     - Если здесь я в тюрьме, то там я был, можно сказать, на воле, хотя моя свобода и была основательно стеснена. Дом, в котором я безвыездно жил, обширный сад, окруженный стенами, за которые я не мог выйти, - таково было мое обиталище. Впрочем, вы его знаете, поскольку бывали в нем. В конце концов, привыкнув жить внутри этих стен, я никогда и не желал выйти за их пределы. Теперь вы понимаете, сударь, что, не повидав света, я не могу желать чего бы то ни было, и если вы хотите рассказать мне о чем-то, то знайте: вам придется давать мне на каждом шагу разъяснения.
     - Так я и сделаю, монсеньер, - сказал, кланяясь, Арамис, - ибо это мой долг.
     - Начнем с того, кто был моим гувернером?
     - Достойный дворянин и порядочный человек, монсеньер, - воспитатель вашего тела и вашей души. Разве вы были когда-нибудь недовольны им?
     - О нет, сударь, напротив. Но этот дворянин говорил мне не раз, что мой отец и моя мать умерли; лгал он или говорил правду?
     - Он против воли должен был следовать данным ему указаниям.
     - Значит, он лгал?
     - Только в одном. Ваш отец действительно умер.
     - А мать?
     - Она умерла для вас.
     - Но для других она жива и поныне, не так ли?
     - Да.
     - А я, - молодой человек устремил на Арамиса пристальный взгляд, - я обречен жить во мраке тюрьмы?
     - Увы, да.
     - И все потому, что мое присутствие в мире открыло бы великую тайну?
     - Да, великую тайну.
     - Мой враг, должно быть, очень силен, если смог запереть в Бастилии такого ребенка, каким был я ко времени моего заточения?
     - Да, это так.
     - Сильнее, чем моя мать?
     - Почему же?
     - Потому что моя мать защитила б меня.
     Арамис колебался.
     - Да, сильнее, чем ваша мать, монсеньер.
     - Если мою кормилицу и моего гувернера отняли у меня и я был так безжалостно разлучен с ними, значит ли это, что или я, или они представляли для моего врага большую опасность?
     - Да, опасность, от которой ваш враг избавился, устранив и кормилицу и дворянина, - спокойно сказал Арамис.
     - Устранив? Но как же?
     - Наиболее верным способом: они умерли.
     Молодой человек слегка побледнел; он провел дрожащей рукой по лицу.
     - От яда? - спросил он.
     - Да, от яда.
     Юноша на мгновенье задумался.
     - Поскольку оба эти ни в чем не повинные существа, единственная моя опора, были умерщвлены в один день, я заключаю, что мой враг очень жесток или что его принудила к этому крайняя необходимость; ведь и этот достойный во всех отношениях дворянин, и эта бедная женщина за всю свою жизнь не причинили ни одному человеку ни малейшего зла.
     - Да, монсеньер, у вас в роду царит суровая необходимость. И необходимость, к моему великому сожалению, заставляет меня подтвердить, что и дворянин и кормилица были действительно умерщвлены.
     - О, вы не сообщаете мне ничего нового, - нахмурился узник.
     - Неужели?
     - У меня были на этот счет подозрения.
     - Какие же?
     - Сейчас расскажу.
     В этот момент молодой человек, опершись на локти обеих рук, приблизил свое лицо вплотную к лицу Арамиса с выражением такого достоинства, самоотречения и даже отваги, что епископ почувствовал, как электрические искры энтузиазма поднимаются из его неспособного уже к бурным переживаниям сердца к голове, холодной как сталь.
     - Говорите же, монсеньер! Я уже открыл вам, что, беседуя с вами, подвергаю свою жизнь опасности, и как бы мало ни стоила эта жизнь, умоляю, примите ее, если она потребуется для спасения вашей.
     - Хорошо, - продолжал молодой человек, - я и в самом деле подозревал, что было совершено убийство моей кормилицы и моего гувернера...
     - Которого вы называли отцом.
     - Которого я называл отцом, хорошо зная при этом, что я - вовсе не его сын.
     - Что же заставило вас усомниться в этом?
     - Подобно тому, как вы чрезмерно почтительны для друга, так он был чрезмерно почтителен для отца.
     - Что до меня, то я отнюдь не намерен таиться, - сказал Арамис.
     Молодой человек кивнул головой.
     - Я не был, без сомнения, предназначен к тому, чтобы оставаться на веки вечные взаперти, и что меня убеждает в этом, теперь особенно, - так это забота, которую проявляли, чтобы сделать из меня по возможности безупречного светского кавалера. Приставленный ко мне дворянин научил меня всему, в чем был осведомлен сам: арифметике, начаткам геометрии, астрономии, фехтованию и верховой езде. По утрам я ежедневно фехтовал в нижней зале и ездил верхом по саду. И вот однажды - это произошло, по-видимому, в разгар лета, так как было исключительно жарко, - я заснул в этой зале. Ничто до этой поры не внушало мне подозрений, единственное, что удивляло меня, это - почтительность моего гувернера. Я жил как дети, как птицы небесные, как растения, жил солнцем и воздухом. Незадолго перед тем мне исполнилось пятнадцать лет.
     - Значит, тому уже восемь лет.
     - Да, приблизительно. Впрочем, я потерял счет годам.
     - Простите, но что же говорил вам гувернер, чтобы побуждать вас к труду?
     - Он говорил, что человек должен стремиться завоевать себе известное положение, в котором ему отказал при рождении бог. Он добавлял, что, будучи бедняком, сиротою, безродным, я могу рассчитывать лишь на себя самого и что никто никогда не интересовался моею особой и никогда не заинтересуется ею... Итак, я был в нижней зале, где перед тем фехтовал, и, устав от урока фехтования, я погрузился в дремоту. Мой гувернер находился у себя в комнате, в первом этаже, прямо надо мной. Вдруг до моего слуха донесся слабый крик гувернера. Потом он позвал мою кормилицу: "Перонетта, Перонетта!"
     - Да, я знаю, - сказал Арамис, - продолжайте ваш рассказ, монсеньер.
     - Она, должно быть, была в саду, так как дворян" и поспешно спустился с лестницы. Встревоженный его криком, я встал. Отворив из прихожей дверь, которая вела в сад, он снова несколько раз позвал Перонетту. Нижняя зала также выходила окнами в сад; правда, ставни были прикрыты. Однако я прильнул к окну и через щель в ставнях увидел, как мой гувернер подошел к большому колодцу, находившемуся почти под самыми окнами его кабинета. Он наклонился над краем колодца, заглянул в него, снова вскрикнул и испуганно замахал руками. Стоя за ставней, я мог не только видеть, я мог также слышать. И вот я увидел и услышал...
     - Продолжайте, монсеньер, продолжайте, прошу вас, - торопил юношу Арамис.
     - Перонетта прибежала назов гувернера. Он устремился навстречу ей, взял ее за руку и потащил за собой к колодцу. Затем, наклонившись над ним вместе с нею, он произнес:
     "Смотрите, смотрите, какое несчастье!"
     "Что с вами, успокойтесь! - говорила Перонетта, - в чем дело?"
     "Письмо, - кричал мой гувернер, - вы видите это письмо!" И он указал рукой на дно колодца.
     "Какое письмо? - спросила кормилица.
     "Письмо, которое вы там видите, это - последнее письмо королевы!"
     При этом слове я вздрогнул. Мой гувернер, который считался моим отцом, он, который беспрестанно учил меня скромности и смирению, - он в переписке с самой королевой!
     "Последнее письмо королевы! - воскликнула Перопетта, видимо пораженная не тем, что это письмо от королевы, а лишь тем, что оно оказалось на дне колодца. - Но как же оно попало туда?"
     "Случай, Перонетта, престранный случай! Входя к себе, я отворил дверь, и так как окно было тоже открыто, поднялся ветер; и вот я вижу бумагу, которая летит через комнату; я ее узнаю - это письмо королевы; крича во весь голос, я подбегаю к окну; бумага кружится в воздухе и мгновенно падает прямо в колодец".
     "Ну что ж, - сказала Перонетта, - если письмо упало в колодец, это все равно, что оно сожжено, и поскольку королева сжигает свои письма всякий раз, как приезжает сюда..."
     - Всякий раз, как приезжает сюда. Значит, женщина, приезжавшая каждый месяц, была королевой, - перебил сам себя узник.
     - Да, - кивнул головой Арамис.
     - "Конечно, конечно, - продолжал гувернер, - но в этом письме содержались инструкции; как же мне выполнять их теперь?"
     "Напишите немедленно королеве, расскажите ей все, как оно было в действительности, и она пришлет вам второе письмо взамен этого".
     "Написать королеве! Но она никогда не Поверит, что случилось такое необыкновенное происшествие, она решит, что я захотел оставить это письмо у себя, вместо того чтобы возвратить, подобно всем остальным; она решит, что я захотел использовать его как оружие, а кардинал Мазарини до такой степени... Этот итальянский дьявол способен на все, он способен при первом же мелькнувшем у него подозрении приказать, чтобы нас отравили".
     Арамис улыбнулся, чуть-чуть кивнув головой.
     - "Ведь вы знаете, Перонетта, до чего они недоверчивы, когда дело идет о Филиппе". Филипп-имя, которым меня называли, - прервал сам себя узник.
     "В таком случае раздумывать нечего, - сказала Перонетта, - нужно найти кого-нибудь, кто спустился бы в колодец".
     "Да, но тот, кто полезет вниз за бумагою, поднимаясь наверх, прочитает ее".
     "Ну что ж, раз так, найдем в деревне такого, кто не умеет читать, и вы сможете быть совершенно спокойны".
     "Допустим. Но тот, кто согласится спуститься в колодец, догадается, насколько важна бумага, ради которой мы рискуем человеческой жизнью. И все же, Перонетта, вы подали мне хорошую мысль; да, да... кто-то должен спуститься на дно, и этот кто-то буду я сам".
     Но, услышав его слова, Перонетта разразилась слезами и восклицаниями; она так настойчиво молила старого дворянина не делать этого, что в конце концов добилась от него обещания, что он отправится на поиски лестницы, достаточно длинной, чтобы можно было спуститься в колодец; что же до нее, Перонетты, то она немедленно пустится в путь и пойдет на ферму, где и отыщет какого-нибудь смелого парня, которому скажет, что в колодец упала драгоценность, завернутая в бумагу, и поскольку бумага, заметил мой гувернер, намокая, разворачивается в воде, для этого парня не будет ничего неожиданного, когда он найдет письмо в развернутом виде.
     "Впрочем, к этому времени чернила на письме, может быть, уже расплывутся", - вставила Перонетта.
     "Это не важно. Лишь бы оно снова оказалось в наших руках. Мы отдадим его королеве, и она убедится, что мы ее не обманывали; да и у кардинала не возникнет никаких подозрений, так что нам нечего будет бояться его".
     Приняв такое решение, они разошлись. Я прикрыл ставню, за которой стоял, и, видя, что мой гувернер собирается войти ко мне в залу, бросился на подушки, со страшной сумятицей в голове от всего только что слышанного.
     Гувернер приоткрыл дверь и, думая, что я сплю, тихонько закрыл ее. Я тотчас же вскочил на ноги и услышал звук удаляющихся шагов. Тогда, снова подойдя к ставне, я увидел, как мой гувернер и Перонетта выходили из сада. Во всем доме я был один.
     Как только они ушли из сада, я прыгнул в окно, не утруждая себя необходимостью пройти по прихожей, подбежал к колодцу и наклонился над ним. Что-то белое и блестящее колыхалось на дрожащей, расходящейся кругами поверхности зеленоватой воды.
     Это белое пятно гипнотизировало и притягивало меня. Глаза мои ничего, кроме него, не видели. Дыхание у меня захватило. Колодец манил меня своею разверстою пастью, своим холодом. Мне казалось, будто я читаю в глубине его огненные письмена, начертанные на бумаге, которой коснулась рука королевы.
     Тогда, не сознавая того, что делаю, побуждаемый одним из тех инстинктивных движений, которые способны столкнуть нас в пропасть, я привязал конец веревки к основанию колодезной перекладины и спустил ведро, позволив ему уйти в воду приблизительно на три фута (все это я делал, дрожа от страха, как бы не пошевелить эту драгоценную бумагу, которая успела изменить свой белый цвет на зеленоватый - верный признак того, что она уже начала погружаться); затем, взяв в руки мокрую тряпку, я соскользнул по веревке в зияющий подо мной колодец.
     Когда я увидел, что вишу над бездной и небо надо мной стало стремительно уменьшаться, меня охватил озноб, голова у меня пошла кругом, волосы поднялись дыбом, но воля поборола и мой ужас, и одолевшую меня слабость. Я достиг воды и рывком окунулся в нее, держась одной рукой за веревку, тогда как другой лихорадочно старался схватить драгоценное письмо. Я поймал его, но под моими пальцами бумага порвалась надвое.
     Спрятав оба куска за пазуху, я начал подниматься наверх. Упираясь ногами в стенку колодца, подтягиваясь при помощи веревки, ловкий, сильный и подстегиваемый к тому же необходимостью торопиться, я достиг края колодца и, вылезая, облил его стекавшей с меня водой.
     Выскочив со своей добычею из колодца, я пустился бежать по освещенной солнцем дорожке и достиг глубины сада, где разросшиеся деревья образовали своего рода лесок. Там-то я и хотел укрыться.
     Но едва я вошел в это убежище, как прозвонил колокол. Это означало, что открывают ворота, что возвращается мой гувернер и что я добрался сюда вовремя. Я рассчитал, что пройдет не меньше десяти минут, пока он найдет меня, - это при том условии, что, догадавшись, где я, он сразу же направится прямо ко мне, а может быть, и все двадцать, если ему придется заняться поисками.
     Этого было достаточно, чтобы успеть прочитать драгоценную бумагу. Я поспешно приложил друг к другу обо части ее; буквы стали уже расплываться, но тем не менее мне удалось разобрать написанное.
     - И что же вы там прочли, монсеньер? - спросил глубоко заинтересованный Арамис.
     - Достаточно, чтобы узнать, что мой гувернер был дворянином, а Перонетта, не будучи важною дамой, была все же не простая служанка. Наконец, я узнал, что и я сам не совсем темного происхождения, - ведь королева Анна Австрийская и первый министр кардинал Мазарини опекали меня с такою заботливостью.
     Молодой человек остановился; он был слишком взволнован.
     - Ну а дальше? Что было дальше? - поторопил его Арамис.
     - Было, сударь, что рабочий, - ответил молодой человек, - ничего, конечно, не обнаружил в колодце, хотя и обыскал его со всей тщательностью; было, что края колодца, облитые водой, обратили на себя внимание моего гувернера; было, что я не успел обсохнуть на солнце, и Перонетта сразу увидела, что я в мокрой одежде; было, наконец, и то, что я заболел горячкой от купания в студеной воде и волнения, порожденного вомне моими открытиями, и моя болезнь сопровождалась бредом, в котором я рассказал обо всем, так что, руководствуясь моими же собственными признаниями, сделанными в бреду, мой гувернер нашел в изголовье кровати оба обрывка письма, написанного рукою королевы.
     - Ах, - вздохнул Арамис, - теперь я понимаю решительно все.
     - Все дальнейшее - не более как мои домыслы. Бедные люди, надо полагать, не посмели скрыть происшедшего, написали обо всем королеве и отправили ей разорванное письмо.
     - После чего, - добавил Арамис, - вас забрали и поместили в Бастилию.
     - Как видите.
     - А услужившие вам исчезли?
     - Увы!
     - Не будем больше думать о мертвых, - сказал Арамис, - посмотрим, можно ли сделать что-нибудь для живого. Вы сказали, что смирились со своей участью. Так ли?
     - Я и сейчас готов повторить то же самое.
     - И вы не стремитесь к свободе?
     - Я уже ответил на этот вопрос.
     - Вам не ведомы ни честолюбие, ни сожаление, ни мысли о жизни на воле?
     Молодой человек ничего не ответил.
     - Почему вы молчите? - спросил Арамис.
     - Мне кажется, что я сказал вам достаточно много и что теперь ваш черед. Я устал.
     - Хорошо. Я повинуюсь вам, - согласился Арамис.
     Он весь как-то подобрался. Лицо его приняло торжественное выражение. Чувствовалось, что он подошел к наиболее важному моменту той роли, которую он должен был играть в тюрьме перед узником.
     - Мой первый вопрос... - начал Арамис.
     - Какой же? Говорите.
     - В доме, в котором вы обитали, не было ни одного зеркала, не так ли?
     - Что это такое? Я не знаю, что означает произнесенное вами слово; я никогда не слышал его.
     - Зеркалом называют предмет меблировки, отражающий в себе все остальные предметы; так, например, в стекле, подвергнутом соответствующей обработке, можно увидеть черты своего собственного лица совершенно так же, как вы видите своими глазами черты моего.
     - Нет, в доме не было зеркала, - ответил молодой человек.
     Арамис огляделся вокруг и заметил:
     - Его нет и здесь; тут приняты те же предосторожности, что и там.
     - Какова же их цель?
     - Сейчас вы узнаете. А теперь простите меня; вы сказали, что вас обучали математике, астрономии, фехтованию, верховой езде, но вы не упомянули истории.
     - Иногда мой воспитатель рассказывал мне о деяниях Людовика Святого, Франциска Первого и Генриха Четвертого.
     - И это все?
     - Приблизительно все.
     - И здесь я усматриваю тот же расчет: подобно тому как вас лишили зеркал, отражающих окружающие предметы, вас лишили также знакомства с историей, отражающей прошлое. Со времени вашего заключения вам запретили к тому же книги; таким образом, вам неизвестны многочисленные события, зная которые вы могли бы объединить в нечто цельное ваши разрозненные воспоминания и различные побуждения вашей души.
     - Это верно, - сказал молодой человек.
     - Выслушайте меня: я коротко расскажу вам о том, что произошло во Франции за последние двадцать три или двадцать четыре года, то есть с вероятной даты вашего рождения на свет божий, то есть с того момента, который представляет для вас особенный интерес.
     - Говорите.
     На лице молодого человека снова появилось присущее ему серьезное и сосредоточенное выражение.
     - Знаете ли вы, кто был сыном Генриха Четвертого?
     - Я знаю, по крайней мере, кто был его преемником.
     - Откуда вы узнали об этом?
     - На монете тысяча шестьсот десятого года изображен Генрих Четвертый; между тем на монете тысяча шестьсот двенадцатого года изображен уже Людовик Тринадцатый. На основании этого, поскольку вторую монету отделяют от первой только два года, я сделал вывод, что Людовик Тринадцатый, очевидно, и был преемником Генриха Четвертого.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ] [ 60 ] [ 61 ] [ 62 ] [ 63 ] [ 64 ] [ 65 ] [ 66 ] [ 67 ] [ 68 ] [ 69 ] [ 70 ] [ 71 ] [ 72 ] [ 73 ] [ 74 ] [ 75 ] [ 76 ] [ 77 ] [ 78 ] [ 79 ] [ 80 ] [ 81 ] [ 82 ] [ 83 ] [ 84 ] [ 85 ] [ 86 ] [ 87 ] [ 88 ] [ 89 ] [ 90 ] [ 91 ] [ 92 ] [ 93 ] [ 94 ] [ 95 ] [ 96 ] [ 97 ] [ 98 ] [ 99 ] [ 100 ] [ 101 ] [ 102 ] [ 103 ] [ 104 ] [ 105 ] [ 106 ] [ 107 ] [ 108 ] [ 109 ] [ 110 ] [ 111 ] [ 112 ] [ 113 ] [ 114 ] [ 115 ] [ 116 ] [ 117 ] [ 118 ] [ 119 ] [ 120 ] [ 121 ] [ 122 ] [ 123 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя


Смотрите также по произведению "Виконт де Бражелон или десять лет спустя":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis