Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ

Архипелаг ГУЛАГ [15/38]

  Скачать полное произведение

    истина. Да не об этом ли и Пушкин мечтал:
     "Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать!"
     Вот мы и страдаем, и мыслим и ничего другого в нашей жизни нет. И как
    легко оказалось этого идеала достичь...
     Спорим мы, конечно, и по вечерам, отвлекаясь от шахматной партии с Сузи
    и от книг. Горячее всего сталкиваемся опять мы с Е., потому что вопросы все
    взрывные, например -- об исходе войны. Вот, без слов и без выражения войдя в
    камеру, надзиратель опустил на окне синюю маскировочную штору. Теперь там,
    за второй, вечерняя Москва начинает лупить салюты. Как не видим мы салютного
    неба, так не видим и карты Европы, но пытаемся вообразить е? в подробностях
    и угадать, какие же взяты города. Юрия особенно изводят эти салюты. Призывая
    судьбу исправить наделанные им ошибки, он уверяет, что армия и
    англоамериканцы врежутся друг в друга, и только тогда начнется настоящая
    война. Камера относится к такому предсказанию с жадным интересом. И чем же
    кончится? Юрий уверяет, что -- легким разгромом Красной армии (и, значит,
    нашим освобождением? или расстрелом?). Тут упираюсь я, и мы особенно яростно
    спорим. Его доводы -- что наша армия измотана, обескровлена, плохо снабжена
    и, главное, против союзников уже не будет воевать с такой твердостью. Я на
    примере знакомых мне частей отстаиваю, что армия не столько измотана,
    сколько набралась опыта, сейчас сильна и зла, и в этом случае будет крошить
    союзников еще чище, чем немцев. -- Никогда! -- кричит (но полушепотом) Юрий.
    -- А Арденны? -- кричу (полушепотом) я. Вступает Фастенко и высмеивает нас,
    что оба мы не понимаем Запада, что сейчас и вовсе никому не заставить
    воевать против нас союзные войска.
     Но вс?-таки вечером не так уж хочется спорить, как слушать что-нибудь
    интересное и даже примиряющее, и говорить всем согласно.
     Один из таких любимейших тюремных разговоров -- разговор о тюремных
    традициях, о том, как сидели раньше. У нас есть Фастенко, и потому мы
    слушаем эти рассказы из первых уст. Больше всего умиляет нас, что раньше
    быть политзаключ?нным была гордость, что не только их истинные родственники
    не отрекались от них, но приезжали незнакомые девушки и под видом невест
    добивались свиданий. А прежняя всеобщая традиция праздничных передач
    арестантам? Никто в России не начинал разговляться, не отнеся передачи
    безымянным арестантам на общий тюремный котел. Несли рождественские окорока,
    пироги, кулебяки, куличи. Какая-нибудь бедная старушка -- и та несла десяток
    крашеных яиц, и сердце е? облегчалось. И куда же делась эта русская доброта?
    Е? заменила сознательность! До чего ж круто и бесповоротно напугали наш
    народ и отучили заботиться о тех, кто страдает. Теперь это дико. Теперь в
    каком-нибудь учреждении предложите устроить предпраздничный сбор для
    заключ?нных местной тюрьмы -- это будет воспринято почти как антисоветское
    восстание! Вот до чего мы озверели!
     А что' были эти праздничные подарки для арестантов! Разве только --
    вкусная еда? Они создавали теплое чувство, что на воле о тебе думают,
    заботятся.
     Рассказывает нам Фастенко, что и в советское время существовал
    политический Красный Крест, -- но уже тут мы не то, что не верим ему, а
    как-то не можем представить. Он говорит, что Е. П. Пешкова, пользуясь своей
    личной неприкосновенностью, ездила за границу, собирала деньги там (у нас не
    очень-то соберешь) -- а потом здесь покупались продукты для политических, не
    имеющих родственников. Всем политическим? И вот тут выясняется: нет, не
    КАЭРАМ, то есть не контрреволюционерам (например, значит, не инженерам, не
    священникам), а только членам бывших политических партий. А-а-а, так' и
    скажите!.. Ну, да впрочем, и сам Красный Крест, обойдя Пешкову, тоже
    пересажали в основном...
     Еще о ч?м приятно поговорить вечером, когда не ждешь допроса -- об
    освобождении. Да, говорят -- бывают такие удиветильные случаи, когда кого-то
    освобождают. Вот взяли от нас З-ва "с вещами" -- а вдруг на свободу?
    следствие ж не могло кончиться так быстро. (Через десять дней он
    возвращается: таскали в Лефортово. Там он начал, видимо, быстро подписывать,
    и его вернули к нам.) Если только тебя освободят -- слушай, у тебя ж
    пустяковое дело, ты сам говоришь, -- так ты обещай: пойдешь к моей жене и в
    знак этого пусть в передаче у меня будет, ну скажем, два яблока... -- Яблок
    сейчас нигде нет. -- Тогда три бублика. -- Может случиться, в Москве и
    бубликов нет. -- Ну, хорошо, тогда четыре картошины! (Так договорятся, а
    потом действительно N берут с вещами, а М получает в передаче четыре
    картошины. Это поразительно, это изумительно! его освободили, а у него было
    гораздо серьезней дело, чем у меня, -- так и меня может быть скоро?.. А
    просто у жены М пятая картошина развалилась в сумке, а N уже в трюме
    парохода едет на Колыму.)
     Так мы разговоримся о всякой всячине, что-то смешное вспомним, -- и
    весело и славно тебе среди интересных людей совсем не твоей жизни, совсем не
    твоего круга опыта, -- а между тем уже и прошла безмолвная вечерняя поверка,
    и очки отобрали -- и вот мигает трижды лампа. Это значит -- через пять минут
    отбой!
     Скорей, скорей, хватаемся за одеяла! Как на фронте не знаешь, не
    обрушится ли шквал снарядов, вот сейчас, через минуту, возле тебя, -- так и
    здесь мы не знаем своей роковой допросной ночи. Мы ложимся, мы выставляем
    одну руку поверх одеяла, мы стараемся выдуть ветер мыслей из головы. Спать!
     В такой момент в один апрельский вечер, вскоре после того, как мы
    проводили Е., у нас загрохотал замок. Сердца сжались: кого? Сейчас прошипит
    надзиратель: "на сэ!", "на зэ"! Но надзиратель не шипел. Дверь затворилась.
    Мы подняли головы. У дверей стоял новичок: худощавый, молодой, в простеньком
    синем костюме и синей кепке. Вещей у него не было никаких. Он озирался
    растерянно.
     -- Какой номер камеры? -- спросил он тревожно.
     -- Пятьдесят третий.
     Он вздрогнул.
     -- С воли? -- спросили мы.
     -- Не-ет... -- страдальчески мотнул он головой.
     -- А когда арестован?
     -- Вчера утром.
     Мы расхохотались. У него было простоватое, очень мягкое лицо, брови
    почти совсем белые.
     -- А за что?
     (Это -- нечестный вопрос, на него нельзя ждать ответа.)
     -- Да не знаю... Так, пустяки...
     Так все и отвечают, все сидят за пустяки. И особенно пустяком кажется
    дело самому подследственному.
     -- Ну, вс? же?
     -- Я... воззвание написал. К русскому народу.
     -- Что-о??? (Таких "пустяков" мы еще не встречали!)
     -- Расстреляют? -- вытянулось его лицо. Он теребил козырек так и не
    снятой кепки.
     -- Да нет, пожалуй, -- успокоили мы. -- Сейчас никого не расстреливают.
    ДЕСЯТКА как часы.
     -- Вы -- рабочий? служащий? -- спросил социал-демократ, верный
    классовому принципу.
     -- Рабочий.
     Фастенко протянул руку и торжествующе воскликнул мне:
     -- Вот вам, А. И., настроение рабочего класса!
     И отвернулся спать, полагая, что дальше уж идти некуда и слушать
    нечего.
     Но он ошибся.
     -- Как же так -- воззвание ни с того, ни с сего? От чьего ж имени?
     -- От своего собственного.
     -- Да кто ж вы такой?
     Новичок виновато улыбнулся: -- Император. Михаил.
     Нас пробило, как искрой. Мы еще приподнялись на кроватях, вгляделись.
    Нет, его застенчивое худое лицо нисколько не было похоже на лицо Михаила
    Романова. Да и возраст...
     -- Завтра, завтра, спать! -- строго сказал Сузи.
     Мы засыпали, предвкушая, что завтра два часа до утренней пайки не будут
    скучными.
     Императору тоже внесли кровать, постель, и он тихо лег близ параши.
     ___
     В тысяча девятьсот шестнадцатом году в дом московского паровозного
    машиниста Белова вошел незнакомый дородный старик с русой бородой, сказал
    набожной жене машиниста: "Пелагея! У тебя -- годовалый сын. Береги его для
    Господа. Будет час -- я приду опять". И ушел.
     Кто был тот старик -- не знала Пелагея, но так внятно и грозно он
    сказал, что слова его подчинили материнское сердце. И пуще глаза берегла она
    этого ребенка. Виктор рос тихим, послушливым, набожным, часто бывали ему
    видения ангелов и Богородицы. Потом реже. Старик больше не являлся. Обучился
    Виктор шоф?рскому делу, в 1936-м взяли его в армию, завезли в Биробиджан, и
    был он там в автороте. Совсем он не был развязен, но может этой-то
    нешоф?рской тихостью и кротостью приворожил девушку из вольнонаемных и
    закрыл путь своему командиру взвода, добивавшемуся той девушки. В это время
    на маневры к ним приехал маршал Блюхер и тут его личный шоф?р тяжело
    заболел. Блюхер приказал командиру автороты прислать ему лучшего в роте
    шоф?ра, командир роты вызвал командира взвода, а уж тот сразу смекнул
    спихнуть маршалу своего соперника Белова. (В армии часто так: выдвигается не
    тот, кто достоин, а от кого надо избавиться.) К тому же Белов -- не пьющий,
    работящий, не подведет.
     Белов понравился Блюхеру и остался у него. Вскоре Блюхера правдоподобно
    вызвали в Москву (так отрывали маршала перед арестом от послушного ему
    Дальнего Востока), туда привез он и своего шоф?ра. Осиротев, попал Белов в
    кремлевский гараж и стал возить то Михайлова (ЛКСМ) то Лозовского, еще
    кого-то и наконец, Хрущ?ва. Тут насмотрелся Белов (и много рассказывал нам)
    на пиры, на нравы, на предосторожности. Как представитель рядового
    московского пролетариата он побывал тогда и на процессе Бухарина в Доме
    Союзов. Из своих хозяев только об одном Хрущ?ве он говорил тепло: только в
    его доме шоф?ра сажали за общий семейный стол, а не отдельно на кухне;
    только здесь в те годы сохранялась рабочая простота. Жизнерадостный Хрущ?в
    тоже привязался к Виктору Алексеевичу, и, уезжая в 1938 году на Украину,
    очень звал его с собой. "Век бы не ушел от Хрущ?ва" -- говорил Виктор
    Алексеевич. Но что-то удержало его в Москве.
     В 41-м году, около начала войны, у него вышел какой-то перебой, он не
    работал в правительственном гараже, и его, беззащитного, тотчас мобилизовал
    военкомат. Однако, по слабости здоровья, его послали не на фронт, а в
    рабочий батальон сперва в Инзу, а там траншеи копать и дороги строить. После
    беззаботной сытой жизни последних лет -- это вышло об землю рылом,
    больненько. Полным черпаком захватил он нужды и горя и увидел вокруг, что
    народ не только не стал жить к войне лучше, но изнищал. Сам едва уцелев, по
    хворости освободясь, он вернулся в Москву и здесь опять было пристроился:
    возил Щербакова,22 потом наркомнефти Седина. Но Седин проворовался (на 35
    миллионов всего), его тихо отстранили, а Белов почему-то опять лишился
    работы при вождях. И пошел шоф?ром на автобазу, в свободные часы
    подкалымливая до Красной Пахры.
     Но мысли его уже были о другом. В 1943 году он был у матери, она
    стирала и вышла с в?драми к колонке. Тут отворилась дверь и вошел в дом
    незнакомый дородный старик с белой бородой. Он перекрестился на образ,
    строго посмотрел на Белова и сказал: "Здравствуй, Михаил! Благословляет тебя
    Бог!" "Я -- Виктор" -- ответил Белов. "А будешь -- Михаил, император святой
    Руси!" -- не унимался старик. Тут вошла мать и от страху так и осела,
    расплескав в?дра: тот самый это был старик, приходивший двадцать семь лет
    назад, поседевший, но вс? он. "Спаси тебя Бог, Палагея, сохранила сына" --
    сказал старик. И уединился с будущим императором, как патриарх полагая его
    на престол. Он поведал потряс?нному молодому человеку, что в 1953-м сменится
    власть, и он будет всероссийским императором23 (вот почему 53-номер камеры
    так его поразил!), а для этого в 1948-м году надо начать собирать силы. Не
    научил старик дальше -- как же силы собирать, и ушел. А Виктор Алексеевич не
    управился спросить.
     Потеряны были теперь покой и простота жизни! Может быть другой бы
    отшатнулся от замысла непомерного, но как раз Виктор потерся там, среди
    самых высших, повидал этих Михайловых, Щербаковых, Сединых, послушал от
    других шоф?ров и уяснил, что необыкновенности тут не надо совсем, а даже
    наоборот.
     Новопомазанный царь, тихий совестливый, чуткий, как Федор Иоаннович,
    последний из Рюриков, почувствовал на себе тяжко-давящий обруч шапки
    Мономаха. Нищета и народное горе вокруг, за которые до сих пор он не отвечал
    -- теперь лежали на его плечах, и он виноват был, что они вс? еще длятся.
    Ему показалось странным -- ждать до 1948-го года, и осенью того же 43-го он
    написал свой первый манифест к русскому народу и прочел четырем работникам
    гаража Наркомнефти...
     ...Мы окружили с утра Виктора Алексеевича, и он нам кротко вс? это
    рассказывал. Мы все еще не распознали его детской доверчивости, затянуты
    были необычным повествованием и -- вина на нас! -- не успели остеречь против
    наседки. Да нам в голову не приходило, что из простодушно рассказываемого
    нам здесь еще не вс? известно следователю!.. По окончании рассказа
    Крамаренко стал проситься не то "к начальнику тюрьмы за табаком", не то к
    врачу, но в общем его вскоре вызвали. Там и заложил он этих четырех
    наркомнефтенских, о которых никто бы и не узнал никогда... (На другой день,
    придя с допроса, Белов удивлялся, откуда следователь узнал о них. Тут нас и
    стукнуло...)... Наркомнефтинские прочли манифест, одобрили все -- и НИКТО НЕ
    ДОНЕС на императора! Но сам он почувствовал, что -- рано! рано! И сжег
    манифест.
     Прошел год. Виктор Алексеевич работал механиком в гараже автобызы.
    Осенью 1944 года он снова написал манифест и дал прочесть его ДЕСЯТИ
    человекам -- шоф?рам, слесарям. Все одобрили! И НИКТО НЕ ВЫДАЛ! (Из десяти
    человек никто, по тем временам доносительства -- редкое явление! Фастенко не
    ошибся, заключив о "настроении рабочего класса".) Правда, император прибегал
    пр этом к невинным уловкам: намекал, что у него есть сильная рука в
    правительстве; обещая своим сторонникам служебные командировки для сплочения
    монархических сил на местах.
     Шли месяцы. Император доверился еще двум девушкам в гараже. И уж тут
    осечки не было -- девушки оказались на идейной высоте! Сразу защемило сердце
    Виктора Алексеевича, чувствуя беду. В воскресенье после Благовещенья он шел
    по рынку, манифест неся при себе. Один старый рабочий из его
    единомышленников, встретился ему и сказал: "Виктор! Сжег бы ты пока ту
    бумагу, а?" И остро почувствовал Виктор: да, рано написал! надо сжечь!
    "Сейчас сожгу, верно." И пошел домой жечь. Но приятных два молодых человека
    окликнули его тут же, на базаре: "Виктор Алексеевич! Подъедемте с нами!" И в
    легковой привезли его на Лубянку. Здесь так спешили и так волновались, что
    не обыскали по обычному ритуалу, и был момент -- император едва не уничтожил
    своего манифеста в уборной. Но решил, что хуже затягают: где да где? И
    тотчас на лифте подняли его к генералу и полковнику, и генарал своей рукой
    вырвал из оттопыренного кармана манифест.
     Однако, довольно оказалось одного допроса, чтобы Большая Лубянка
    успокоилась: вс? оказалось нестрашно. Десять арестов по гаражу автобазы.
    Четыре по гаражу Наркомнефти. Следствие передали уже подполковнику, и тот
    похохатывал, разбирая воззвание:
     -- Вот вы тут пишете, ваше величество: "моему министру земледелия дам
    указание к первой же весне распустить колхозы" -- но как разделить
    инвентарь? У вас тут не разработано... Потом пишете: "усилю жилищное
    строительство и расположу каждого по соседству с местом его работы... повышу
    зарплату рабочим..." А из каких шишей, ваше величество? Ведь денежки
    придется на станочке печатать? Вы же займы отменяете!.. Потом вот: "Кремль
    снесу с лица земли." Но где вы расположите свое собственное правительство?
    Например, устроило бы вас здание Большой Лубянки? Не хотите ли походить
    осмотреть?..
     Позубоскалить над императором всероссийским приходили и молодые
    следователи. Ничего, кроме смешного, они тут не заметили.
     Не всегда могли удержаться от улыбки и мы в камере. "Так вы же нас в
    53-м не забудете, надеюсь?" -- говорил З-в, подмигивая нам.
     Все смеялись над ним...
     Виктор Алексеевич, белобровый, простоватый, с намозоленными руками,
    получив вареную картошку от своей злополучной матери Палагеи, угощал нас, не
    деля на твое и мое: "Кушайте, кушайте, товарищи..."
     Он застенчиво улыбался. Он отлично понимал, как это несвоевременно и
    смешно -- быть императором всероссийским. Но что делать, если выбор Господа
    остановился на н?м?!
     Вскоре его забрали из нашей камеры.24
     ___
     Под первое мая сняли с окна светомаскировку. Война зримо кончалась.
     Было как никогда тихо в тот вечер на Лубянке, еще чуть ли не был второй
    день Пасхи, праздники перекрещивались. Следователи все гуляли в Москве, на
    следствие никого не водили. В тишине слышно было, как кто-то против чего-то
    стал протестовать. Его отвели из камеры в бокс (мы слухом чувствовали
    расположение всех дверей) и при открытой двери бокса долго били там. В
    нависшей тишине отчетливо слышен был каждый удар в мягкое и в
    захлебывающийся рот.
     Второго мая Москва лупила тридцать залпов, это значило -- европейская
    столица. Их две осталось невзятых -- Прага и Берлин, гадать приходилось из
    двух.
     Девятого мая принесли обед вместе с ужином, как на Лубянке делалось
    только на 1-е мая и 7-е ноября.
     По этому мы только и догадались о конце войны.
     Вечером отхлопали еще один салют в тридцать залпов. Невзятых столиц
    больше не оставалось. И в тот же вечер ударили еще салют -- кажется, в сорок
    залпов -- это уж был конец концов.
     Поверх намордника нашего окна, и других камер Лубянки, и всех окон
    московских тюрем, смотрели и мы, бывшие пленники и бывшие фронтовики, на
    расписанное фейерверками, перерезанное лучами московское небо.
     Борис Гаммеров -- молоденький противотанкист, уже демобилизованный по
    инвалидности (неизлечимое ранение легкого), уже посаженный со студенческой
    компанией, сидел этот вечер в многолюдной бутырской камере, где половина
    была пленников и фронтовиков. Последний этот салют он описал в скупом
    восьмистишьи, в самых обыденных строках: как уже легли на нарах, накрывших
    шинелями; как проснулись от шума; приподняли головы, сощурились на
    намордник: а, салют; легли
     "И снова укрылись шинелями".
     Теми самыми шинелями -- в глине траншей, в пепле костров, в рвани от
    немецких осколков.
     Не для нас была та Победа. Не для нас -- та весна.
     1 КПЗ (ДПЗ) -- Камеры (Дом) предварительного заключения. То есть, не
    там, где отбывают срок, а где проходят следствие.
     2 Александр Должин.
     3 А точней 156 см на 209 см. Откуда это известно? Это торжество
    инженерного расчета и сильной души, не сломленной Сухановкой -- это посчитал
    Ал-др Д. Он не давал себе сойти с ума и пасть духом, для того старался
    больше считать. В Лефортово он считал шаги, переводил их на километры, по
    карте вспоминал, сколько километров от Москвы до границы, сколько потом
    через всю Европу, сколько через весь Атлантический океан. Он имел такой
    стимул: мысленно вернуться домой в Америку; и за год лефортовской одиночки
    спустился на дно Атлантики, как его взяли в Сухановку. Здесь, понимая, что
    мало кто об этой тюрьме расскажет (наш рассказ -- весь от него), он
    изобретал, как ему вымерить камеру. На дне тюремной миски он прочел дробь
    10/22 и догадался, что "10" означает диаметр дна, а "22" -- диаметр развала.
    Затем он из полотенца вытянул ниточку, сделал метр и так все замерил. Потом
    он стал изобретать, как можно спать с т о я, упершись коленом в стулик и
    чтоб надзирателю казалось, что глаза твои открыты. Изобрел -- и только
    поэтому не сошел с ума. (Рюмин держал его месяц на бессоннице.)
     4 Если в Большом Доме в ленинградскую блокаду -- то, может быть и
    людоедов: кто ел человечину, торговал человеческой печенью из прозекторской.
    Их, почему-то держали в МГБ вместе с политическими.
     5 Разные притеснительные меры, в дополнение к старым тюремным,
    изобретались во Внутренних тюрьмах ГПУ-НКВД-КГБ постепенно. Кто сидел тут в
    начале 20-х годов не знали этой меры, да и свет на ночь тогда тушился,
    по-людски. Но свет стали держать с логическим обоснованием: чтобы видеть
    заключ?нных во всякую минуту ночи (а когда для осмотра зажигали, так было
    еще хуже). Руки же велено было держать поверх одеяла якобы для того, чтобы
    заключ?нный не мог удавиться под одеялом и так уклониться от справедливого
    следствия. При опытной проверке оказалось, что человеку зимой всегда хочется
    руку эту спрятать, угреть -- и потому мера окончательно утвердилась.
     6 Е? "Воспоминания о Блоке."
     7 Я робею сказать, но перед семидесятыми годами века эти люди как будто
    выныривают вновь. Это удивительно. На это почти и нельзя было надеяться.
     8 Внутренняя тюрьма -- т.е., собственно ГБ.
     9 Кто из нас из школьной истории, из "Краткого курса" не узнал и не
    зазубрил, что этот "провокационно-подлый манифест" был издевательством над
    свободой, что царь распорядился: "мертвым -- свободу, живых -- под арест"?
    Но эпиграмма эта лжива. По манифесту: разрешались ВСЕ политические партии,
    созывалась Дума, и амнистия давалась честная и предельно широкая (другое
    дело, что вынужденная), а именно: по ней освобождались ни много, ни мало как
    ВСЕ политические без изъятия, независимо от срока и вида наказания. Лишь
    уголовные оставались сидеть. Сталинская же амнистия 7 июля 1945 г. (правда
    она не была вынужденной) поступила как раз наоборот: всех политических
    оставила с и д е т ь.
     10 После сталинской амнистии, как будет еще рассказано, амнистированных
    передерживали по два-три месяца, понуждали вс? так же в к а л ы в а т ь, и
    никому это не казалось незаконным.
     11 Вскоре после Фастенко вернулся на родину и канадский знакомец его,
    бывший матрос-пот?мкинец, бежавший в Канаду и ставший там обеспеченным
    фермером. Этот пот?мкинец продал дочиста свою ферму и скот, и с деньгами и с
    новеньким трактором приехал в родной край помогать строить заветный
    социализм. Он вписался в одну из первых коммун и сдал ей трактор. На
    тракторе работали кто попало, как попало и быстро его загубили. А самому
    пот?мкинцу вс? увиделось решительно не тем, как представлялось за двадцать
    лет. Распоряжались люди, которые не имели бы права распоряжаться, и
    приказывали делать то, что рачительному фермеру была дикая бессмыслица. К
    тому ж он и телом здесь подобрался, и одеждой износился, и мало что
    оставалось от канадских долларов, смен?нных на бумажные рубли. Он взмолился,
    чтоб отпустили его-то с семьей, перес?к границу не богаче чем когда-то бежал
    с "Пот?мкина", океан переехал, как и тогда матросом (на билет не стало
    денег), а в Канаде начал жизнь снова батраком.
     12 Плеханов -- "Открытое письмо к петроградским рабочим" (газета
    "Единство" 28.10.17)
     13 Излюбленный мотив Сталина: каждому арестованному однопартийцу (и
    вообще бывшему революционеру) приписывать службу в царской охранке. От
    нестерпимой подозрительности? Или... по внутреннему чувству?.. по
    аналогии?..
     14 Большой прорез в двери камеры, отпадающий в столик. Через него
    разговаривают, выдают пищу и предлагают подписываться на тюремных бумагах.
     15 В мое время это слово уже распространилось. Говорили, что это пошло
    от надзирателей-украинцев: "стой, та нэ вэртухайсь!" Но уместно вспомнить и
    английское "тюремщик = turnkеу -- "верти ключ". Может быть и у нас вертухай
    -- тот кто вертит ключ?
     16 Где этого не было? Наша всенародная долголетняя несытость. И все
    дележи в армии проходили так же. И немцы наслушавшись из своих траншей,
    передразнивали: "Кому? -- Политруку!"
     17 Скоро привезут сюда из Берлина биолога Тимофеева-Рессовского, мы уже
    упоминали о н?м. Ничто, кажется, так не оскорбит его на Лубянке, как это
    переплескивание на пол. Он увидит в этом разящий признак профессиональной
    незаинтересованности тюремщиков (как и всех нас) в делаемом нами деле. Он
    умножит 27 лет стояния Лубянки на 730 раз в году и на 111 камер -- и еще
    долго будет горячиться, что оказалось легче два миллиона сто восемьдесят
    восемь тысяч раз перелить кипяток на пол и столько же раз придти с тряпкой и
    протереть, чем сделать ведра с носиками.
     18 Достался этому обществу неравнодушный к крови кусочек московской
    земли: пересеча Фуркасовский, близ дома Ростопчина, растерзан был в 1812 г.
    неповинный Верещагин, а по ту сторону ул. Б. Лубянки жила (и убивала
    крепостных) душегубица Салтычиха. ("По Москве" -- под ред. Н. А. Гейнике и
    др., М., изд. Сабашниковых, 1917, стр. 231.)
     19 Сузи обо мне потом вспомнит так: странная смесь марксиста и
    демократа. Да, диковато у меня тогда соединялось.
     20 Эту конвенцию мы признали только в 1955 году. Впрочем, в дневнике
    1915 г. Мельгунов записывает СЛУХИ, что Россия не пропускает помощи своим
    пленным в Германию и они там живут хуже всех союзных -- чтобы не было СЛУХОВ
    о хорошей жизни пленных и не сдавались бы охотно в плен. Какая-то
    преемственность идей -- есть. (С. П. Мельгунов -- Воспоминания и дневники,
    вып. 1, Париж, 1964, стр. 199 и 203)
     21 Конечно, наше следствие не принимало таких резонов. Какое право они
    имели хотеть жить, когда литерные семьи в советском тылу и без того хорошо
    жили? Никакого уклонения от взятия немецкого карабина за этими ребятами не
    признавали. За их шпионскую игру им клепали тягчайшую 58-6 да еще диверсию
    через намерение. Это значило: держать, пока не околеют.
     22 Он рассказывал, как тучный Щербаков приезжая в свое Информбюро, не
    любил видеть людей, и из комнат, через которые он должен был проходить,
    сотрудники все выметались. Кряхтя от жирности, он нагибался и отворачивал
    угол ковра. И горе было всему Информбюро, если там обнаруживалась пыль.
     23 С той малой ошибкой, что спутал шоф?ра с ездоком, вещий старик почти
    ведь и не ошибся!
     24 Когда меня знакомили с Хрущевым в 1962-м году, у меня язык чесался
    сказать: "Никита Сергеевич! А у нас ведь с вами общий знакомый есть". Но я
    сказал ему другую, более нужную фразу, от бывших арестантов.
    --------
    Глава 6. Та весна
     В июне 1945 года каждое утро и каждый вечер в окна Бутырской тюрьмы
    доносились медные звуки оркестров откуда-то изнедалека -- с Лесной улицы или
    с Новослободской. Это были вс? марши, их начинали заново и заново.
     А мы стояли у распахнутых, но непротягиваемых окон тюрьмы за
    мутно-зелеными намордниками из стекло-арматуры и слушали. Маршировали то
    воинские части? или трудящиеся с удовольствием отдавали шагистике нерабочее
    время? -- мы не знали, но слух уже пробрался и к нам, что к большому параду
    Победы, назначенному на 22 июня -- четвертую годовщину начала войны.
     Камням, которые легли в фундамент, кряхтеть и вдавливаться, не им
    увенчивать здание. Но даже почетно лежать в фундаменте отказано тем, кто,
    бессмысленно покинутый, обреченным лбом и обреченными ребрами принял первые
    удары этой войны, отвратив победу чужую.
     "Что' изменнику блаженства звуки?.."
     Та весна 45 года в наших тюрьмах была преимущественно весна русских
    пленников. Они шли через тюрьмы Союза необозримыми плотными серыми косяками,
    как океанская сельдь. Первым углом такого косяка явился мне Юрий Е. А теперь
    я весь, со всех сторон был охвачен их слитным, уверенным движением, будто
    знающим свое предначертание.
     Не одни пленники проходили те камеры -- лился поток всех, побывавших в
    Европе: и эмигранты гражданской войны; и оst'овцы новой германской; и
    офицеры Красной Армии, слишком резкие и далекие в выводах, так что опасаться
    мог Сталин, чтоб они не задумали принести из европейского похода европейской
    свободы, как уже сделали за сто двадцать лет до них. Но вс?-таки больше было
    моих ровесников, не моих даже, а ровесников Октября -- тех, кто вместе с
    Октябрем родился, кто в 1937-м, ничем не смущаемый, валил на демонстрации
    двадцатой годовщины, и чей возраст к началу войны как раз составил кадровую
    армию, разметанную в несколько недель.
     Так тюремная томительная весна под марши Победы стала расплатной весной
    моего поколения.
     Это нам над люлькой пели: "Вся власть советам!" Это мы загорелою
    детской ручонкой тянулись к ручке пионерского горна и на возглас "Будьте
    готовы!" салютовали "Всегда готовы!" Это мы в Бухенвальд проносили оружие и
    там вступали в компартию. И мы же теперь оказались в черных за одно то, что
    вс?-таки остались жить.1
     Еще когда мы разрезали Восточную Пруссию, видел я понурые колонны
    возвращающихся пленных -- единственные при горе, когда радовались вокруг
    все, -- и уже тогда их безрадостность ошеломляла меня, хоть я еще не разумел
    е? причины. Я соскакивал, подходил к этим добровольным колоннам (зачем
    колоннам? почему они строились? ведь их никто не заставлял, военнопленные
    всех наций возвращались разбродом! А наши хотели прийти как можно более
    покорными...) Там на мне были капитанские погоны, и под погонами да и при
    дороге было не узнать: почему ж они так все невеселы? Но вот судьба
    завернула и меня вослед этим пленникам, я уже шел с ними из армейской
    контрразведки во фронтовую, во фронтовой послушал их первые, еще неясные
    мне, рассказы, потом развернул мне это все Юрий Е., а теперь, под куполами
    кирпично-красного Бутырского замка, я ощутил, что эта история нескольких
    миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана. Моя
    собственная история попадания в тюрьму показалась мне ничтожной, я забыл
    печалиться о сорванных погонах. Там, где были мои ровесники, там только
    случайно не был я. Я понял, что долг мой -- подставить плечо к уголку их


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ


Смотрите также по произведению "Архипелаг ГУЛАГ":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis