Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ

Архипелаг ГУЛАГ [35/38]

  Скачать полное произведение

    переставали принимать заказы на завтрашнее меню и вместо желаемого цыпленка
    приносили вдруг антрекот), обставили произведениями
    Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина и год ждали, что он переку?тся. К удивлению,
    и этого не произошло. Тогда подсадили к нему бывшего генерала-лейтенанта,
    уже два года отбывшего в Норильске. Вероятно, расчет был, что
    генерал-лейтенант преклонит голову Эрика перед лагерными ужасами. Но он
    выполнил это задание плохо или не хотел выполнять. Месяцев за десять
    совместной сидки он только научил Эрика ломаному русскому языку и поддержал
    возникшее в н?м отвращение к голубым фуражкам. Летом 1950 года вызвали Эрика
    еще раз к Вышинскому, он отказался еще раз (совершенно не по правилам
    попирая бытие сознанием!). Тогда сам Абакумов прочел Эрику постановление: 20
    лет тюремного заключения (?? за что?). Они уже сами не рады были, что
    связались с этим недорослем, но нельзя ж было и отпускать его на Запад. И
    вот тут-то повезли его в отдельном купе, тут он слушал через стенку рассказ
    московской девушки, а утром видел в окно гнилосоломенную рязанскую Русь.
     Эти два года очень утвердили его в верности Западу. Он верил в Запад
    слепо, он не хотел признавать его слабостей, он считал несокрушимыми
    западные армии, непогрешимыми его политиков. Он не верил нашему рассказу,
    что за время его заключения Сталин решился на Блокаду Берлина и она сошла
    ему вполне благополучно. Молочная шея Эрика и кремовые щеки рдели от
    негодования, когда мы высмеивали Черчилля и Рузвельта. Так же был уверен он,
    что Запад не потерпит его, Эрика, заключения; что вот сейчас по сведениям с
    Куйбышевской пересылки разведка узнает, что Эрик не утонул в Шпрее, а сидит
    в Союзе -- и его выкупят или выменяют. (Этой верой в особенность своей
    судьбы среди других арестантских судеб он напоминал наших благонамеренных
    ортодокосов). Несмотря на жаркие схватки, он звал друга моего и меня к себе
    в Стокгольм при случае ("нас каждый знает, -- с усталой улыбкой говорил он,
    -- отец мой почти содержит двор шведского короля"). А пока сыну миллиардера
    нечем было вытираться, и я подарил ему лишнее драненькое полотенце. Скоро
    взяли его на этап.9
     А переброска вс? идет! -- выводят, выводят, по одному и пачками, гонят
    куда-то этапы. С виду такое деловое, такое планоосмысленное движение -- даже
    поверить нельзя, сколько в н?м чепухи.
     В 1949 году создаются Особые лагеря -- и вот чьим-то верховным решением
    массы женщин гонят из лагерей европейского Севера и Заволжья -- через
    свердловскую пересылку -- в Сибирь, в Тайшет, в Озерлаг. Но уже в 50-м году
    Кто-то нашел удобным стягивать женщин не в Озерлаге, а в Дубровлаге -- в
    Темниках, в Мордовии. И вот эти самые женщины, испытывая все удобства
    гулаговских путешествий, тянутся через эту же самую свердловскую пересылку
    -- на запад. В 51-м году создаются новые особлаги в Кемеровской области
    (Камышлаг) -- вот где, оказывается, нужен женский труд! И злополучных женщин
    мордуют теперь в Кемеровские лагеря через ту же заклятую свердловскую
    пересылку. Приходят времена высвобождения -- но не для всех же! И тех
    женщин, кто остался тянуть срок среди всеобщего хрущевского полегчения --
    качают опять из Сибири через свердловскую пересылку -- в Мордовию: стянуть
    их вместе будет верней.
     Ну, да хозяйство у нас внутренее, островишки все свои, и расстояния для
    русского человека не такие уже протяжные.
     Бывало так и с отдельными зэками, беднягами. Шендрик, вес?лый крупный
    парень с незамысловатым лицом, как говорится честно трудился в одном из
    куйбышевских лагерей и не чуял над собой беды. Но она стряслась. Пришло в
    лагерь срочное распоряжение -- и не чье-нибудь, а самого министра внутренних
    дел! (откуда министр мог узнать о существовании Шендрика?) -- немедленно
    доставить этого Шендрика в Москву, в тюрьму N 18. Его схватили, потащили на
    Куйбышевскую пересылку, оттуда, не задерживаясь -- в Москву, да не в
    какую-то тюрьму N 18, а со всеми вместе на широко известную Красную Пресню.
    (Сам-то Шендрик ни про какую N 18 и знать не знал, ему ж не объявляли.) Но
    беда его не дремала: двух суток не прошло -- его дернули опять на этап и
    теперь повезли на Печору. Вс? скудней и угрюмей становилась природа за
    окном. Парень струсил: он знал, что распоряжение министра, и вот так шибко
    волокут на север, значит, министр имеет на Шендрика грозные материалы. Ко
    всем изматываниям пути еще украли у Шендрика в дороге трехдневную пайку
    хлеба, и на Печору он приехал пошатываясь. Печора встретила его неприютно:
    голодного, неустроенного, в мокрый снег погнали на работу. За два дня он еще
    и рубахи просушить ни разу не успел, и матраса еще не набил еловыми ветками,
    -- как велели сдать вс? казенное, и опять загребли и повезли еще дальше --
    на Воркуту. По всему было видно, что министр решил сгноить Шендрика, ну
    правда, не его одного, целый этап. На Воркуте не трогали Шендрика месяц. Он
    ходил на общие, от переездов еще не оправился, но начинал смиряться со своей
    заполярной судьбой. Как вдруг его вызвали днем из шахты, запыхавшись погнали
    в лагерь сдавать вс? казенное и через час везли на юг. Это уж пахло как бы
    не личной расправой! Привезли в Москву, в тюрьму N 18. Держали в камере
    месяц. Потом какой-то подполковник вызвал, спросил: -- Да где ж вы
    пропадаете? Вы правда техник-машиностроитель? Шендерик признался. И тогда
    взяли его... на Райские острова! (Да, и такие есть в Архипелаге!)
     Это мелькание людей, эти судьбы и эти рассказы очень украшают
    пересылки. И старые лагерники внушают: лежи и не рыпайся! Кормят здесь
    гарантийкой,10 так и горба ж не натрудишь. И когда не тесно, так и поспать
    вволю. Растянись и лежи от баланды до баланды. Неуедно, да ул?жно. Только
    тот, кто отведал лагерных общих, понимает, что пересылка -- это дом отдыха,
    это счастье на нашем пути. А еще выгода: когда днем спишь -- срок быстрей
    идет. Убить бы день, а ночи не увидим.
     Правда, помня, что человека создал труд и только труд исправляет
    преступника, а иногда имея подсобные работы, а иногда подряжаясь укрепить
    финансы со стороны, хозяева пересыльных тюрем гоняют трудиться и эту свою
    леглую пересыльную рабочую силу.
     Вс? на той же Котласской пересылке перед войной работа эта была ничуть
    не легче лагерной. За зимний день шесть-семь ослабевших арестантов,
    запряженные лямками в тракторные (!) сани, должны были протянуть их
    ДВЕНАДЦАТЬ километров по Двине до устья Вычегды. Они погрязли в снегу и
    падали, и сани застревали. Кажется, нельзя было придумать работу изморчивей!
    Но это была еще не работа, а разминка. Там, в устье Вычегды, надо было
    нагрузить на сани ДЕСЯТЬ кубометров дров -- и в том же составе, и в той же
    упряжке (Репина нет, а для новых художников это уже не сюжет, грубое
    воспроизведение натуры) притащить сани на родную пересылку! Так что' твой и
    лагерь! -- еще до лагеря кончишься. (Бригадир этих работ был Колупаев, а
    лошадками -- инженер-электрик Дмитриев, интендантский подполковник Беляев,
    известный уже нам Василий Власов, да всех теперь не соберешь.)
     Арзамасская пересылка во время войны кормила своих арестантов
    свекольной ботвой, зато работу ставила на основу постоянную. При ней были
    швейные мастерские, сапожно-валяльный цех (в горячей воде с кислотами катать
    шерстяные заготовки).
     С Красной Пресни лета 1945 года из душно-застойных камер мы ходили на
    работу добровольно: за право целый день дышать воздухом; за право
    беспрепятственно неторопливо посидеть в тихой тесовой уборной (вот ведь
    какое средство поощрения упускается часто!), нагретой августовским солнцем
    (это были дни Потсдама и Хиросимы), с мирным жужжанием одинокой пчелы;
    наконец, за право получить вечером лишних сто граммов хлеба. Водили нас к
    пристани Москва-река, где разгужался лес. Мы должны были раскатывать бревна
    из одних штабелей, переносить и накатывать в другие. Мы гораздо больше
    тратили сил, чем получали возмещения. И вс? же с удовольствием ходили туда.
     Мне часто достается краснеть за воспоминания молодых лет (а там и были
    молодые мои годы!). Но что омрачит, то научит. Оказалось, что от офицерских
    погонов, всего-то два годика вздрагивавших, колыхавшихся на моих плечах,
    натряслось золотой ядовитой пыли мне в пустоту между ребрами. На той речной
    пристани -- тоже лагерьке, тоже зона с вышками обмыкала его, -- мы были
    пришлые, временные работяги, и ни разговору, ни слуху не было, что нас могут
    в этом лагерьке оставить отбывать срок. Но когда нас там построили первый
    раз, и нарядчик пошел вдоль строя выбрать глазами временных бригадиров --
    мое ничтожное сердце рвалось из-под шерстяной гимнастерки: меня! меня! меня
    назначь!
     Меня не назначили. Да зачем я этого и хотел? Только бы наделал еще
    позорных ошибок.
     О, как трудно отставать от власти!.. Это надо понимать.
     ___
     Было время, когда Красная Пресня стала едва ли не столицей ГУЛага -- в
    том смысле, что куда ни ехать, е? нельзя было обминуть, как и Москву. Как в
    Союзе из Ташкента в Сочи и из Чернигова в Минск всего удобней приходилось
    через Москву, так и арестантов отовсюду и вовсюду таскали через Пресню.
    Это-то время я там и застал. Пресня изнемогала от переполнения. Строили
    дополнительный корпус. Только сквозные телячьи эшелоны осужденных
    контр-разведками миновали Москву по окружной дороге, как раз рядышком с
    Пресней, может быть салютуя ей гудками.
     Но приезжая пересаживаться в Москву, мы вс?-таки имеем билет и чаем
    рано или поздно ехать своим направлением. На Пресне же в конце войны и после
    не? не только прибывшие, но и самые высокостоящие, ни даже главы ГУЛага не
    могли предсказать, кто куда теперь поедет. Тюремные порядки тогда еще не
    откристаллизовались, как в пятидесятые годы, никаких маршрутов и назначений
    никому не было вписано, разве только служебные пометки: "строгая охрана!",
    "использовать только на общих работах!" Пачки тюремных ДЕЛ, надорванных
    папок, кое-где перепоясанные разлохмаченным шпагатом или его бумажным
    эрзацем, вносились конвойными сержантами в деревянное отдельное здание
    канцелярии тюрьмы и швырялись на стеллажи, на столы, под столы, под стулья и
    просто в проходе на полу (как их первообразы лежали в камерах), развязались,
    рассыпались и перепутывались. Одна, вторая, третья комната загромождались
    этими перемешанными делами. Секретарши из тюремной канцелярии --
    раскормленные ленивые вольные женщины в пестрых платьях, потели от зноя,
    обмахивались и флиртовали с тюремными и конвойными офицерам. Никто из них не
    хотел и сил не имел ковыряться в этом хаосе. А эшелоны надо было отправлять!
    -- несколько раз в неделю по красному эшелону. И каждый день сотню людей на
    автомашинах -- в близкие лагеря. Дело каждого зэка надо было отправлять с
    ним вместе. Кто б этой морокой занимался? кто б сортировал дела и подбирал
    этапы?
     Это доверено было нескольким нарядчикам -- уж там сукам или
    полуцветным,11 из пересылочных придурков. Они вольно расхаживали по
    коридорам тюрьмы, шли в здание канцелярии, от них зависело прихватить ли
    твою папку в ПЛОХОЙ этап или долго гнуть спину, искать и сунуть в ХОРОШИЙ.
    (Что есть целые лагеря гиблые -- в этом новички не ошибались, но что есть
    какие-то хорошие -- было заблуждение. "Хорошими" могут быть не лагеря, но
    только иные жребии в этих лагерях, а это устраивается уже на месте). Что вся
    будущность арестантов зависела от другого такого же арестанта, с которым
    может быть надо улучить поговорить (хотя бы через банщика), которому надо,
    может быть, сунуть лапу (хотя бы через каптера), -- было хуже, чем если бы
    судьбы раскручивались слепым кубиком. Эта невидимая упускаемая возможность
    -- за кожаную куртку поехать в Нальчик вместо Норильска, за килограмм сала в
    Серебрянный Бор вместо Тайшета (а может лишиться и кожаной куртки и сала
    зря) -- только язвила и суетила усталые души. Может быть кто-то так и
    успевал, может быть кто-то так и устраивался -- но блаженнее были те, у кого
    нечего было давать или кто оберег себя от этого смятения.
     Покорность судьбе, полное устранение своей воли от формирования своей
    жизни, признание того, что нельзя предугадать лучшего и худшего, но легко
    сделать шаг, за который будешь себя упрекать -- вс? это освобождает
    арестанта от какой-то доли оков, делает спокойней и даже возвышенней.
     Так арестанты лежали вповалку в камерах, а судьбы их -- неворошимыми
    грудами в комнатах тюремной канцелярии, нарядчики же брали папки с того
    угла, где легче было подступиться. И приходилось одним зэкам по два и по три
    месяца доходить на этой проклятой Пресне, другим же -- проскакивать е? со
    скоростью метеоров. От этой скученности, поспешности и беспорядков с делами
    происходила иногда на Пресне (как и на других пересылках) смена сроков.
    Пятьдесят Восьмой это не грозило, потому что сроки их, выражаясь по
    Горькому, были Сроки с большой буквы, задуманы были великими, а когда и к
    концу вроде подходили -- так не подходили вовсе. Но крупным ворам, убийцам
    был смысл смениться с каким-нибудь простачком-бытовичком. И сами они или их
    подручные подкладывались к такому и с участием расспрашивали, а он не ведая,
    что краткосрочник не должен на пересылке ничего о себе открывать,
    рассказывал простодушно, что зовут его, допустим, Василий Парф?ныч Еврашкин,
    года он с 1913-го, жил в Семидубье и родился там. А срок -- один год, по
    109-й, халатность. Потом этот Еврашкин спал, а может и не спал, но такой в
    камере стоял гул, а у кормушки отпахнувшейся такая теснота, что нельзя было
    пробиться к ней и услышать, как за нею в коридоре быстро бормочут список
    фамилий на этап. Какие-то фамилии перекрикивали потом от дверей в камеру, но
    Еврашкина не выкрикнули, потому что едва эту фамилию назвали в коридоре,
    урка угодливо (они умеют, когда надо) сунул туда свою ряжку и быстро тихо
    ответил "Василий Парф?ныч, 1913-го года, село Семидубье, 109-я, один год" --
    и побежал за вещами. Подлинный Еврашкин зевнул, лег на нары и терпеливо ждал
    вызова на завтра, и через неделю, и через месяц, а потом осмелился
    беспокоить корпусного: почему ж его не берут на этап? (А какого-то Звягу
    каждый день по всем камерам выкликают.) И когда еще через месяц или полгода
    удосужатся всех прочесать перекличкой по ДЕЛАМ, то останется одно дело
    Звяги, рецедивиста, двойное убийство и грабеж магазина, 10 лет, -- и один
    робкий арестантик, который выда?т себя за Еврашкина, на фотокарточке ничего
    не разберешь, а есть он Звяга и запрятать его надо в штрафной Ивдельлаг -- а
    иначе надо признаваться, что пересылка ошиблась. (А того Еврашкина, которого
    послали на этап, сейчас и не узнаешь -- куда, списков не осталось. Да он с
    годичным сроком попал на сельхозкомандировку, расконвоирован, имел зач?ты
    три дня за один или сбежал -- и уже давно дома, или верней сидит в тюрьме по
    новому сроку.) -- Попадались чудаки и такие, которые свои малые сроки
    ПРОДАВАЛИ за один-два килограмма сала. Рассчитывали, что потом вс? равно
    разберутся и личность их удостоверят. Отчасти и верно.12
     В годы, когда арестантские дела не имели конечных назначений, пересылки
    превратились в невольничьи рынки. Желанные гости на пересылках стали
    покупатели, слово это вс? чаще слышалось в коридорах и камерах безо всякой
    усмешки. Как везде в промышленности неусидно стало ждать, что пришлют по
    разверстке из центра, а надобно засылать своих толкачей и д?ргателей, так и
    в ГУЛаге: туземцы на островах вымирали; хоть и не стоили ни рубля, а в сч?т
    шли, и надо было самим озаботиться их привозить, чтобы не падал план.
    Покупатели должны были быть люди сметчивые, глазастые, хорошо смотреть, что
    берут, и не давать насовать им в числе голов -- доходяг и инвалидов. Это
    были худые покупатели, кто этап отбирал себе по папкам, а купцы
    добросовестные требовали прогонять перед ними товар живь?м и голь?м. Так и
    говорилось без улыбки -- товар. "Ну, какой товар привезли?" -- спросил
    покупатель на бутырском вокзале, увидев и рассматривая по статьям
    семнадцатилетнюю Иру Калину.
     Человеческая природа если и меняется, то не на много быстрей, чем
    геологический облик Земли. И то чувство любопытства, смакования и
    примеривания, которое ощущали двадцать пять веков назад работорговцы на
    рынке рабынь, конечно владело и гулаговскими чиновниками в Усманской тюрьме
    в 1947-м году, когда они, десятка два мужчин в форме МВД, уселись за
    несколько столов, покрытых простынями (это для важности, иначе вс?-таки
    неудобно), а заключ?нные женщины все раздевались в соседнем боксе и
    обнаженными и босыми должны были проходить перед ними, поворачиваться,
    останавливаться, отвечать на вопросы. "Руки опусти!" -- указывали тем, кто
    принимал защитные положения античных статуй (офицеры ведь серь?зно выбирали
    наложниц для себя и своего окружения.)
     Так в разных проявлениях тяжелая тень завтрашней лагерной битвы
    заслоняет новичку-арестанту невинные духовные радости пересыльной тюрьмы.
     На две ночи затолкнули к нам в пресненскую камеру спецнарядника, и он
    л?г рядом со мной. Он ехал по спец-наряду, то есть в Центральном Управлении
    была выписана на него и следовала из лагеря в лагерь накладная, где
    значилось, что он техник-строитель и лишь как такового его следует
    использовать на новом месте. Спец-нарядник едет в общих столыпинских, сидит
    в общих камерах пересылок, но душа его не трепещет: он защищен накладной,
    его не погонят валить лес.
     Жестокое и решительное выражение было главным в лице этого лагерника,
    отсидевшего уже бо'льшую часть своего срока. (Я не знал еще, что такое же
    точно выражение есть национальный признак островитян ГУЛага. Особи с мягким
    уступчивым выражением быстро умирают на островах.) С усмешкой, как смотрят
    на двухнедельных щенят, смотрел он на наше первое барахтанье. Что ждет нас в
    лагере? Жалея нас, он поучал: -- С первого шага в лагере каждый будет
    стараться вас обмануть и обокрасть. Не верьте никому, кроме себя!
    Оглядывайтесь: не подбирается ли кто укусить вас. Восемь лет назад вот таким
    же наивным я приехал в Каргопольлаг. Нас выгрузили из эшелона, и конвой
    приготовился вести нас: десять километров до лагеря, рыхлый глубокий снег.
    Подъезжают трое саней. Какой-то здоровый дядя, которому конвой не
    препятствует, объявляет: "Братцы, кладите вещи, подвез?м!" Мы вспоминаем: в
    литературе читали, что вещи арестантов возят на подводах. Думаем: совсем не
    так бесчеловечно в лагере, заботятся. Сложили вещи. Сани уехали. Вс?. Больше
    мы их никогда не видели. Даже тары пустой.
     -- Но как это может быть? Что ж, там нет закона?
     -- Не задавайте дурацких вопросов. Закон есть. Закон -- тайга. А правды
    -- никогда в ГУЛаге не было и не будет. Этот каргопольский случай -- просто
    символ ГУЛага. Потом еще привыкайте: в лагере никто ничего не делает даром,
    никто ничего -- от доброй души. За вс? нужно платить. Если вам предлагают
    что-нибудь бескорыстно -- знайте, что это подвох, провокация. Самое же
    главное: избегайте общих работ! Избегайте их с первого же дня! В первый день
    попад?те на общие -- и пропали, уже навсегда.
     -- Общих работ?..
     -- Общие работы -- это главные основные работы, которые ведутся в
    данном лагере. На них работает восемьдесят процентов заключ?нных. И все они
    подыхают. Все. И привозят новых взамен -- опять на общие. Там вы положите
    последние силы. И всегда будете голодные. И всегда мокрые. И без ботинок. И
    обвешены. И обмерены. И в самых плохих бараках. И лечить вас не будут. ЖИВУТ
    же в лагере только те, кто НЕ на общих. Старайтесь любой ценой -- не попасть
    на общие! С первого дня.
     Любой ценой!
     Любой ценой?..
     На Красной Пресне я усвоил и принял эти -- совсем не преувеличенные --
    советы жестокого спец-нарядника, упустив только спросить: а где же мера
    цены? Где же край е??
     1 УСВИТЛ -- Управление Северо-Восточных (т.е. колымских)
    ИсправТрудЛагерей.
     2 Эй, "Трибунал Военных Преступлений" Бертрана Рассела! Что же вы, что
    ж вы материальчик не берете?! Аль вам не подходит?
     3 Эту пересылку со славным революционным именем знают москвичи мало,
    экскурсий туда нет, да какие экскурсии, когда она РАБОТАЕТ. А близко бы
    посмотреть, никуда не ездить! -- от Новохорошевского шоссе по окружной
    железке рукой подать.
     4 Карабас изо всех пересылок достойнее других был стать музеем, но,
    увы, уже не существует: на его месте -- завод железо-бетонных изделий.
     5 Галина Серебрякова! Борис Дьяков! Алдан-Сем?нов! Вы не хлебали из
    банного таза вдесятером? Разумеется, и в ту минуту вы бы не спустились до
    "животных потребностей" Ивана Денисовича? И в толкучке над банным тазом вы
    бы думали только о родной партии?
     6 "С понтом" -- с очень важным (но ложным) видом.
     7 КВЧ -- Культурно-Воспитательная Часть, отдел лагерной администрации.
     8 Ведь когда-нибудь же и в памятниках отобразится такая потайная, такая
    почти уже затерянная история нашего Архипелага! Мне, например, всегда
    рисуется еще один: где-то на Колыме, на высоте -- огромнейший Сталин, такого
    размера, каким он сам бы мечтал себя видеть -- с многометровыми усами, с
    оскалом лагерного к о м е н д а н т а, одной рукой натягивает возжи, другою
    размахнулся кнутом стегать по упряжке -- упряжке из сотен людей, запряженных
    попятеро и тянущих лямки. На краю Чукотки около Берингова пролива это тоже
    бы очень выглядело. (Уже это было написано, когда я прочел "Барельеф на
    скале". Значит, что-то в этой идейке есть!.. Рассказывают, что на
    жигулевской горе Могутова, над Волгой, в километре от лагеря, тоже был
    масляными красками на скале нарисован для пароходов огромный Сталин.)
     9 С тех пор спрашивал я случайно-знакомых шведов или едущих в Швецию:
    как найти такую семью? слышали ли о таком пропавшем человеке? В ответ мне
    только улыбались: Андерсен в Швеции -- вс? равно, что Иванов в России, а
    миллиардера такого нет. И только сейчас, через 22 года, перечитывая эту
    книгу в последний раз, я вдруг просветился: да ведь настоящие имя-фамилию
    ему конечно ЗАПРЕТИЛИ называть! его конечно же предупредил Абакумов, что в
    этом случае УНИЧТОЖИТ его! И пошел он по пересылкам как шведский Иванов. И
    только незапрещенными побочными деталями своей биографии оставлял в памяти
    случайных встречных след о своей погубленной жизни. Вернее, спасти е? он еще
    надеялся -- по-человечески, как миллионы кроликов этой книги: пока
    пересидит, а там возмущенный Запад освободит его. Он не понимал крепости
    Востока. И не понимал, что ТАКОГО свидетеля, проявившего ТАКУЮ твердость, не
    виданную для рыхлого Запада -- не освободят никогда.
     * А ведь жив, может быть, еще и сегодня. (Примечание 1972 г.)
     10 Пайка, гарантируемая ГУЛагом при отсутствии работы.
     11 Полуцветной -- примыкающий к воровскому миру по духу, старающийся
    перенимать, но еще не вошедший в воровской з а к о н.
     12 Впрочем, как пишет П. Якубович о "сухарниках", продажа сроков бывала
    и в прошлом веке, это -- старый тюремный трюк.
    --------
    Глава 3. Караваны невольников
     Маетно ехать в столыпине, непереносимо в воронке, замучивает скоро и
    пересылка, -- да уж лучше бы обминуть их все, да сразу в лагерь красными
    вагонами.
     Интересы государства и интересы личности, как всегда, совпадают и тут.
    Государству тоже выгодно отправлять осужденных в лагерь, прямым маршрутом,
    не загружая городских магистралей, автотранспорта и персонала пересылок. Это
    давно понято в ГУЛаге и отлично освоено: караваны краснух (красных телячьих
    вагонов), караваны барж, а уж где ни рельс, ни воды -- там пешие караваны
    (эксплуатировать лошадей и верблюдов заключ?нным не дают.)
     Красные эшелоны всегда выгодны, когда где-то быстро работают суды или
    где-то пересылка переполнена -- и вот можно отправить сразу вместе большую
    массу арестантов. Так отправляли миллионы крестьян в 1929-31 годах. Так
    высылали Ленинград из Ленинграда. В тридцатых годах так заселялась Колыма:
    каждый день изрыгала такой эшелон до Совгавани, до порта Ванино столица
    нашей Родины Москва. И каждый областной город тоже слал красные эшелоны,
    только не ежедневно. В 1941-м так выселяли Республику Немцев Поволжья в
    Казахстан, и с тех пор все остальные нации -- так же. В 1945-м такими
    эшелонами везли русских блудных сынов и дочерей -- из Германии, из
    Чехословакии, из Австрии и просто с западных границ, кто сам подъезжал туда.
    В 1949-м так собирали Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря.
     Столыпины ходят по пошлому железнодорожному расписанию, красные эшелоны
    -- по важному наряду, подписанному важным генералом ГУЛага. Столыпин не
    может идти в пустое место, в конце его назначения всегда есть вокзал, и хоть
    плохенький городишка, и КПЗ под крышей. Но красный эшелон может идти и в
    пустоту: куда придет он, там рядом с ним тотчас подымается из моря, степного
    или таежного, новый остров Архипелага.
     Не всякий красный вагон и не сразу может везти заключ?нных -- сперва он
    должен быть подготовлен. Но не в том смысле подготовлен, как может быть
    подумал читатель: что его надо подмести и очистить от угля или извести,
    которые перевозились там перед людьми, -- это делается не всегда. И не в том
    смысле подготовлен, что если зима, то надо его проконопатить и поставить
    печку. (Когда построен был участок железной дороги от Княж-Погоста до Ропчи,
    еще не включенный в общую железнодорожную сеть, по нему тотчас же начали
    возить заключ?нных -- в вагонах, в которых не было ни печек, ни нар. Зэки
    лежали зимой на промерзлом снежном полу и еще не получали при этом горячего
    питания, потому что поезд успевал пройти участок всегда меньше, чем за
    сутки. Кто может в мыслях перележать там, пережить эти 18-20 часов -- да
    переживет!) А подготовка вот какая: должны быть проверены на целость и
    крепость полы, стены и потолки вагонов; должны быть надежно обрешечены их
    маленькие оконца; должна быть прорезана в полу дыра для слива, и это место
    особо укреплено вокруг жестяной обивкой с частыми гвоздями; должны быть
    распределены по эшелону равномерно и с нужною частотой вагонные площадки (на
    них стоят посты конвоя с пулеметами), а если площадок мало, они должны быть
    достроены; должны быть оборудованы всходы на крыши; должны быть продуманы
    места расположения прожекторов и обеспечено безотказное электропитание;
    должны быть изготовлены длинноручные деревянные молотки; должен быть
    подцеплен штабной классный вагон, а если нет его -- хорошо оборудованы и
    утеплены теплушки для начальника караула, для оперуполномоченного и для
    конвоя; должны быть устроены кухни -- для конвоя и для заключ?нных. Лишь
    после этого можно идти вдоль вагонов и мелом косо надписывать:
    "спецоборудование" или там "скоропортящийся". (В "Седьмом вагоне" Е.
    Гинзбург этап красными вагонами описала очень ярко и во многом освобождает
    нас сейчас от подробностей.)
     Подготовка эшелона закончена -- теперь предстоит сложная боевая
    операция посадки арестантов в вагоны. Тут две важных обязательных цели:
     -- скрыть посадку от народа и
     -- терроризировать заключ?нных.
     Утаить посадку от жителей надо потому, что в эшелон сажается сразу
    около тысячи человек (по крайней мере двадцать пять вагонов), это не
    маленькая группка из столыпина, которую можно провести и при людях. Все,
    конечно, знают, что аресты идут каждый день и каждый час, но никто не должен
    ужаснуться от их вида ВМЕСТЕ. В Орле в 38-м году не скроешь, что в городе
    нет дома, из которого не было бы арестованных, да и крестьянские подводы с
    плачущими бабами запружают площадь перед орловской тюрьмой как на стрелецкой
    казни у Сурикова. (Ах, кто б это нам еще нарисовал когда-нибудь! И не
    надейся: не модно, не модно...) Но не надо показывать нашим советским людям,
    что набирается в сутки эшелон (в Орле в тот год набирался). И молодежь не
    должна этого видеть -- молодежь наше будущее. И поэтому только ночью --
    еженощно, каждой ночью, и так несколько месяцев -- из тюрьмы на вокзал гонят
    пешую черную колонну этапа (воронки заняты на новых арестах). Правда,
    женщины опоминаются, женщины как-то узнают -- и вот они со всего города
    ночами крадутся на вокзал и подстерегают там состав на запасных путях, они
    бегут вдоль вагонов, спотыкаясь о шпалы и рельсы, и у каждого вагона кричат:
    такого-то здесь нет?.. такого-то и такого-то нет?.. И бегут к следующему, а
    к этому подбегают новые: такого-то нет? И вдруг отклик из запечатанного
    вагона: "я! я здесь!" Или: "ищите! он в другом вагоне!" Или: "женщины!
    слушайте! моя жена тут рядом, около вокзала, сбегайте скажите ей!"
     Это недостойные нашей современности сцены свидетельствуют только о
    неумелой организации посадки в эшелон. Ошибки учитываются, и с какой-то ночи
    эшелон широко охватывается кордоном рычащих и лающих овчарок.
     И в Москве, со старой ли Сретенской пересылки (теперь уж е? и арестанты
    не помнят), с Красной ли Пресни, посадка в красные эшелоны -- только ночью,
    это закон.
     Однако, не нуждаясь в излишнем блеске дневного светила, конвой
    использует ночные солнца -- прожекторы. Они удобны тем, что их можно собрать
    на нужное место -- туда, где арестанты испуганной кучкой сидят на земле в
    ожидании команды: "Следующая пятерка -- встать! К вагону -- бегом!" (Только
    -- бегом! Чтоб он не осматривался, не обдумывался, чтоб он бежал как
    настигаемый собаками, и только боялся бы упасть.); и на эту неровную


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ


Смотрите также по произведению "Архипелаг ГУЛАГ":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis