Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ

Архипелаг ГУЛАГ [10/38]

  Скачать полное произведение

    сейчас не узнаю себя -- как я мог это подписывать и еще считать, что неплохо
    отделался?..
     13 Это, видимо, -- монгольские мотивы. В журнале "Нива", 1914 г., 15
    марта, стр. 218 есть зарисовка монгольской тюрьмы: каждый узник заперт в
    свой сундук с малым отверстием для головы или пищи. Между сундуками ходит
    надзиратель.
     14 Ведь кто-то смолоду вот так и начинал -- стоял часовым около
    человека на коленях. А теперь, наверно, в чинах, дети уже взрослые...
     15 А представьте себе в этом замутненном состоянии еще иностранца, не
    знающего по-русски, и дают ему что-то подписать. Баварец Юп Ашенбреннер
    подписал вот так, что работал на душегубке. Только в лагере в 1954 г. он
    сумел доказать, что в это самое время учился в Мюнхене на курсах
    электросварщиков.
     16 Г. М-ч.
     17 Впрочем инспекция была невозможна и настолько НИКОГДА е? не было,
    что когда к уже заключ?нному министру госбезопасности Абакумову она вошла в
    камеру в 1953 г., он расхохотался, сочтя за мистификацию.
     18 У секретаря Карельского обкома Г. Куприянова, посаженного в 1949-м,
    иные выбитые зубы были простые, они не в счет, а иные -- золотые. Так сперва
    давали квитанцию, что взяты на хранение. Потом спохватились и квитанцию
    отобрали.
     19 В 1918 г. московский ревтрибунал судил бывшего надзирателя царской
    тюрьмы Бондаря. Как ВЫСШИЙ пример его жестокости стояло в обвинении, что "в
    о д н о м случае ударил политзаключ?нного с такой силой, что у того лопнула
    барабанная перепонка". (Крыленко "За пять лет". -- стр. 16)
     20 Н. К. Г.
     21 Знающие атмосферу нашей подозрительности понимают, почему нельзя
    было спросить кодекс в народном суде или в райисполкоме. Ваш интерес к
    кодексу был бы явлением чрезвычайным: или вы готовитесь к преступлению или
    заметаете следы!
     22 И следствие шло у них по 8-10 месяцев. "Небось К л и м в такой
    одиночке один сидел" -- говорили ребята. (Да еще сидел ли?)
     23 В тот год в Бутырках свежеарестованные (уже обработанные баней и
    боксами) по несколько суток сидели на ступеньках лестниц, ожидая, когда
    уходящие на этапы освободят камеры. Т-в сидел в Бутырках семью годами
    раньше, в 1931-м, говорит: все забито под нарами, лежали на асфальтовом
    полу. Я сидел семью годами позже в 1945-м, -- то же самое. Но недавно от М.
    К. Б-ч я получил ценное личное свидетельство о бутырской тесноте ДЕВЯТЬСОТ
    ВОСЕМНАДЦАТОГО года: в октябре того года (второй месяц красного террора)
    было так полно, что даже в прачечной устроили женскую камеру на 70 человек!
    Да когда ж тогда Бутырки стояли порожние?
     24 Ну да это тоже не чудо: и во Владимирской в н у т р я н к е в 1948
    г. в камере 3 на 3 метра постоянно стояли 30 человек! (С. Потапов).
     25 Вообще в книге Иванова-Разумника много поверхностного, личного,
    утомительно-однообразны шутки. Но быт камер 1937-38 года там очень хорошо
    описан.
     26 На самом же деле он в ? л бригаду на параде, но почему-то же н е
    двинул. Впрочем это не засчитывается. Однако, после своих универсальных
    пыток он получил... 10 лет по ОСО. Настолько сами жандармы не верили в свои
    достижения.
     27 А причина отчасти та, что будет потом у Бухарина: ведь на следствии
    их допрашивают сословные братья. И естественно их желание вс? ОБЪЯСНИТЬ.
     28 "Новый мир" 1962 -- N 4 -- Р. Пересветов.
     29 С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники, вып. 1, Париж 1964, стр.
    139.
     30 Участник группы Андреюшкин послал в Харьков своему другу
    откровенное письмо: "я твердо верю, что самый беспощадный террор <у нас>
    будет и даже не в продолжительном будущем... Красный террор мой -- конек...
    Беспокоюсь за моего адресата (он уже не первое такое письмо писал! -- А.
    С.)... если он т о в о, то и меня могут тоже т о в о, а это нежелательно,
    ибо поволоку за собой много народа очень дельного". И пять недель
    продолжался неторопливый сыск по этому письму -- через Харьков, чтобы
    узнать, кто писал его в Петербурге. Фамилия Андреюшкина была установлена
    только 28 февраля -- и 1 марта бомбометатели уже с бомбами были взяты на
    Невском перед самым назначенным покушением!
     31 Еще один школьный наш друг едва не сел тогда из-за меня. Какое
    облегчение было мне узнать, что он остался на свободе! Но вот через 22 года
    он мне пишет: "Из твоих опубликованных сочинений следует, что ты оцениваешь
    жизнь односторонне... Объективно ты становишься знаменем фашиствующей
    реакции на западе, например, в ФРГ и США... Ленин, которого, я уверен, ты
    попрежнему почитаешь и любишь, да и старики Маркс и Энгельс осудили бы тебя
    самым суровым образом. Подумай над этим!" Я и думаю: ах, жаль, что тебя
    тогда не посадили! Сколько ты потерял!..
     32 КРД -- КонтрРеволюционная Деятельность.
    --------
    Глава 4. Голубые канты
     Во всей этой протяжке между шестеренок великого Ночного Заведения, где
    перемалывается наша душа, а уж мясо свисает, как лохмотья оборванца, -- мы
    слишком страдаем, углублены в свою боль слишком, чтобы взглядом
    просвечивающим и пророческим посмотреть на бледных ночных катов, терзающих
    нас. Внутренне переполнение горя затопляет нам глаза -- а то какие бы мы
    были историки для наших мучителей! -- сами-то себя они во плоти не опишут.
    Но увы: всякий бывший арестант подробно вспомнит о своем следствии, как
    давили на него и какую мразь выдавили, -- а следователя часто он и фамилии
    не помнит, не то чтобы задуматься об этом человеке о самом. Так и я о любом
    сокамернике могу вспомнить интересней и больше, чем о капитане
    госбезопасности Езепове, против которого я немало высидел в кабинете вдвоем.
     Одно остается у нас общее и верное воспоминание: гниловища --
    пространства, сплошь пораженного гнилью. Уже десятилетия спустя, безо всяких
    приступов злости или обиды, мы отстоявшимся сердцем сохраняем это уверенное
    впечатление: низкие, злорадные, злочестивые и -- может быть, запутавшиеся
    люди.
     Известен случай, что Александр II, тот самый, обложенный
    революционерами, семижды искавшими его смерти, как-то посетил дом
    Предварительного Заключения на Шпалерной (дядю Большого Дома) и в одиночке
    227 велел себя запереть, просидел больше часа -- хотел вникнуть в состояние
    тех, кого он там держал.
     Не отказать, что для монарха -- движение нравственное, потребность и
    попытка взглянуть на дело духовно.
     Но невозможно представить себе никого из наших следователей до
    Абакумова и Берии вплоть, чтоб они хоть и на час захотели влезть в
    арестантскую шкуру, посидеть и поразмыслить в одиночке.
     Они по службе не имеют потребности быть людьми образованными, широкой
    культуры и взглядов -- и они не таковы. Они по службе не имеют потребности
    мыслить логически -- и они не таковы. Им по службе нужно только четкое
    исполнение директив и бессердечность к страданиям -- и вот это их, это есть.
    Мы, прошедшие через их руки, душно ощущаем их корпус, донага лишенный
    общечеловеческих представлений.
     Кому-кому, но следователям-то было ясно видно, что дела -- дуты!
    Они-то, исключая совещания не могли же друг другу и себе серьезно говорить,
    что разоблачают преступников? И вс?-таки протоколы на наше сгноение писали
    за листом лист? Так это уж получается блатной принцип: "Умри ты сегодня, а я
    завтра!"
     Они понимали, что дела -- дуты, и вс? же трудились за годом год. Как
    это?.. Либо заставляли себя НЕ ДУМАТЬ (а это уже разрушение человека),
    приняли просто: так надо! тот, кто пишет для них инструкции, ошибиться не
    может.
     Но, помнится, и нацисты аргументировали так же?1
     Либо -- Передовое Учение, гранитная идеология. Следователь в зловещем
    Оротукане (штрафной колымской командировке 1938 года), размягчась от легкого
    согласия М. Лурье, директора Криворожского комбината, подписать на себя
    второй лагерный срок, в освободившееся время сказал ему: "Ты думаешь, нам
    доставляет удовольствие применять воздействие?2 Но мы должны делать то, что
    от нас требует партия. Ты старый член партии -- скажи, что б ты делал на
    нашем месте?" И, кажется, Лурье с ним почти согласился (он, может, потому и
    подписал так легко, что уже сам так думал?). Ведь убедительно, верно.
     Но чаще того -- цинизм. Голубые канты понимали ход мясорубки и любили
    его. Следователь Мироненко в Джидинских лагерях (1944 г.) говорил
    обреченному Бабичу, даже гордясь рациональностью построения: "Следствие и
    суд -- только юридическое оформление, они уже не могут изменить вашей
    участи, предначертанной заранее. Если вас нужно расстрелять, то будь вы
    абсолютно невинны -- вас вс? равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать
    (это очевидно относится к СВОИМ -- А. С.), то будь вы как угодно виноваты --
    вы будете обелены и оправданы". -- Начальник 1-го следственного отдела
    западно-казахстанского ОблГБ Кушнар?в так и отлил Адольфу Цивилько: "Да не
    выпускать же тебя, если ты ленинградец!" (то есть, со старым партийным
    стажем).
     "Был бы человек -- а дело создадим!" -- это многие из них так шутили,
    это была их пословица. По нашему -- истязание, по их -- хорошая работа. Жена
    следователя Николая Грабищенко (Волгоканал) умиленно говорила соседям: "Коля
    -- очень хороший работник. Один долго не сознавался -- поручили его Коле.
    Коля с ним ночь поговорил -- и тот сознался".
     Отчего они все такою рьяной упряжкой включились в эту гонку не за
    истиной, а за ЦИФРАМИ обработанных и осужд?нных? Потому что так им было
    всего УДОБНЕЕ, не выбиваться из общей струи. Потому что цифры эти были -- их
    спокойная жизнь, их дополнительная оплата, награды, повышение в чинах,
    расширение и благосостояние самих Органов. При хороших цифрах можно было и
    побездельничать, и похалтурить, и ночь погулять (как они и поступали).
    Низкие же цифры вели бы к разгону и разжалованию, к потере этой кормушки, --
    ибо Сталин не мог бы поверить, что в каком-то районе, городе или воинской
    части вдруг не оказалось у него врагов.
     Так не чувство милосердия, а чувство задетости и озлобления вспыхивало
    в них по отношению к тем злоупорным арестантам, которые не хотели
    складываться в цифры, которые не поддавались ни бессоннице, ни карцеру, ни
    голоду! Отказываясь сознаваться, они повреждали личное положение
    следователя! они как бы его самого хотели сшибить с ног! -- и уж тут всякие
    меры были хороши! В борьбе как в борьбе! Шланг тебе в глотку, получай
    соленую воду!
     По роду деятельности и по сделанному жизненному выбору лишенные ВЕРХНЕЙ
    сферы человеческого бытия, служители Голубого Заведения с тем большей
    полнотой и жадностью жили в сфере нижней. А там владели ими и направляли их
    сильнейшие (кроме голода и пола) инстинкты нижней сферы: инстинкт ВЛАСТИ и
    инстинкт НАЖИВЫ. (Особенно -- власти. В наши десятилетия она оказалась
    важнее денег.)
     Власть -- это яд, известно тысячелетия. Да не приобрел бы никто и
    никогда материальной власти над другими! Но для человека с верою в нечто
    высшее надо всеми нами, и потому с сознанием своей ограниченности, власть
    еще не смертельна. Для людей без верхней сферы власть -- это трупный яд. Им
    от этого заражения -- нет спасенья.
     Помните, что пишет о власти Толстой? Иван Ильич занял такое служебное
    положение, при котором имел возможность погубить всякого человека, которого
    хотел погубить! Все без исключения люди были у него в руках, любого самого
    важного можно было привести к нему в качестве обвиняемого. (Да ведь это про
    наших голубых! Тут и добавлять нечего!) Сознание этой власти ("и возможность
    е? смягчить" -- оговаривает Толстой, но к нашим парням это уж никак не
    относится) составляли для него главный интерес и привлекательность службы.
     Что' там привлекательность! -- упоительность! Ведь это же упоение -- ты
    еще молод, ты, в скобках скажем, сопляк, совсем недавно горевали с тобой
    родители, не знали, куда тебя пристроить, такой дурак и учиться не хочешь,
    но прошел ты три годика того училища -- и как же ты взлетел! как изменилось
    твое положение в жизни! как движенья твои изменились, и взгляд, и поворот
    головы! Заседает ученый совет института -- ты входишь, и все замечают, все
    вздрагивают даже; ты не лезешь на председательское место, там пусть ректор
    распинается, ты сядешь сбоку, но все понимают, что главный тут -- ты,
    спецчасть. Ты можешь пять минут посидеть и уйти, в этом твое преимущество
    перед профессорами, тебя могут звать более важные дела, -- но потом над их
    решением ты поведешь бровями (или даже лучше губами) и скажешь ректору:
    "Нельзя. Есть соображения..." И вс?! И не будет! -- Или ты -- особист,
    смершевец, всего лейтенант, но старый дородный полковник, командир части,
    при твоем входе встает, он старается льстить тебе, угождать, он с
    начальником штаба не выпьет, не пригласив тебя. Это ничего, что у тебя две
    малых звездочки, это даже забавно: ведь твои звездочки имеют совсем другой
    вес, измеряются совсем по другой шкале, чем у офицеров обыкновенных (и
    иногда, в спецпоручениях, вам разрешается нацепить, например, и майорские,
    это как псевдоним, как условность). Над всеми людьми этой воинской части,
    или этого завода, или этого района ты имеешь власть идущую несравненно
    глубже, чем у командира, у директора, у секретаря райкома. Те распоряжаются
    их службой, заработками, добрым именем, а ты -- их свободой. И никто не
    посмеет сказать о тебе на собрании, никто не посмеет написать о тебе в
    газете -- да не только плохо! и хорошо -- не посмеют!! Тебя, как сокровенное
    божество, и упоминать даже нельзя! Ты -- есть, все чувствуют тебя! -- но
    тебя как бы и нет! И поэтому -- ты выше открытой власти с тех пор, как
    прикрылся этой небесной фуражкой. Что ТЫ делаешь -- никто не смеет
    проверить, но всякий человек подлежит твоей проверке. Оттого перед простыми
    так называемыми гражданами (а для тебя -- просто чурками) достойнее всего
    иметь загадочное глубокомысленное выражение. Ведь один ты знаешь
    спецсоображения, больше никто. И поэтому ты всегда прав.
     В одном только никогда не забывайся: и ты был бы такой же чуркой, если
    б не посчастливилось тебе стать звенышком Органов -- этого гибкого,
    цельного, живого существа, обитающего в государстве, как солитер в человеке
    -- и вс? твое теперь! вс? для тебя! -- но только будь верен Органам! За тебя
    всегда заступятся! И всякого обидчика тебе помогут проглотить! И всякую
    помеху упразднить с дороги! Но -- будь верен Органам! Делай вс?, что велят!
    Обдумают за тебя и твое место: сегодня ты спецчасть, а завтра займешь кресло
    следователя, а потом может быть поедешь краеведом на озеро Селигер,3 отчасти
    может быть чтобы подлечить нервы. А потом может быть из города, где ты уж
    слишком прославишься, ты поедешь в другой конец страны уполномоченным по
    делам церкви.4 Или станешь ответственным секретарем Союза Писателей.5 Ничему
    не удивляйся: истинное назначение людей и истинные ранги людям знают только
    Органы, остальным просто дают поиграть: какой-нибудь там заслуженный деятель
    искусства или герой социалистических полей, а -- дунь, и нет его.6
     Работа следователя требует, конечно, труда: надо приходить днем,
    приходить ночью, высиживать часы и часы, -- но не ломай себе голову над
    "доказательствами" (об этом пусть у подследственного голова болит), не
    задумывайся -- виноват, не виноват, -- делай так, как нужно Органам -- и вс?
    будет хорошо. От тебя самого уже будет зависеть провести следствие
    поприятнее, не очень утомиться, хорошо бы чем-нибудь поживиться, а то --
    хоть развлечься. Сидел-сидел, вдруг выдумал новое воздействие! -- эврика! --
    звони по телефону друзьям, ходи по кабинетам, рассказывай -- смеху-то
    сколько! давайте попробуем, ребята, на ком? Ведь скучно вс? время одно и то
    же, скучны эти трясущиеся руки, умоляющие глаза, трусливая покорность -- ну
    хоть посопротивлялся бы кто-нибудь! "Люблю сильных противников! Приятно
    переламывать им хребет!"7
     А если такой сильный, что никак не сда?тся, все твои приемы не дают
    результат? Ты взбешен? -- и не сдерживай бешенства! Это огромное
    удовольствие, это пол?т! -- распустить свое бешенство, не знать ему преград!
    Раззудись, плечо! Вот в таком состоянии и плюют проклятому подследственному
    в раскрытый рот! и втискивают его лицом в полную плевательницу8! вот в таком
    состоянии и мочатся в лицо поставленному на колени! После бешенства
    чувствуешь себя настоящим мужчиной!
     Или допрашиваешь "девушку за иностранца".9 Ну, поматюгаешь е?, ну
    спросишь: "А что, у американца -- ... граненый, что ли? Чего тебе, русских
    было мало?" И вдруг идея: она у этих иностранцев нахваталсь кое-чего. Не
    упускай случай, это вроде заграничной командировки! И с пристрастием
    начинаешь е? допрашивать: Как? в каких положениях?.. а еще в каких?..
    подробно! каждую мелочь! (и себе пригодится, и ребятам расскажу!) Девка и в
    краске, и в слезах, мол это к делу не относится -- "нет, относится! говори!"
    И вот что такое твоя власть! -- она вс? тебе подробно рассказывает, хочешь
    нарисует, хочешь и телом покажет, у не? выхода нет, в твоих руках е? карцер
    и е? срок.
     Заказал ты10 стенографистку записывать допрос -- прислали хорошенькую,
    тут же и лезь ей за пазуху при подследственном пацане,11 -- его, как не
    человека, и стесняться нечего.
     -- Да, кого тебе вообще стесняться? да если ты любишь баб (а кто их не
    любит?) -- дурак будешь, не используешь своего положения. Одни потянутся к
    твоей силе, другие уступят по страху. Встретил где-нибудь девку, наметил --
    будет твоя, никуда не денется. Чужую жену любую заметил -- твоя! -- потому
    что мужа убрать ничего не составляет.12 Нет, это надо пережить -- что значит
    быть голубою фуражкой! Любая вещь, какую увидел -- твоя! Любая квартира,
    какую высмотрел -- твоя! Любая баба -- твоя! Любого врага -- с дороги! Земля
    под ногою -- твоя! Небо над тобой -- твое, голубое!!
     А уж страсть нажиться -- их всеобщая страсть. Как же не использовать
    такую власть и такую бесконтрольность для обогащения? Да это святым надо
    быть!..
     Если бы дано нам было узнать скрытую движущую силу отдельных арестов --
    мы бы с удивлением увидели, что при общей закономерности сажать, частный
    выбор, кого сажать, личный жребий, в трех четвертях случаев зависел от
    людской корысти и мстительности и половина тех случаев -- от корыстных
    расчетов местного НКВД (и прокурора, конечно, не будем их отделять).
     Как началось, например, 19-летнее путешествие В. Г. Власова на
    Архипелаг? С того случая, что он, заведующий РайПО, устроил продажу
    мануфактуры (которую бы сейчас никто и в руки не взял...) для партактива
    (что -- не для народа, никого не смутило), а жена прокурора не смогла
    купить: не оказалось е? тут, сам же прокурор Русов подойти к прилавку
    постеснялся, и Власов не догадался -- "я, мол, вам оставлю" (да он по
    характеру никогда б и не сказал так). И еще: привел прокурор Русов в
    закрытую партстоловую (такие были в 30-х годах) приятеля, не имевшего
    прикрепления туда (т. е., чином пониже), а заведующий столовой не разрешил
    подать приятелю обед. Прокурор потребовал от Власова наказать его, а Власов
    не наказал. И еще, так же горько, оскорбил он райНКВД. И присоединен был к
    правой оппозиции!..
     Соображения и действия голубых кантов бывают такие мелочные, что диву
    даешься. Оперуполномоченный Сенченко забрал у арестованного армейского
    офицера планшетку и полевую сумку и при н?м же пользовался. У другого
    арестованного с помощью протокольной хитрости изъял заграничные перчатки.
    (При наступлении то' их особенно травило, что не их трофеи -- первые.) --
    Контрразведчик 48-й Армии, арестовавший меня, позарился на мой портсигар --
    да не портсигар даже, а какую-то немецкую служебную коробочку, но
    заманчивого алого цвета. И из-за этого дерьма он провел целый служебный
    маневр: сперва не внес е? в протокол ("это можете оставить себе"), потом
    велел меня снова обыскать, заведомо зная, что ничего больше в карманах нет,
    "ах, вот что? Отобрать!" -- и чтоб я не протестовал: "В карцер его!" (Какой
    царский жандарм смел бы так поступить с защитником отечества?) -- Каждому
    следователю выписывалось какое-то количество папирос для поощрения
    сознающихся и стукачей. Были такие, что все эти папиросы гребли себе. --
    Даже на часах следствия -- на ночных часах, за которые им платят повышенно,
    они жульничают: мы замечали на ночных протоколах растянутый срок "от" и
    "до". -- Следователь Ф?доров (станция Решеты, п/я 235) при обыске на
    квартире у вольного Корзухина сам украл наручные часы. -- Следователь
    Николай Федорович Кружков во время ленинградской блокады заявил Елизавете
    Викторовне Страхович, жене своего подследственного К. И. Страховича: "Мне
    нужно ватное одеяло. Принесите мне!" Она ответила: "Та комната опечатана,
    где у меня теплые вещи". Тогда он поехал к ней домой; не нарушая гебистской
    пломбы, отвинтил всю дверную ручку ("вот так работает НКГБ!" -- весело
    пояснял ей), и оттуда стал брать у не? теплые вещи, по пути еще совал в
    карманы хрусталь (Е. В. в свою очередь тащила, что могла, своего же.
    "Довольно вам таскать!" -- останавливал он, а сам тащил.)13
     Подобным случаям нет конца, можно издать тысячу "Белых книг" (и начиная
    с 1918 года), только систематически расспросить бывших арестованных и их
    жен. Может быть и есть и были голубые канты, никогда не воровавшие, ничего
    не присвоившие, -- но я себе такого канта решительно не представляю! Я
    просто не понимаю: при его системе взглядов что может его удержать, если
    вещь ему понравилась? Еще в начале 30-х годов, когда мы ходили в юнгштурмах
    и строили первую пятилетку, а они проводили вечера в салонах на
    дворянски-западный манер вроде квартиры Конкордии Иоссе, их дамы уже
    щеголяли в заграничных туалетах -- откуда же это бралось?
     Вот их фамилии -- как будто по фамилиям их на работу берут! Например, в
    Кемеровском ОблГБ в начале 50-х годов: прокурор Трутнев, начальник
    следственного отдела майор Шкуркин, его заместитель подполковник Баландин, у
    них следователь Скорохватов. Ведь не придумаешь! Это сразу все вместе (О
    Волкопялове и Грабищенке уж я не повторяю.) Совсем ли ничего не отражается в
    людских фамилиях и таком сгущении их?
     Опять же арестантская память: забыл И. Корнеев фамилию того полковника
    ГБ, друга Конкордии Иоссе (их общей знакомой, оказалось), с которым вместе
    сидел во Владимирском изоляторе. Этот полковник -- слитное воплощение
    инстинкта власти и инстинкта наживы. В начале 1945 года, в самое дорогое
    "трофейное" время, он напросился в ту часть Органов, которые (во главе с
    самим Абакумовым) контролировали этот грабеж, то есть старались побольше
    оттяпать не государству, а себе (и очень преуспели). Наш герой отметал
    целыми вагонами, построил несколько дач (одну в Клину). После войны у него
    был такой размах, что, прибыв на новосибирский вокзал, он велел выгнать всех
    сидевших в ресторане, а для себя и своих собутыльников -- согнать девок и
    баб, и голыми заставил их танцевать на столах. Но и это б ему обошлось, да
    нарушен был у него другой важный закон, как и у Кружкова: он пошел против
    своих. Тот обманывал Органы, а этот пожалуй еще хуже: заключал пари на
    соблазнение жен не чьих-нибудь, а своих товарищей по опер-чекистской работе.
    И не простили! -- посажен был в политизолятор со статьей 58-й! Сидел злой на
    то, как смели его посадить, и не сомневался, что еще передумают. (Может, и
    передумали).
     Эта судьба роковая -- сесть самим, не так уж редка для голубых кантов,
    настоящей страховки от не? нет, но почему-то они плохо ощущают уроки
    прошлого. Опять-таки, наверно, из-за отсутствия верхнего разума, а нижний ум
    говорит: редко когда, редко кого, меня минует да свои не оставят.
     Свои, действительно, стараются в беде не оставлять, есть условие у них
    немое: своим устраивать хоть содержание льготное (полковнику И. Я. Воробьеву
    в марфинской спецтюрьме, вс? тому же В. Н. Ильину на Лубянке -- более 8
    лет). Тем, кто садится поодиночке, за свои личные просчеты, благодаря этой
    кастовой предусмотрительности бывает обычно неплохо, и так оправдывается их
    повседневное в службе ощущение безнаказанности. Известно, впрочем, несколько
    случаев, когда лагерные оперуполномоченные кинуты были отбывать срок в общие
    лагеря, даже встречались со своими бывшими подвластными зэками, и им
    приходилось худо (например, опер Муншин, люто ненавидевший Пятьдесят Восьмую
    и опиравшийся на блатарей, был этими же блатарями загнан под нары). Однако у
    нас нет средств узнать подробней об этих случаях, чтобы иметь возможность их
    объяснить.
     Но всем рискуют те гебисты, кто попадают в поток (и у них свои
    потоки!..) Поток -- это стихия, это даже сильнее самих Органов, и тут уж
    никто тебе не поможет, чтобы не быть и самому увлеченному в ту же пропасть.
     Еще в последнюю минуту, если у тебя хорошая информация и острое
    чекистское сознание, можно уйти из под лавины, доказав, что ты к ней не
    относишься. Так, капитан Саенко (не тот харьковский столяр-чекист 1918-19
    года, знаменитый расстрелами, сверлением шашкой в теле, перебивкой голеней,
    плющением голов гирями и прижиганием,14 -- но может родственник?) имел
    слабость жениться по любви на КВЖД-инке Коханской. И вдруг еще при рождении
    волны он узна?т: будут сажать КВЖД-инцев. Он в это время был начальником
    оперчекотдела в Архангельском ГПУ. Ни минуты не теряя, что сделал он? --
    ПОСАДИЛ ЛЮБИМУЮ ЖЕНУ! -- и даже не как КВЖД-инку, состряпал на не? дело. И
    не только уцелел -- в гору пошел, стал начальником Томского НКВД.15
     Потоки рождались по какому-то таинственному закону обновления Органов
    -- периодическому малому жертвоприношению, чтоб оставшимся принять вид
    очищенных. Органы должны были сменяться быстрее, чем идет нормальный рост и
    старение людских поколений: какие-то косяки гебистов должны были класть
    головы с неуклонностью, с которой ос?тр идет погибать на речных камнях,
    чтобы замениться мальками. Этот закон был хорошо виден верхнему разуму, но
    сами голубые никак не хотели этот закон признать и предусмотреть. И короли
    Органов, и тузы Органов и сами министры в звездный назначенный час клали
    голову под свою же гильотину.
     Один косяк увел за собой Ягода. Вероятно много тех славных имен,
    которыми мы еще будем восхищаться на Беломорканале, попали в этот косяк, а
    фамилии их потом выч?ркивались из поэтических строчек.
     Второй косяк очень вскоре потянул недолговечный Ежов. Кое-кто из лучших
    рыцарей 37-го года погиб в той струе (но не надо преувеличивать,
    далеко-далеко не все лучшие). Самого Ежова под следствием били, выглядел он
    жалким. Осиротел при таких посадках и ГУЛаг. Например, одновременно с Ежовым
    сели и начальник ФинУпра ГУЛага, и начальник СанУпра ГУЛага, и начальник
    ВОХРЫ16 ГУЛага и даже начальник ОперЧекОтдела ГУЛага -- начальник всех
    лагерных кумовь?в!
     И потом был косяк Берии.
     А грузный самоуверенный Абакумов споткнулся раньше того, отдельно.
     Историки Органов когда-нибудь (если архивы не сгорят) расскажут нам это
    шаг за шагом -- и в цифрах и в блеске имен.
     А я здесь лишь немного -- об истории Рюмина-Абакумова, ставшей мне
    известной случайно. (Не буду повторять того, что удалось сказать о них в
    другом месте).17 Возвышенный Абакумовым и приближенный Абакумовым, Рюмин
    пришел к нему в конце 1952 года с сенсационным сообщением, что
    профессор-врач Этингер сознался в неправильном лечении (с целью умерщвления)
    Жданова и Щербакова. Абакумов отказался поверить, просто знал он эту кухню и
    решил, Рюмин забирает слишком. (А Рюмин-то лучше чувствовал, чего хочет
    Сталин!) Для проверки устроили в тот же вечер перекрестный допрос Этингеру и
    вынесли из него разный вывод: Абакумов -- что никакого "дела врачей" нет,
    Рюмин -- что есть. Утром бы проверить еще раз, но по чудесным особенностям
    Ночного Заведения ЭТИНГЕР ТОЙ ЖЕ НОЧЬЮ УМЕР! Тем же утром Рюмин, минуя
    Абакумова и без его ведома, позвонил в ЦК и попросил приема у Сталина! (Я
    думаю, не это был его самый решительный шаг. Решительный, после которого уже
    голова стояла на кону, был -- накануне не согласиться с Абакумовым, а может
    быть ночью убить и Этингера. Но кто знает тайны этих Дворов! -- а может быть
    контакт со Сталиным был и еще раньше?) Сталин принял Рюмина, дал ход делу
    врачей, а АБАКУМОВА АРЕСТОВАЛ. Дальше Рюмин вел дело врачей как бы
    самостоятельно и вопреки даже Берии! (Есть признаки, что перед смертью
    Сталина Берия был в угрожаемом положении -- и может через него-то Сталин и
    был убран. Один из первых шагов нового правительства был отказ от дела
    врачей. Тогда был АРЕСТОВАН РЮМИН (еще при власти Берии), но АБАКУМОВ НЕ
    ОСВОБОЖДЕН! На Лубянке вводились новые порядки, и впервые за все время е?
    существования порог е? переступил прокурор (Терехов Д. Т.). Рюмин вел себя
    суетливо, угодливо, "я не виноват, зря сижу", просился на допрос. По своей
    манере сосал леденец и на замечание Терехова выплюнул на ладонь: "Извините."
    Абакумов, как мы уже упомянули, расхохотался: "Мистификация". Терехов
    показал свое удостоверение на проверку Внутренней тюрьмы МГБ. "Таких можно
    сделать пятьсот!" -- отмахнулся Абакумов. Его, как "патриота ведомства"
    больше всего оскорбляло даже не то, что он -- сидит, а что покушаются
    ущемить Органы, которые ничему на свете не могут быть подчинены! В июле 1953
    года Рюмин был судим (в Москве) и расстрелян. А Абакумов продолжал сидеть!
    На допросе он говорил Терехову: "У тебя слишком красивые глаза,18 мне будет


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ]

/ Полные произведения / Солженицын А.И. / Архипелаг ГУЛАГ


Смотрите также по произведению "Архипелаг ГУЛАГ":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis