Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя

Виконт де Бражелон или десять лет спустя [117/123]

  Скачать полное произведение

    - Тише, господа, вы мешаете королю!
     ДаАртаньян вздохнул.
     "Конечно, - сказал он себе. - Нынешние мушкетеры - не чета тем, что были при его величестве короле Людовике Тринадцатом. Конечно!"
     - Господин ДаАртаньян, к королю! - объявил придворный лакей.
    XXXIV. КОРОЛЬ ЛЮДОВИК XIV
     Король сидел в кабинете спиной к входу. Прямо пред ним было зеркало, в котором, не отрываясь от просмотра бумаг, он мог видеть всех входящих к нему. Когда вошел ДаАртаньян, он ничем не показал, что заметил его, но прикрыл свои письма и карты зеленою тканью, служившей ему для ограждения его тайн от постороннего глаза.
     ДаАртаньян понял, что король умышленно не замечает его, и замер у него за спиной, так что Людовику, который не слышал позади себя никакого движения и только краешком глаза видел своего капитана, пришлось в конце концов спросить:
     - Здесь ли господин ДаАртаньян?
     - Я здесь, - ответил, подходя к столу короля, мушкетер.
     - Ну, сударь, - сказал король, устремив на него свой ясный, пристальный взгляд, - что вы можете сообщить?
     - Я, ваше величество? - отвечал ДаАртаньян, наблюдавший за тем, каков будет первый выпад противника, чтобы ответить на него достойным ударом. - Я? Мне нечего сообщить вашему величеству, положительно нечего, кроме, пожалуй, того, что я арестован и вот перед вами!
     Король собирался ответить, что он не приказывал арестовать даАртаньяна, но эта фраза показалась ему похожей на извинение, и он промолчал. ДаАртаньян также упорно хранил молчание.
     - Сударь, - спросил наконец король, - с какой целью, по-вашему, посылал я вас на Бель-Иль? Говорите, прошу вас.
     Произнося эти слова, король в упор смотрел на своего капитана. ДаАртаньян обрадовался: король уступал ему первую роль.
     - Кажется, - ответил он, - ваше величество удостоили задать мне вопрос - с какой целью вы посылали меня на Бель-Иль?
     - Да, сударь.
     - Ваше величество, я ничего об этом не знаю: это следует спрашивать не у меня, а у бесконечного числа офицеров разного ранга, которым было дано бесконечное число приказов разного рода, тогда как мне, начальнику экспедиции, ничего определенного сказано не было.
     Король был задет за живое и выдал себя своим ответом.
     - Сударь, - сказал он, - приказы были вручены тем, кому доверяли.
     - Поэтому-то я и был удивлен, ваше величество, что такой капитан, как я, равный по положению маршалам Франции, оказался под началом пяти или шести лейтенантов и майоров, неплохих, быть может, шпионов, но совершенно не способных вести за собой войска. Вот в связи с чем я и позволил себе явиться к вашему величеству за объяснениями, но мне отказали в приеме. Это было последним оскорблением, нанесенным безупречному воину, и оно вынудило меня покинуть королевскую службу.
     - Сударь, - перебил король, - вам кажется, что вы все еще живете в те времена, когда короли пребывали, как это, по вашим словам, произошло с вами, под началом ив полнейшей зависимости у своих подчиненных. Вы, повидимому, совершенно забыли, что король отдает отчет в своих действиях одному богу.
     - Я ничего не забыл, ваше величество, - проговорил мушкетер, в свою очередь задетый этим укором. - Впрочем, я не могу понять, как честный человек, спрашивая короля, в чем он дурно служил ему, оскорбляет его.
     - Да, сударь, вы дурно служили мне, потому что были заодно с моими врагами и действовали вместе с ними против меня.
     - Кто же ваши враги, ваше величество?
     - Те, против кого я послал вас, сударь.
     - Два человека! Враги вашей армии? Невероятно, ваше величество!
     - Не вам судить о моих повелениях.
     - Но мне судить о моей дружбе.
     - Кто служит друзьям, тот не служит своему государю.
     - Я это настолько хорошо понял, что почтительно попросил ваше величество об отставке.
     - И я ее принял. Но прежде чем мы с вами расстанемся, я хочу представить вам доказательство, что умею держать свое слово.
     - Ваше величество сдержали больше, чем слово, - произнес даАртаньян с холодной насмешкой, - так как ваше величество распорядились арестовать меня, а этого ваше величество не обещали.
     Король пропустил мимо ушей эту колкую шутку и серьезным тоном добавил:
     - Видите, сударь, к чему принудило меня ваше непослушание.
     - Мое непослушание? - вскричал даАртаньян, покраснев от гнева.
     - Это самое деликатное слово, которое я подыскал.
     Мой план состоял в том, чтобы схватить мятежников и подвергнуть их наказанию; должен ли я был беспокоиться, друзья ли они вам или нет?
     - Но это не могло не беспокоить меня, - отвечал даАртаньян. - Посылать меня ловить моих ближайших друзей, чтобы притащить их на ваши виселицы, с вашей стороны, ваше величество, было исключительно жестоко.
     - Это было, сударь, испытанием верности мнимых слуг, которые едят мой хлеб и обязаны защищать мою особу от посягательств. Испытание не удалось, господин даАртаньян.
     - На одного дурного слугу, которого теряет ваше величество, найдется десяток, которые сегодня уже прошли успешно испытание верности, - сказал с горечью д'Артаньян. - Выслушайте меня, ваше величество: я не привык к такой службе. Я строптивый воин, когда от меня требуются злые дела. Затравить насмерть двух человек, о жизни которых просил господин фуке, тот, кто спас ваше величество, на мой взгляд, - злое дело. К тому же эти два человека - мои друзья. Они не представляют собой опасности, но их беспощадно преследует слепой гнев короля. Почему бы не позволить им скрыться? Какое преступление совершили они? Допускаю, что вы не даете мне права судить об их поведении. Но зачем же подозревать меня прежде, чем я начал действовать? Окружать шпионами? Позорить перед всей армией? Зачем доводить меня, к которому вы до сих пор питали неограниченное доверие, меня, который тридцать лет служил королевскому дому и доставил тысячи доказательств своей безграничной преданности (сегодня мне приходится вспомнить об этом, потому что меня обвиняют), зачем доводить меня до того, чтобы я смотрел, как три тысячи солдат идут в битву против двух человек?
     - Можно подумать, сударь, что вы забыли, что сделали со мной эти люди, - глухим голосом проговорил Людовик XIV, - и что, если бы это зависело только от них, меня бы уже не существовало на свете.
     - Ваше величество, можно подумать, что вы забыли о том, как вел себя при этом событии я.
     - Довольно, господин даАртаньян! Хватит этих властных привычек. Я не допущу, чтобы частные интересы причиняли ущерб моим интересам. Я создаю государство, в котором будет один хозяин, и этим хозяином буду я. Когда-то я уже обещал вам это. Пришла пора выполнить обещание. Вы хотите быть свободным в своих поступках, вы хотите, руководствуясь исключительно своими привязанностями и вкусами, мешать осуществлению моих планов и спасать от заслуженной кары моих врагов. Ну что ж! Мне остается или сокрушить вас, или расстаться с вами. Ищите себе более удобного господина! Я знаю, что другой король вел бы себя иначе и, быть может, позволил бы властвовать над собой, чтобы, при случае, отправить вас составить компанию господину Фуке и многим другим, но у меня хорошая память, и за былые заслуги человек в моих глазах имеет священное право на благодарность и безнаказанность. И вот, единственным наказанием за нарушение дисциплины, которое я наложу на вас, господин даАртаньян, будет этот урок, и ничего больше. Я не стану подражать моим предкам в гневе, как не подражаю им в милости. Есть и другие причины, побуждающие меня к мягкости по отношению к вам: прежде всего, вы человек умный, больше того, очень умный, решительный, благородный, и вы будете отличным слугою того, кто подчинит вас своей воле; лишь в этом случае вы перестанете находить основания к неповиновению своему господину. Ваше друзья побеждены или уничтожены мною Точек опоры, поддерживавших вашу строптивость, больше не существует; я их выбил из-под нее. В настоящий момент я могу положительно утверждать, что мои солдаты взяли в плен или убили бель-ильских мятежников.
     Д'Артаньян побледнел.
     - Взяли в плен или убили! - воскликнул он. - О ваше величество, если вы обдуманно произнесли эти слова, если вы были уверены в том, что сообщаете правду, я готов забыть все то, что есть справедливого и великодушного в сказанном вами и назвать вас королем-варваром, бездушным, злым человеком. Но я прощаю вам ваши слова, - бросил он с гордой усмешкой. - Я прощаю их юному королю, который не знает, не может понять, что представляют собою такие люди, как господин д'Эрбле, как господин дю Валлон, как я, наконец. Взяты в плен или убиты? Ах, ваше величество, скажите, прошу вас, если новость, сообщенная вами, соответствует истине, во сколько людьми и деньгами обошлась вам эта победа? И мы подсчитаем, стоила ли игра свеч.
     Король в гневе подошел к даАртаньяну и сказал:
     - Господин д'Артаньян, так может говорить только мятежник. Будьте любезны ответить, кто король Франции? Или, быть может, вы знаете еще одного короля?
     - Ваше величество, - холодно произнес капитан мушкетеров. - Мне вспоминается, как однажды утром - это произошло в Во - вы обратились с тем же вопросом к довольно большому числу людей, и никто, кроме меня, не сумел на него ответить. Если я узнал короля в тот день, когда это было делом нелегким, то, полагаю, не имеет ни малейшего смысла спрашивать меня об этом сегодня, когда мы с вами, ваше величество, находимся наедине.
     Людовик XIV опустил глаза. Ему почудилось, будто между ним и даАртаньяном, чтобы напомнить ему об этом ужасном дне, проскользнула тень его несчастного брата Филиппа.
     Почти в то же мгновение вошел офицер; он вручил Людовику депешу, читая которую король изменился в лице. Это не укрылось от д'Артаньяна. Перечитав вторично эту депешу, король как бы оцепенел; некоторое время он молча сидел в своем кресле; затем, внезапно решившись, Людовик XIV молвил:
     - Сударь, то, о чем мне сообщают, вы узнаете несколько позже, и помимо меня; поэтому будет лучше, если я сам расскажу вам о содержании этого донесения; узнайте же о нем из уст самого короля. На Бель-Иле имело место сражение.
     - А, - спокойно произнес даАртаньян, хотя сердце его было готово выпрыгнуть из груди. - Ну и что же, ваше величество?
     - То, сударь, что я потерял сто шесть человек.
     В глазах даАртаньяна блеснули радость и гордость.
     - А мятежники?
     - Мятежники скрылись, - ответил король.
     ДаАртаньян не удержался от радостного восклицания.
     - Но мой, флот, - добавил король, - обложил БельИль, и я убежден, что через это кольцо не прорвется ни одна лодка.
     - Значит, - продолжил мушкетер, возвращенный к своим мрачным мыслям, - значит, если удастся захватить господ д'Эрбле и дю Валлона...
     - Их повесят, - холодно сказал король.
     - И они знают об этом? - спросил даАртаньян, скрывая охватившую его дрожь.
     - Они знают, так как вы сами должны были поставить их об этом в известность, знают, поскольку это известно решительно всем.
     - В таком случае, ваше величество, живыми их не возьмут, ручаюсь вам в этом.
     - Вот как, - небрежно бросил король, берясь снова за полученное им донесение. - Ну что же, в таком случае их возьмут мертвыми, господин даАртаньян, а это в конце гонцов то же самое, поскольку я велел их взять лишь затем, чтоб повесить.
     ДаАртаньян вытер лоб, на котором выступила испарина.
     - Когда-то я обещал вам, сударь, - продолжал Людовик XIV, - что я стану для вас любящим, великодушным и ровным в обращении государем. Вы - единственный человек прежнего времени, достойный моего гнева и моей дружбы. Я не стану отмеривать вам ни то, ни другое в зависимости от вашего поведения. Могли бы вы, господин даАртаньян, служить королю, в королевстве которого была бы еще целая сотня других, равных ему королей? Мог бы я при подобной слабости осуществить свои великие замыслы, прошу вас, ответьте мне? Видели ли вы когда-либо художника, который создавал бы значительные произведения, пользуясь не повинующимся ему орудием? Прочь, сударь, прочь эту старую закваску феодального своеволия! Фронда, которая тщилась погубить королевскую власть, в действительности укрепила ее, так как сняла с нее давнишние путы. Я хозяин у себя в доме, господин даАртаньян, и у меня будут слуги, которые, не имея, быть может, присущих вам дарований, возвысят преданность и покорность воле своего господина до настоящего героизма. Разве важно, спрашиваю я вас, разве важно, что бог не дал дарований рукам и ногам? Он дал их голове, а голове - и вы это знаете - повинуется все остальное. Эта голова - я!
     ДаАртаньян вздрогнул. Людовик продолжал говорить, словно ничего не заметил" хотя в действительности от него не укрылось, какое впечатление он произвел на своего собеседника.
     - Теперь давайте заключим договор, который я обещал вам в Блуа, когда вы как-то застали меня очень несчастным. Оцените, сударь, и то, что я никого не заставляю расплачиваться за те слезы стыда, которые я тогда проливал. Оглянитесь вокруг себя, и вы увидите, что все великие головы почтительно склоняются предо мной. Склонитесь и вы или... или выбирайте себе изгнание по душе. Быть может, поразмыслив, вы не сможете не признать, что у вашего короля благородное сердце, ибо, полагаясь на вашу честность, он расстается с вами, хотя ему и известно, что вы недовольны и к тому же владеете величайшей государственной тайной. Вы честный человек, я это знаю. Почему вы стали преждевременно судить обо мне? Судите меня начиная с этого дня, даАртаньян, и будьте строгим, но справедливым судьей.
     ДаАртаньян - онемевший, ошеломленный - впервые в жизни испытывал нерешительность. Во всем сказанном ему королем не было хитрости, но был точный расчет, не было насилия, но была сила, не было гнева, но была воля, не было хвастовства, но был разум. Этот молодой человек, раздавивший Фуке, юноша, который запросто обойдется без даАртаньяна, опрокидывал все не вполне обоснованные и немного упрямые расчеты бывалого воина.
     - Скажите, что вас удерживает? - мягко спросил даАртаньяна король. - Вы подали, сударь, в отставку; хотите ли вы, чтобы я не принял ее? Я понимаю, что старому капитану нелегко отказаться от удовольствия побрюзжать,
     - О, - меланхолически произнес даАртаньян, - не в этом моя основная забота. Я колеблюсь взять обратно отставку, потому что я стар рядом с вами и потому что У меня есть привычки, от которых мне трудно отвыкнуть. Отныне вам потребуются придворные, которые сумеют вас позабавить, и безумцы, которые сумеют отдать свою жизнь за то, что вы именуете великими деяниями вашего царствования. Деяния эти будут воистину велики, я это предчувствую. Ну, а если я все-таки не сочту их таковыми? Я видел войну, ваше величество; я видел и мир; я служил Ришелье, я служил Мазарини; вместе с вашим отцом я горел в огне Ла-Рошели, я изрешечен пулями, и я добрый десяток раз менял кожу, как это бывает со змеями. После обид и несправедливостей я получил наконец командную должность, которая в былые времена имела кое-какое значение, потому что давала право свободно говорить с королем; но ваш капитан мушкетеров отныне будет не более как часовым, стоящим на страже у потайной двери. Право, ваше величество, если эта должность будет в впрямь такова, используйте этот случай, чтобы освободить меня от нее. Это будет соответствовать и вашим желанием и моим.
     Не думайте, что я затаил на вас злобу. Нет. Вы обуздали меня, как вы говорите, но надо признаться, что, взяв надо мною верх, вы вместе с тем умалили меня в моих же глазах и, согнув, воочию показали мне мою слабость. Если б вы знали, до чего хорошо высоко держать голову и до чего жалкий будет у меня вид, когда мне придется нюхать пыль ваших ковров. О, ваше величество, я искренне сожалею - вы также пожалеете вместе со мной - о тех временах, когда в передних короля Франции слонялась толпа назойливых, тощих, злых, сварливых и вечно недовольных дворян - псов, которые в день битвы, однако, брали врага мертвой хваткой. Эти люди - лучшие придворные того государя, который их кормит, но тот, кто их бьет, тот берегись их зубов! Если расшить золотом их плащи, добавить им чуточку жира, так, чтобы их штаны меньше болтались на них, да посеребрить сединой их жесткие волосы, какие бы из них вышли пэры и герцоги, какие великолепные и горделивые маршалы Франции! Но что толковать об этом! Король - мой господин! Он хочет, чтобы я сочинял стишки, чтобы полировал атласными туфлями фигурный паркет, которым выложены его передние. Черт возьми! Это трудно, но я делал вещи и потруднее, я буду делать и это. Ради денег? Нет, у меня их достаточно. Ради честолюбивых помыслов? Но мои возможности весьма ограничены. Потому что я обожаю двор? Нисколько. Я остаюсь, потому что тридцать лет сряду привык приходить к королю за паролем и слышать из его уст: "Добрый вечер, господин даАртаньян", привык слышать эти слова, произносимые с благосклонной улыбкой, которую я отнюдь не выпрашивал. Ну что ж? Теперь я буду эту улыбку выпрашивать. Довольны ли вы, ваше величество?
     И даАртаньян склонил серебристую голову, на которую король, улыбаясь, положил свою белую руку.
     - Благодарю тебя, мой старый слуга, мой преданный друг, - сказал он. - Раз начиная с сегодняшнего дня у меня во Франции нет больше врагов, мне остается послать тебя на какое-нибудь поле битвы за пределами на - шей страны, дабы ты мог заслужить на нем свой маршальский жезл. Рассчитывай на меня, я найду подходящий случай. А пока ешь мой хлеб и спи, не зная забот.
     - В добрый час! - проговорил растроганный д'Артаньян. - А эти бедные люди, там, на Бель-Иле? Особенно один, такой добрый и храбрый?
     - Вы просите у меня их помилования?
     - На коленях, ваше величество.
     - Хорошо, если еще не поздно, отправляйтесь туда и отвезите мое помилование. Но вы отвечаете мне за них!
     - Жизнью!
     - Идите! Завтра я еду в Париж. Возвращайтесь скорее, так как я не хочу расставаться с вами надолго.
     - Будьте спокойны, ваше величество, - вскричал даАртаньян, целуя королю руку.
     И с радостным сердцем он бросился прочь из замка и помчался по дороге, которая вела на Бель-Иль.
    XXXV. ДРУЗЬЯ ФУКЕ
     Король вернулся в Париж; одновременно с ним возвратился и даАртаньян. Пробыв на Бель-Иле двадцать четыре часа, в течение которых он усердно собирал сведения о происходившем на острове, он все же ничего не узнал о тайне, погребенной немою скалой Локмария, о героической могиле Портоса.
     Капитан мушкетеров знал лишь о том, что свершили с помощью трех верных бретонцев, оказывая сопротивление целой армии, его доблестные друзья, которых он так горячо взял под защиту и жизнь которых пытался спасти. Он видел лежавшие на берегу трупы, видел кровь на камнях, разбросанных среди зарослей вереска. Впрочем, он знал и о том, что далеко в море был замечен баркас, что за ним, точно хищная птица, погнался королевский корабль, что хищник настиг и схватил бедную птичку, хотя она и старалась изо всех сил ускользнуть от него.
     На этом обрывались точные - сведения даАртаньяна, дальше начиналась область догадок. Какие же можно было строить предположения? Корабль не возвратился. Правда, третий день бушевала буря, но корвет был быстроходен, прочен и хорошо оснащен; ему не страшны были бури, и он, как полагал даАртаньян, либо ошвартовался в Бресте, либо вошел в устье Луары.
     Таковы были довольно неопределенные, но лично для даАртаньяна почти утешительные известия, которые он сообщил Людовику XIV, когда тот вместе со всем дворов возвратился в Париж. Людовик, довольный своими успехами, Людовик, ставший более мягким и общительным, едва лишь почувствовал, что могущество его возросло, всю дорогу гарцевал у кареты мадемуазель Лавальер.
     Придворные между тем делали все возможное и невозможное, чтобы развлечь королев и заставить их забыть про сыновнюю и супружескую измену. Все жило будущим; до прошлого никому больше не было дела. Но для нескольких чувствительных и преданных душ это прошлое было мучительной и кровоточащей раной. Не успел король возвратиться, как получил трогательное доказательство этого.
     Людовик XIV только что встал и завтракал, когда капитан мушкетеров явился к нему. ДаАртаньян был несколько бледен и казался взволнованным. Король о первого взгляда заметил перемену в обычно столь невозмутимом лице своего капитана.
     - Что с вами, даАртаньян? - спросил он.
     - Ваше величество, у мен" большое несчастье.
     - Бог мой, какое?
     - Ваше величество, на Бель-Иле я потерял одного из моих давних друзей, господина дю Валлона. И, произнося эти слова, даАртаньян впился своим ястребиным взглядом в Людовика XIV, чтобы уловить, с каких чувством воспримет он его сообщение.
     - Я это знал, - ответил король.
     - Вы знали об этом и промолчали! - вскричал мушкетер.
     - Для чего? Ваша печаль, друг мой, достойна глубокого уважения. Я должен был пощадить ее. Сообщить вам сообщение, поразившем вас, означало бы торжествовать у вас на глазах. Да, я знал, что господин дю Валлон похоронил себя под камнями Ловмарии; знал я и то, что господин д'Эрбле захватил мой корабль вместе со всем экипажем и распорядился доставить себя в Байоняу. Но я хотел, чтобы об этих событиях вы узнали не от меня и убедились на этом примере, что я уважаю моих друзей и они для меня священны, а также что человек во мне всегда будет жертвовать собой ради людей, тогда как господь нередко бывает вынужден приносить людей в жертву своему величию, своему могуществу.
     - Но как вы об этом узнали, ваше величество?
     - А как, даАртаньян, вы сами узнали?
     - Из письма, государь, которое Арамис, находящийся на свободе и в безопасности, прислал мне из Байонны.
     - Вот это письмо, - сказал король, вынимая из ящика точную копию письма Арамиса, - оно вручено мне Кольбером за восемь часов до того, как доставлено вам. Полагаю, что мне служат, в общем, недурно.
     - Да, государь, вы единственный человек, счастье которого оказалось способным возобладать над счастьем и силою двух этих людей. Вы воспользовались своею силой, но ведь вы не станете злоупотреблять ею, не так ли?
     - ДаАртаньян, - проговорил король с доброжелательною улыбкой, - я мог бы распорядиться, чтобы господина д'Эрбле похитили на землях испанского короля и живым привезли ко мне, дабы осуществить над ним правосудие. ДаАртаньян, я не поддамся, поверьте, этому первому, правда естественному душевному побуждению. Он свободен, пусть остается свободным.
     - О ваше величество, вы не всегда будете столь же милостивым, благородным, великодушным, каким только что проявили себя по отношению ко мне и к господину д'Эрбле; вы найдете возле себя советников, которые исцелят вас от слабостей этого рода.
     - Нет, даАртаньян, вы ошибаетесь, когда вините моих советников в том, что они толкают меня на суровость. Совет щадить господина д'Эрбле исходит не от кого другого, как от Кольбера.
     - Ах, ваше величества! - воскликнул пораженный словам Людовика даАртаньян.
     - Что же касается вас, - продолжал король с необычной для него ласковостью, - то я должен сообщить вам несколько добрых вестей, но вы узнаете их, мой дорогой капитан, лишь тогда, когда я окончательно сведу мои счеты. Я сказал, что хочу обеспечить вам достойное положение, и я это сделаю. Мое слово претворяется ныне в действительность.
     - Тысяча благодарностей, государь. Что до меня, то я могу подождать. Но пока я буду терпеливо дожидаться моего часа, прошу вас, ваше величество, займитесь теми беднягами, которые давно уже осаждают вашу переднюю и жаждут смиренно припасть к стопам короля, моля его об удовлетворении их ходатайства.
     - Кто такие?
     - Враги вашего величества.
     Король поднял голову.
     - Друзья господина Фуке, - добавил даАртаньян.
     - Их имена?
     - Господин Гурвиль, господин Пелисон и один поэт, господин Жан де Лафонтен.
     Король на минуту задумался.
     - Чего же они хотят?
     - Не знаю,
     - Каковы они с виду?
     - Удручены скорбь.
     - Что говорят?
     - Ничего.
     - Что делают?
     - Плачут.
     - Пусть войдут, - нахмурился король.
     ДаАртаньян повернулся на каблуках, приподнял ковер, закрывавший вход в кабинет короля, и крикнул в соседнюю залу:
     - Введите!
     Тотчас же у дверей кабинета, в котором находились король к его капитан, появилось трое людей, названных даАртаньяном.
     Когда они шли через приемную, там воцарилось гробовое молчание. При появлении друзей несчастного суперинтенданта финансов придворные - сознаемся в этом - отшатывались от них, словно боясь заразиться от соприкосновения с опалою и горем.
     ДаАртаньян быстрыми шагами приблизился к этим отверженным, колебавшимся и дрожавшим у дверей королевского кабинета, и, взяв их за руки, подвел к креслу, на котором обычно сидел король; стоя у окна, король ожидал, когда их представят ему, и приготовился принять просителей с дипломатической сухостью.
     Из друзей Фуке первым подошел Пелисон. Он не плакал; но он осушил слезы лишь для того, чтобы король мог лучше услышать его просьбу.
     Гурвиль кусал себе губы, чтобы перестать плакать из почтения к королю. Лафонтен закрыл лицо платком, и если б не судорожное подергивание его плеч, сотрясавшихся от рыданий, можно было бы усомниться, что это живой человек.
     Король хранил величавый вид. Лицо его было невозмутимо. Даже брови его так же хмурились, как тогда, когда даАртаньян доложил ему о приходе его "врагов". Он сделал жест, который означал: "Говорите", и, продолжая стоять, не сводил глаз с этих отчаявшихся людей.
     Пелисон согнулся до земли, а Лафонтен опустился на колени, как в церкви. Это упорное молчание, прерываемое только вздохами и горестными стенаниями, начало возбуждать в короле не жалость, а нетерпение.
     - Господин Пелисон, - сказал он резким и сухим голосом, - господин Гурвиль и вы, господин...
     "Он не назвал Лафонтена.
     - Я был бы весьма недоволен, если вы явились ходатайствовать за одного из величайших преступников, которого должно покарать мое правосудие. Короля могут трогать лишь слезы или раскаяние; слезы невинных, раскаяние тех, кто виновен. Я не поверю ни в раскаяние господина Фуке, ни в слезы, проливаемые его друзьями, потому что первый порочен до мозга костей, а вторые должны были бы опасаться, что оскорбляют меня в моем доме. Вот почему, господин Пелисон, господин Гурвиль и вы, господин... прошу вас не говорить ничего такого, что не было бы безоговорочным свидетельством вашего уважения к моей воле,
     Ваше величество, - отвечал Пелисон, содрогнувшись от этих ужасных слов, - ваше величество, мы явились высказать вам лишь то, что выражает самое искреннее почтение, самую искреннюю любовь, которую подданные обязаны питать к своему королю. Суд вашего величества грозен; каждый должен склониться перед его приговором, и мы почтительно склоняемся перед ним. Мы далеки от мысли защищать того, кто имел несчастье оскорбить ваше величество. Тот, кто навлек вашу немилость, может быть нашим другом, но он враг государству. И, плача, мы отдадим его строгому суду короля.
     - Впрочем, - перебил король, успокоенный этим умоляющим тоном и смиренными словами Пелисона, - приговор вынесет мой парламент. Я не караю, не взвесив тяжести преступления. Прежде весы, потом меч.
     - Поэтому, проникнутые доверием к беспристрастию короля, мы надеемся, что, когда пробьет час, с разрешения вашего величества нам будет позволено возвысить наши слабые голоса в защиту обвиненного друга.
     - О чем же вы просите, господа? - величественно спросил король.
     - Государь, - продолжал Пелисон, - у обвиняемого есть жена и семья. Скудного его состояния едва хватило, чтобы рассчитаться с долгами, и со времени заключения ее мужа госпожа Фуке покинута всеми. Длань вашего величества, поражает с такою же беспощадностью, как длань самого господа. Когда он карает какую-нибудь семью, насылая на нее чуму или проказу, всякий сторонится ее и бежит дома прокаженного или зачумленного; порой, но весьма редко, благородный врач решается подступиться к порогу, отмеченному проклятием, смело переступает его и подвергает опасности свою жизнь, чтобы побороть смерть. Он - последнее упование умирающего, он - орудие небесного милосердия. Государь, мы преклоняем колени, мы молим вас, как молят божественный промысел: у госпожи Фуке больше нет ни друзей, ни поддержки; она проливает слезы в своем разоренном и опустевшем доме, покинутом теми, кто осаждал его двери в дни благоденствия; у нее нет больше ни кредита, ни какойлибо надежды. Несчастный, которого поразил ваш гнев, как бы виновен он ни был, получает все же от вас хлеб свой насущный, каждодневно орошаемый им слезами. А столь же несчастная, обездоленная даже в большей мере, чем ее муж, госпожа Фуке, та, что имела честь принимать ваше величество у себя за столом, госпожа Фуке, супруга бывшего суперинтендант финансов Французского королевства, госпожа Фуку не имеет хлеба.
     Здесь тягостное молчание, сковывавшее дыхание обоих друзей Педисона, была прервано взрывом рыданий, и даАртаньян, слушая эту смиренную просьбу, почувствовал, как у него от жалости разрывается грудь; отвернувшись лицом в угол кабинета, он вокусывал ус и подавлял готовые вырваться вздохи.
     Глаза короля по-прежнему сохраняли выражение сухости, в лицо его оставалось суровым, но на щеках проступили красные пятна и взгляд потерял былую уверенность.
     - Чего вы хотите? - спросил он.
     - Мы пришли смиренно просить ваше величеетво, - сказал Пелисон, которым понемногу овладевало волнение - дабы вы дозволили нам, не обрушивая на нас вашу немилость, предоставить госпоже Фуке в долг две тысячи пистолей, собранные среди прежнихх друзей ее мужа, чтобы вдова не испытывала нужды в самом необхлдимом для жизни.
     При слове вдова, которое употребил Пелисон, хотя Фуке был еще жив, король заметно побледнел; его высокомерие сникло; жалость поднялась из сердца к устам.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ] [ 60 ] [ 61 ] [ 62 ] [ 63 ] [ 64 ] [ 65 ] [ 66 ] [ 67 ] [ 68 ] [ 69 ] [ 70 ] [ 71 ] [ 72 ] [ 73 ] [ 74 ] [ 75 ] [ 76 ] [ 77 ] [ 78 ] [ 79 ] [ 80 ] [ 81 ] [ 82 ] [ 83 ] [ 84 ] [ 85 ] [ 86 ] [ 87 ] [ 88 ] [ 89 ] [ 90 ] [ 91 ] [ 92 ] [ 93 ] [ 94 ] [ 95 ] [ 96 ] [ 97 ] [ 98 ] [ 99 ] [ 100 ] [ 101 ] [ 102 ] [ 103 ] [ 104 ] [ 105 ] [ 106 ] [ 107 ] [ 108 ] [ 109 ] [ 110 ] [ 111 ] [ 112 ] [ 113 ] [ 114 ] [ 115 ] [ 116 ] [ 117 ] [ 118 ] [ 119 ] [ 120 ] [ 121 ] [ 122 ] [ 123 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Виконт де Бражелон или десять лет спустя


Смотрите также по произведению "Виконт де Бражелон или десять лет спустя":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis