Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя

Виконт де Бражелон или десять лет спустя [98/123]

  Скачать полное произведение

    - Пойдемте, господа, в парк.
     Там он встретился с дамами. Король выиграл тысячу пистолей и положил их в карман, как мы только что сообщили, но Фуке сумел проиграть десять тысяч; таким образом, сто девяносто тысяч ливров достались придворным; их лица и лица офицеров королевской охраны сияли от радости.
     Совсем не то выражало лицо короля. Несмотря на выигрыш, к которому он был весьма чувствителен, черты его лица были как бы подернуты мрачною тучей. На повороте одной из аллей его дожидался Кольбер. Интендант явился сюда, несомненно, по вызову, так как король, целый день избегавший его, знаком подозвал его к себе и углубился с ним в парк.
     Но и Лавальер видела нахмуренный лоб и пылающий взгляд короля, и так как в душе его не было ни одного уголка, куда не могла бы проникнуть ее любовь, она поняла, что этот сдержанный гнев таит в себе угрозу комуто. И она, как ангел милосердия, стала на пути мести.
     Взволнованная, смущенная, грустная после длительной разлуки с возлюбленным, явилась она пред королем с таким печальным видом, что он, будучи в дурном расположении духа, истолковал настроение Лавальер к невыгоде для себя.
     Они были одни или, вернее, почти одни, так как Кольбер при виде молодой девушки почтительно отстал на десять шагов. Король подошел к Лавальер, взял ее за руку и спросил:
     - Не будет ли нескромностью, мадемуазель, осведомиться у вас, что с вами? Вы вздыхаете, глаза ваши влажны...
     - О ваше величество, если я вздыхаю и глаза мои влажны, если, наконец, я печальна, то причина тому лишь ваша печаль, ваше величество.
     - Моя печаль! Вы ошибаетесь, мадемуазель. Я испытываю не печаль, а унижение.
     - Унижение! Что я слышу? Возможно ли?
     - Я говорю, мадемуазель, что там, где я нахожусь, никто другой не может и не должен быть господином. А между тем поглядите, разве не меня, Короля Франции, затмевает своим сиянием король этих владений? О, - продолжал он, стискивая зубы и сжимая руку в кулак, - о, когда я подумаю, что этот властелин, этот король - неверный слуга, который вознесся и возгордился, награбив мое добро... Я превращу этому бессовестному министру его празднество в траур, и нимфа Во, как выражаются поэты Фуке, долго будет помнить об этом!
     - О, ваше величество!
     - Уж не собирается ли мадемуазель взять сторону господина Фуке? - сказал Людовик XIV в нетерпении.
     - Нот, ваше величество, я только спрошу: достаточно ли хорошо вас осведомили? Ваше величество знаете по опыту цену придворных сплетен и обвинений.
     Людовик XIV велел Кольберу приблизиться.
     - Говорите же вы, господин Кольбер, ибо я полагаю, что мадемуазель де Лавальер нуждается в ваших словах, чтобы поверить своему королю. Объясните мне мадемуазель, что именно сделал Фуке, а вы, мадемуазель, будьте Добры выслушать господина Кольбера, прошу вас. Это но займет много времени.
     Почему Людовик XIV так настойчиво добивался, чтобы Лавальер выслушала Кольбера? Причина здесь очень простая: сердце его не успокоилось, ум его не был до конца убежден; он догадывался о какой-то мрачной, темной, запутанной и ему непонятной интриге, скрывающейся за этой историей с тринадцатью миллионами, и ему хотелось, чтобы чистая душа Лавальер, возмущенная кражей, одобрила хотя бы единым словом решение, которое было принято им и которое он все еще колебался выполнить.
     - Говорите, сударь, - попросила Лавальер подошедшего к ней Кольбера, - говорите, раз король желает, чтобы я слушала вас. Скажите, в чем преступление господина Фуке?
     - О, оно не очень серьезно, мадемуазель, - ответила эта мрачная личность, - он позволил себе злоупотребить доверием...
     - Говорите же, говорите, Кольбер, а когда вы расскажете обо всем, оставьте нас и предупредите шевалье даАртаньяна, что мне нужно отдать ему приказание, - перебил Кольбера король.
     - Шевалье даАртаньяна! - воскликнула Лавальер. -
     К чему предупреждать шевалье даАртаньяна? Умоляю вас, ваше величество, ответьте, зачем это нужно?
     - Зачем? Чтобы арестовать этого возгордившегося титана, который, верный своему девизу, собирается взобраться на мое небо.
     - У него в доме?
     - А почему бы и нет? Если он виновен, то виновен и находясь у себя в доме, так же как в любом другом месте.
     - Господина Фуке, который идет на полное разорение, чтобы оказать честь своему королю?
     - Мне и впрямь кажется, мадемуазель, что этот предатель нашел в вас ревностную защитницу.
     Кольбер тихо хихикнул. Король обернулся и посмотрел на него.
     - Ваше величество, я защищаю не господина Фуке, а вас.
     - Меня?.. Так это вы меня защищаете?
     - Ваше величество, вы обесчещиваете себя, отдавая подобное приказание.
     - Я обесчещиваю себя! - прошептал король, бледнея от гнева. - Воистину, мадемуазель, вы вкладываете в ваши слова непонятную страстность"
     - Я вкладываю страстность не в свои слова, а в свое служение вам, ваше величество, - проговорила благородная девушка. - Я с той же страстностью вложила бы в это служение и свою жизнь.
     Кольбер что-то пробормотал. Тогда Лавальер, кроткий агнец, гордо выпрямилась пред ним и огненным взглядом заставила его замолчать.
     - Сударь, - сказала она, - когда король поступает праведно или когда он не прав предо мной или близкими мне, я молчу; но если король, даже оказывая услугу мне или тем, кого я люблю, поступает дурно, я ему говорю об этом.
     - Но мне кажется, мадемуазель, - решился вставить Кольбер, - что я тоже люблю короля.
     - Да, сударь, мы оба любим его, но каждый по-своему, - ответила Лавальер таким голосом, что сердце молодого монарха затрепетало. - Только я так сильно люблю его, что все это знают, так чисто, что сам король не сомневается в силе моей любви. Он мой король и мой господин, я - смиренная служанка его, но тот, кто наносит удар его чести, наносит тем самым удар моей жизни. Я повторяю, что люди, советующие королю арестовать господина Фуке в его доме, лишают чести его величество короля Франции.
     Кольбер опустил голову: он почувствовал, что король больше не на его стороне. Однако, все так же с опущенной головой, он прошептал:
     - Сударыня, мне остается добавить одно только слово...
     - Не говорите этого слова, сударь, потому что я не стану слушать его. Что вы можете мне сказать? Что господин Фуке совершил преступление? Я это знаю, потому что это сказал король. А раз король сказал: "Я этому верю", - мне не нужно, чтобы и чужие у с га сказали: "Я утверждаю". Но будь господин Фуке даже последним среди людей, я говорю это во всеуслышание, он должен быть священным для короля, потому что король - его гость. Если бы его дом был притоном, Во - вертепом фальшивомонетчиков и бандитов, его дом все же свят, его замок неприкосновенен, потому что в нем пребывает его жена и потому что это - убежище, которого не оскорбили бы даже наемные палачи!
     Лавальер замолчала. Король, вопреки себе самому, любовался ею. Он был побежден горячностью ее слов, благородством защиты. Кольбер согнулся, раздавленный неравной борьбой. Наконец король вздохнул, покачал головой и, протянув Лавальер руку, произнес с нежностью в голосе:
     - Мадемуазель, почему вы нападаете на меня? Знаем ли мы, что сделает этот негодяй завтра же, если я дам ему возможность вздохнуть?
     - Боже мой, разве он не всегда будет вашей добычей?
     - А если он ускользнет, если он убежит? - воскликнул Кольбер.
     - Тогда, сударь, вечной славой короля будет то, что он дал убежать господину Фуке; и чем тяжелее вина господина Фуке, тем блистательнее по сравнению с его низостью, с запятнавшим его позором будет слава его величества короля.
     Людовик, поцеловав руку мадемуазель Лавальер, опустился пред ней на колени.
     "Я погиб", - подумал Кольбер.
     Но через мгновенье лицо его осветилось радостью.
     "Нет, нет, пока еще нет", - сказал он себе.
     И пока король, скрытый густыми ветвями липы, обнимал Лавальер со всей страстью невыразимой любви, Кольбер, пошарив в бумажнике, спокойно вытащил из него сложенную в форме письма бумагу, слегка пожелтевшую, но, должно быть, весьма драгоценную, так как интендант улыбнулся, посмотрев на нее. Затем он перенес злобный взгляд на вырисовывавшуюся в тени чудесную пару - короля и юную девушку, - которую внезапно осветили отблески приближавшихся факелов.
     Людовик увидел свет этих факелов, отраженный белым шелком платья мадемуазель Лавальер.
     - Прощай, Луиза, - шепнул он, - мы не одни!
     - Сударыня, сударыня, сюда идут! - добавил Кольбер, чтобы поторопить ее.
     Луиза быстро исчезла среди деревьев, и, когда король поднимался с колен, Кольбер сказал, обращаясь к нему:
     - Ах, мадемуазель де Лавальер что-то выронила.
     - Что же? - спросил король.
     - Бумагу, письмо, что-то белое, посмотрите, ваше величество.
     Король быстро нагнулся и поднял письмо, которое тотчас же смял в руке. В этот момент факелы залили светом темную аллею.
    XLIII. РЕВНОСТЬ
     Этот яркий свет, это старание угодить, это новое чествование, устроенное Фуке королю, окончательно подорвали в Людовике XIV решимость немедленно действовать, и без того поколебленную в нем Лавальер.
     Он посмотрел на Фуке даже со своего рода признательностью - ведь это он, Фуке, доставил Лавальер случай проявить столько великодушия и благородства и показать свою власть над его, Людовика, сердцем.
     Подошла очередь последних чудес. Едва Фуке довел короля до замка, как огромный сноп пламени, сопровождаемый величественными раскатами, взметнувшись с купола Во, осветил в мельчайших подробностях, словно ослепительная утренняя заря, примыкающие к зданию цветники.
     Начался фейерверк. Кольбер, стоя в двадцати шагах от короля, которого окружали и за которым ухаживали устроители празднества, старался напряжением своей злобной воли вернуть короля к мыслям, тревожившим его так недавно и ныне отогнанным великолепием зрелища.
     Вдруг, в тот самый момент, когда король собирался уже протянуть руку Фуке, он ощутил в ней бумагу, которую Лавальер, убегая, по всей видимости, обронила у его ног.
     При свете огней, разгоравшихся все ярче и ярче и исторгавших восторженные крики жителей окрестных деревень, король начал читать письмо, относительно которого он вначале предполагал, что это обращенное к нему любовное послание Лавальер.
     Но по мере того как он углублялся в чтение, лицо его покрывалось мертвенной бледностью, и это бледное разгневанное лицо, освещенное тысячами разноцветных огней, было до того страшно, что заставило бы содрогнуться всякого, кто мог бы проникнуть в изнуренное мрачною страстью сердце. Отныне ничто не могло удержать короля от безудержной ревности и от злобы. С мгновения, открывшего ему ужасную правду, для него перестало существовать все, решительно все: он не знал больше ни благочестия, ни душевной мягкости, ни уз, налагаемых отношениями гостеприимства.
     Еще немного, и терзаемый острою болью, зажавшей в тиски его сердце, недостаточно закаленное, чтобы таить страдание про себя, еще немного - и он испустил бы отчаянный крик, призывая к оружию свою стражу.
     Письмо, подброшенное Кольбером королю, было, как, вероятно, успел уже догадаться читатель, тем самым, что исчезло из Фонтенбло вместе со старым лакеем Тоби после неудачной попытки Фуке покорить сердце мадемуазель Лавальер.
     Фуке заметил, что король побледнел, но догадаться о причине, вызвавшей эту бледность, он, конечно, не мог. Что до Кольбера, то он знал, что эта причина - гнев, и радовался приближению бури.
     Голос Фуке вывел юного государя из его мрачной задумчивости.
     - Что с вами? - участливо спросил суперинтендант,
     - Ничего.
     - Боюсь, что вы нездоровы, ваше величество.
     - Я действительно нездоров, и я уже говорил вам об этом, но это сущие пустяки.
     И король, не дожидаясь окончания фейерверка, направился к замку. Фуке пошел вместе с Людовиком. Остальные последовали за ними. Последние ракеты грустно догорали без зрителей.
     Суперинтендант попытался еще раз осведомиться у короля о его состоянии, но не получил никакого ответа. Он предположил, что Людовик и Лавальер поспорили в парке, что эта размолвка кончилась ссорой и что король, хотя он и был отходчив, с тех пор как его возлюбленная сердится на него, возненавидел весь мир. Этой мысли было достаточно, чтобы Фуке успокоился. И когда король пожелал ему доброй ночи, он ответил, дружелюбно и сочувственно улыбаясь ему.
     Но и после этого король не мог остаться наедине сам с собою. Ему пришлось выдержать большую церемонию вечернего раздевания. К тому же на следующий день был назначен отъезд, и гостю полагалось выразить свою благодарность хозяину, быть с ним любезным в возмещение истраченных им двенадцати миллионов.
     И все же единственное, что Людовик нашелся сказать Фуке, отпуская его, были следующие слова:
     - Господин Фуке, вы еще услышите обо мне. Будьте любезны прислать ко мне шевалье даАртаньяна.
     Кровь столько времени подавлявшего свой гнев короля забурлила в его жилах с удвоенною силой, и он готов был велеть зарезать Фуке, как его предшественник на французском престоле велел убить маршала д'Анкра. Но он скрыл эту ужасную мысль за одной из тех королевских улыбок, которые предшествуют переворотам в придворном мире, как молния предшествует грому.
     Фуке поцеловал руку Людовика. Последний вздрогнул всем телом, но позволил все же губам Фуке прикоснуться к ней.
     Через пять минут после этого даАртаньян, которому сообщили королевский приказ, входил в спальню Людовика.
     Арамис и Филипп сидели у себя наверху и слушали так же внимательно, как накануне.
     Король не дал своему мушкетеру подойти к его креслу. Он сам устремился к нему навстречу.
     - Примите меры, - сказал он, - чтобы никто сюда не входил.
     - Хорошо, ваше величество, - отвечал капитан, который уже давно обратил внимание на истерзанное душевными муками лицо короля.
     Он отдал приказание часовому, стоявшему у дверей, и, вернувшись после этого к королю, спросил:
     - Что случилось, ваше величество?
     - Сколько людей в вашем распоряжении? - бросил король, не отвечая на вопрос даАртаньяна.
     - Для какой цели, ваше величество?
     - Сколько людей у вас? - повторил король, топнув ногой.
     - Со мной мушкетеры.
     - Еще!
     - Двадцать гвардейцев и тринадцать швейцарцев.
     - Сколько вам нужно, чтобы...
     - Чтобы? - повторил мушкетер, спокойно глядя своими большими глазами на короля.
     - Чтобы арестовать господина Фуке?
     ДаАртаньян от изумления сделал шаг назад.
     - Арестовать господина Фуке! - сказал он, возвышая голос.
     - И вы тоже заявите, что это никак не возможно! - с холодным бешенством воскликнул король.
     - Я никогда не говорю, что существуют невозможные вещи, - ответил даАртаньян, задетый за живое.
     - В таком случае действуйте!
     ДаАртаньян резко повернулся на каблуках и направился к двери. Расстояние до нее было невелико. Он прошел его в шесть шагов и внезапно остановился"
     - Простите, ваше величество, - сказал он.
     - Что еще?
     - Чтобы произвести этот арест, я хотел бы располагать приказом в письменном виде.
     - К чему? И с каких это пор недостаточно королевского слова?
     - Потому что королевское слово, рожденное чувством гнева, быть может, изменится, когда изменится породившее его чувство.
     - Без уверток, сударь! У вас есть какая-то мысль.
     - О, у меня всегда есть мысли, и такие, которых, к несчастью, нет у других, - дерзко отвечал даАртаньян.
     - Что же вы подумали? - воскликнул король.
     - А вот что, ваше величество. Вы велите арестовать человека, находясь у него в гостях: это гнев. Когда вы перестанете гневаться, вы раскаетесь. И на этот случай я хочу иметь возможность показать вам вашу собственноручную подпись. Если это ничему уже не поможет, то, по крайней мере, докажет вам, что король не должен позволять себе гневаться.
     - Не позволять себе гневаться! - закричал король в бешенстве. - А разве отец мой и дед никогда не гневались, клянусь телом господним?
     - Король - ваш отец и король - ваш дед гневались только у себя дома.
     - Король - всюду хозяин, он везде - у себя.
     - Это - слова льстеца, и, должно быть, они исходят от господина Кольбера. Но это неправда. В чужом доме король будет у себя, лишь прогнав хозяина этого дома.
     Король кусал себе губы от злости.
     - Как! - продолжал даАртаньян. - Человек разорил себя, чтобы доставить вам удовольствие, а вы хотите арестовать его! Государь, если бы меня звали Фуке и если б со мной поступили таким же образом, я проглотил бы начинку десятка ракет и поднес бы ко рту огонь, чтоб меня разорвало в клочья, и меня и все вокруг. Но пусть будет по-вашему, раз вы хотите этого.
     - Идите! Но достаточно ли у вас людей?
     - Неужели вы думаете, ваше величество, что я возьму с собою хотя б одного капрала? Арестовать господина Фуке, но ведь это такой пустяк, что подобную вещь мог бы сделать даже ребенок. Арестовать господина Фуке - все равно что выпить рюмку абсента. Поморщишься, и все кончено,
     - А если он вздумает защищаться?
     - Он? Да что вы! Защищаться, когда его возвеличивают и делают мучеником! Если б у него остался один миллион, в чем я весьма и весьма сомневаюсь, он отдал бы его с величайшей охотой, побьюсь об заклад, за то, чтобы кончить именно таким образом. Но я иду, ваше величество.
     - Погодите! Нужно арестовать его без свидетелей.
     - Это сложнее.
     - Почему?
     - Потому что проще простого подойти к господину Фукс, окруженному тысячей ошалевших от восторга людей, и сказать ему: "Сударь, я арестую вас именем короля". Но гоняться за ним взад и вперед, загнать его куданибудь в угол, как шахматную фигуру, чтобы у него не было выхода, похитить его у гостей и арестовать так, чтобы никто не услышал его печальных "увы! ", - в этом и заключается подлинная, истинная, высшая трудность, и я ручаюсь, что даже самые ловкие люди не сумели бы этого сделать.
     - Скажите еще: "Это никак не возможно!" - и это будет скорее и проще. Ах, боже мой, боже мой, неужели я окружен только такими людьми, которые мешают мне поступать в соответствии с моими желаниями!
     - Я вам ни в чем не мешаю. Разве я не заявлял вам об этом?
     - Сторожите господина Фуке до завтра, - завтра я сообщу вам решение.
     - Будет исполнено, ваше величество.
     - И приходите к моему утреннему туалету за приказаниями.
     - Приду.
     - Теперь оставьте меня одного.
     - Вам не нужно даже господина Кольбера? - съязвил перед уходом капитан мушкетеров.
     Король вздрогнул. Целиком отдавшись мыслям о мести, он не помнил больше об обвинениях, возводимые на суперинтенданта Кольбером.
     - Никого, слышите, никого! Оставьте меня!
     ДаАртаньян вышел. Король собственноручно закрыл за ним дверь и принялся бешено бегать по комнате, как раненый бык, утыканный вонзившимися в него шпагами. Наконец он стал облегчать свое сердце, выкрикивая:
     - Ах, негодяй! Он не только ворует у меня деньги, но на мое же золото подкупает моих личных секретарей, друзей, генералов, артистов; он отнимает у меня даже возлюбленную! Так вот почему эта предательница так стойко защищала его! Она делала это из признательности к нему... И кто знает, быть может, и из любви!
     На мгновение он погрузился в эти скорбные мысли.
     "Это сатир! - думал он с глубочайшей ненавистью, которую питают обычно юноши к пожилым людям, помышляющим о любви. - Это фавн, гоняющийся за женщинами, это сластолюбец, одаривающий их золотом и брильянтами и имеющий наготове художников, чтобы они писали портреты с его любовниц в костюме древних богинь".
     Король дрожал от отчаянья.
     - Он грязнит мне решительно все, - продолжал, задыхаясь, Людовик. - Он губит все! Он одолеет меня! Этот человек слишком силен для меня! Он мой смертельный враг! Он должен пасть! Я ненавижу его! Да, да, ненавижу, ненавижу его!
     Произнося эти слова, он яростно, как помешанный, бил по ручкам своего кресла, то бросаясь в него, то вскакивая на ноги.
     - Завтра, завтра!.. О, счастливейший день! - шептал он. - Когда поднимется солнце, оно увидит, что его соперник - лишь я один, а он... он падет до того низко, что, познав, на что способен мой гнев, все должны будут признать наконец, что я более велик, нежели он.
     Окончательно утратив всякую власть над собой, ко - роль ударом кулака опрокинул столик возле кровати и, почти плача и задыхаясь от ярости, бросился одетый на простыни, чтобы кусать их в бессильной злобе и дать отдохновение своему телу.
     Кровать заскрипела под его тяжестью, и в покоях Морфея, если не считать нескольких прерывистых вздохов, вырвавшихся из груди короля, воцарилось гробовое молчание.
    XLIV. ОСКОРБЛЕНИЕ ВЕЛИЧЕСТВА
     Ярость, овладевшая королем при чтении письма Фуке к Лавальер, растворялась мало-помалу в утомлении, вызванном столь бурными переживаниями.
     Юность, полная сил и здоровья, нуждается в немедленном возмещении того, что она потеряла; юность не знает бесконечно тянущейся бессонницы, делающей для несчастных, которые подвержены ей, миф о все снова и снова отрастающей печени Прометея мучительной явью. И если зрелый человек во цвете лет или изнуренный годами старец находят в несчастии вечную пищу для скорби, то юноша, пораженный внезапно свалившимся горем, обессиливает в криках, в неравной борьбе и тем скорее дает повергнуть себя не знающему пощады врагу, с которым он вступил в поединок. Но будучи повержен им наземь, он больше уже не страдает.
     Людовик был укрощен в какие-нибудь четверть часа; он перестал сжимать кулаки и сжигать своим взглядом неодолимые образы своей ненависти, он перестал обвинять яростными словами Фуке и Луизу. От бешенства перешел он к отчаянью и от отчаянья к полной расслабленности.
     После того как он у себя на кровати метался и бился в конвульсиях, его бессильные руки застыли по обе стороны туловища. Его голова замерла на отделанных кружевами подушках, его истомленное тело время от времени вздрагивало, пронизываемое легкими судорогами, из его груди вырывались теперь уже редкие вздохи.
     Бог Морфей, самодержавный владыка этих покоев, названных его именем, приковал к себе распухшие от гнева и слез глаза короля, бог Морфей осыпал его маками, которыми были полны его руки, и Людовик в конце концов спокойно смежил веки и заснул.
     Тогда ему показалось, как это часто бывает в первом, нежном и легком сне, в котором тело как бы повисает над ложем, а душа - над землей, ему показалось, что бог Морфей, написанный на плафоне, смотрит на него совсем человеческими глазами; что-то блестело и шевелилось под куполом; рой мрачных снов в одно мгновение сдвинулся в сторону, и показалось человеческое лицо, с рукой, прижатой к губам, задумчивое и созерцающее. И странное дело - этот человек был до того схож с королем, что Людовику даже почудилось, будто он видит себя самого, отраженного в зеркале. Только лицо, которое видел Людовик, выражало глубокую скорбь и печаль.
     Потом ему показалось, будто купол понемногу удаляется от него и аллегорические фигуры и их атрибуты, написанные Лебреном, темнеют, постепенно уменьшаясь в размерах. Мягкое, ровное, покачивающее движение, похожее на движение корабля, плывущего по волнам, сменило недавнюю неподвижность. Король, по-видимому, грезил во сне, и в этом сне золотая корона, увенчивающая собою полог, удалялась, равно как купол, с которого она свешивалась, так что крылатый гений, обеими руками поддерживавший эту корону, казалось, напрасно звал ускользавшего вниз короля.
     Кровать продолжала спускаться все ниже и ниже. Людовик с открытыми глазами отдавался этой жестокой галлюцинации. Освещение королевских покоев стало тускнеть, и наконец что-то мрачное, холодное, необъяснимое окружило короля со всех сторон. Ни фресок, ни золота, ни полога из тяжелого бархата, но тускло-серые стены и все более непроницаемый сумрак. А кровать все опускалась, и через минуту, которая показалась королю вечностью, она пребывала уже в каком-то черном и холодном пространстве. Там наконец она замерла на одном месте.
     Король видел свет своей комнаты, по теперь он казался ему таким, каким из глубокого колодца бывает виден солнечный свет.
     "Меня мучает кошмар! - подумал Людовик. - Пора проснуться! Итак, я просыпаюсь!"
     Каждому доводилось испытывать то ощущение, о котором мы говорим; нет никого, кто бы посреди душащего его кошмара не сказал себе, направляемый светом сознания, не угасающего в глубине мозга, когда все другие способности человека погружаются в полную тьму, нет никого, кто бы не сказал себе: "Это все пустяки, это - сон".
     Это же сказал себе и Людовик XIV, но, произнеся "я просыпаюсь", он заметил, что не только не спит, но что у него открыты глаза. Он посмотрел по сторонам. Справа и слева увидел он двух вооруженных людей в широких плащах и в масках.
     Один из них держал в руке небольшой фонарь, и его луч освещал сцепу до того мрачную, что никакой король не мог бы представить себя участником чего-либо подобного.
     Людовик решил, что сон его продолжается и что достаточно шевельнуть рукой или заговорить, как сон тотчас же оставит его; он вскочил с кровати и обнаружил, что у него под ногами сырая земля. Тогда, обращаясь к тому, у кого был фонарь, он заговорил:
     - Что это, сударь, и кто выдумал подобную шутку?
     - Это не шутка, - ответил глухим голосом человек с фонарем.
     - Вы люди господина Фуке? - спросил немного озадаченный этим ответом король.
     - Не важна, кому мы служим, - произнес таинственный призрак. - Вы в пашем распоряжении, вот и все.
     Король скорее нетерпеливо, чем в страхе, обернулся ко второй маске.
     - Если это комедия, - сказал он, - то передайте господппу Фуке, что я считаю ее неприличной и требую, чтобы ее немедленно прекратили.
     Вторая маска, к которой на этот раз обратился король, был человек огромного роста и могучего телосложения. Он стоял прямо и неподвижно, как глыба мрамора.
     - Что же вы? - крикнул король, топнув ногой. - Почему вы молчите? Почему не отвечаете мне?
     - Мы и не станем вам отвечать, любезнейший, - произнес великан зычным голосом, - нам нечего вам отвечать, кроме разве того, что вы первейший среди несносных и что господин Коклен де Вольер забыл вывести ваз в своей пьесе.
     - Но чего же в конце концов хотят от меня? - гневно крикнул Людовик, скрещивая на груди руки.
     - Вы узнаете это несколько позже, - ответил человек с фонарем.
     - Но где же я все-таки нахожусь?
     - Взгляните.
     Людовик осмотрелся еще раз, но при свете фонаря он увидел только сырые стены, на которых кое-где можно было заметить серебристый след слизня.
     - О, так это тюрьма!
     - Нет, подземелье.
     - И оно ведет?..
     - Извольте следовать за нами.
     - Я не сойду с этого места.
     - Если вы станете бунтовать, мои юный дружочек, - ответил тот, кто с виду был более сильным, - я возьму и закатаю вас в плащ, и если вы задохнетесь в нем, то, честное слово, тем хуже для вас!
     Произнося эти слова, он приподнял плащ, которые угрожал королю, и выставил из-под него такую ручищу, что ее не прочь был бы иметь сам Милоп из Кротоны, особенно в тот роковой день, когда ему пришла в голову столь неудачная мысль расщепить руками последний дуб в его жизни.
     Король испугался насилия. Он понимал, что люди, во власти которых он оказался, зашли так далеко, что теперь уже не отступят и свое дело доведут до конца. Он покачал головой и молвил:
     - По-видимому, я попал в руки убийц. Пошли!
     Люди в масках ничего не ответили. Тот, что был с фонарем, двинулся первым, за ним шел король, вторая маска следовала за королем. Так миновали они длинную и извилистую галерею с таким количеством лестниц, которое встречается только в таинственных и мрачных дворцах Анны Радклиф. Несколько раз в этих переходах и закоулках король слышал над своей головой шум текущей воды. Наконец они добрались до длинного коридора, кончавшегося железной дверью. Человек с фонарем отомкнул ее одним из ключей, висевших у его пояса, - их бряцание король слышал на протяжении всего пути.
     Когда дверь отворилась и ворвался свежий воздух, Людовик почувствовал аромат, которым благоухают деревья после знойного летнего дня. На мгновение он в колебании остановился, но могучий страж, следовавший за ним, вытолкнул его из подземного коридора.
     - Спрашиваю еще раз, - сказал Людовик, обернувшись к тому, кто дерзнул коснуться рукой короля, - что же вы собираетесь сделать с королем Франции?
     - Постарайтесь забыть это слово, - ответил не допускающим возражений тоном человек с фонарем.
     - За слова, только что произнесенные вами, вы подлежите колесованию, - добавил великан, гася фонарь, врученный ему товарищем, - впрочем, его величество чересчур милостив.
     Услышав эту угрозу, Людовик сделал столь резкое и неожиданное движение, что можно было подумать, будто он хочет бежать, но на плечо ему легла рука великана, пригвоздившая его к месту.
     - Куда же мы идем наконец? - спросил король.
     - Пойдемте, - ответил первый из его спутников и даже с некоторою почтительностью повел своего пленника к карете, спрятанной между деревьями.
     Две лошади с путами на ногах были привязаны недоуздками к низко свисавшим ветвям огромного дуба.
     - Входите, - сказал тот же человек, открывая дверцу кареты и опуская подножку.
     Король повиновался и сел в глубине кареты.
     В то же мгновение дверца захлопнулась, и он остался в темной карете наедине со своим провожатым. Что до гиганта, то он разрезал недоуздки и путы на ногах лошадей, заложил карету и сел на козлы. Лошади с места взяли крупною рысью, и вскоре карета достигла парижской дороги. В Сенарском лесу их ожидала подстава. И здесь лошади были привязаны к деревьям. Человек, сидевший на козлах, сойдя на землю, торопливо перепряг и быстро поехал дальше. В Париж они прибыли около трех часов пополуночи.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ] [ 60 ] [ 61 ] [ 62 ] [ 63 ] [ 64 ] [ 65 ] [ 66 ] [ 67 ] [ 68 ] [ 69 ] [ 70 ] [ 71 ] [ 72 ] [ 73 ] [ 74 ] [ 75 ] [ 76 ] [ 77 ] [ 78 ] [ 79 ] [ 80 ] [ 81 ] [ 82 ] [ 83 ] [ 84 ] [ 85 ] [ 86 ] [ 87 ] [ 88 ] [ 89 ] [ 90 ] [ 91 ] [ 92 ] [ 93 ] [ 94 ] [ 95 ] [ 96 ] [ 97 ] [ 98 ] [ 99 ] [ 100 ] [ 101 ] [ 102 ] [ 103 ] [ 104 ] [ 105 ] [ 106 ] [ 107 ] [ 108 ] [ 109 ] [ 110 ] [ 111 ] [ 112 ] [ 113 ] [ 114 ] [ 115 ] [ 116 ] [ 117 ] [ 118 ] [ 119 ] [ 120 ] [ 121 ] [ 122 ] [ 123 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя


Смотрите также по произведению "Виконт де Бражелон или десять лет спустя":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis