Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [5/41]

  Скачать полное произведение

    и шпагу не сложил,
     он жизнь свою прожил в бою,
     он жизнь свою прожил!
     Гони, гони, гони коней,
     богатство, смерть и власть,
     но что на свете есть сильней,
     но что сильней, чем страсть.
     Враги поймут, глупцы простят,
     а кто заучит роль,
     тот страстотерпец, тот солдат,
     солдат, мертвец, король.
     Простись, простись, простимся с ним,
     простимся, чья вина,
     что тишь да гладь нужна одним,
     другим нужна война,
     и дробь копыт, и жизни дробь,
     походные костры.
     Одним -- удар земли о гроб,
     другим -- кларнет зари.
     Романс
     -- Памятью убитых, памятью всех,
     если не забытых, так все ж без вех,
     лежащих беззлобно -- пусты уста,
     без песенки надгробной, без креста.
     Я то уж, наверно, ею не храним,
     кто-нибудь манерно плачет по ним,
     плачет, поминает землю в горсти,
     меня проклинает, Господь, прости.
     Нет мне изгнанья ни в рай, ни в ад,
     долгое дознанье, кто виноват,
     дело-то простое, гора костей,
     Господи, не стоит судить людей.
     Ежели ты выжил -- садись на коня,
     что-то было выше, выше меня,
     я-то проезжаю вперед к огню,
     я-то продолжаю свою войну.
     Я проезжаю. В конце -- одно.
     Я-то продолжаю, не все ли равно,
     все-то на свете в говне, в огне,
     саксофоны смерти поют по мне.
     Радость или злобу сотри с лица,
     орлик мой орлик, крылья на груди,
     Жизни и Смерти нет конца,
     где-нибудь на свете лети, лети.
     18. Комментарий
     Как нравится романс его тебе.
     Гадай, как оказался он в толпе,
     но только слишком в дебри не залезь,
     и в самом деле, что он делал здесь,
     среди дождя, гудков автомашин,
     кто может быть здесь более чужим,
     среди обвисших канотье, манжет
     и старых пузырящихся газет,
     чем вылезший на монотонный фон
     нечесаный смятенный солдафон.
     Кошмар столетья -- ядерный грибок,
     но мы привыкли к топоту сапог,
     привыкли к ограниченной еде,
     годами лишь на хлебе и воде,
     иного ничего не бравши в рот,
     мы умудрялись продолжать свой род,
     твердили генералов имена,
     и модно хаки в наши времена;
     всегда и терпеливы и скромны,
     мы жили от войны и до войны,
     от маленькой войны и до большой,
     мы все в крови -- в своей или чужой.
     Не привыкать. Вот взрыв издалека.
     Еще планета слишком велика,
     и нелегко все то, что нам грозит
     не только осознать -- вообразить.
     Но оборву. Я далеко залез.
     Политика. Какой-то темный лес.
     И жизнь и смерть и скука до небес.
     Что далее. А далее -- зима.
     Пока пишу, остывшие дома
     на кухнях заворачивают кран,
     прокладывают вату между рам,
     теперь ты домосед и звездочет,
     октябрьский воздух в форточку течет,
     к зиме, к зиме все движется в умах,
     и я гляжу, как за церковным садом
     железо крыш на выцветших домах
     волнуется, готовясь к снегопадам.
     Читатель мой, сентябрь миновал,
     и я все больше чувствую провал
     меж временем, что движется бегом,
     меж временем и собственным стихом.
     Читатель мой, ты так нетерпелив,
     но скоро мы устроим перерыв,
     и ты опять приляжешь на кровать,
     а, может быть, пойдешь потанцевать.
     Читатель мой, любитель перемен,
     ты слишком много требуешь взамен
     поспешного вниманья твоего.
     И мне не остается ничего,
     как выдумать какой-то новый ход,
     чтоб избежать обилия невзгод,
     полна которых косвенная речь,
     все для того, чтобы тебя увлечь.4
     Я продолжаю. Начали. Пора.
     Нравоучений целая гора
     из детективной песенки Вора.
     19. Романс Вора
     Оттуда взять, отсюда взять.
     Куда потом сложить.
     Рукою в глаз, коленом в зад,
     и так всю жизнь прожить.
     И день бежит, и дождь идет,
     во мгле бежит авто,
     и кто-то жизнь у нас крадет,
     но непонятно кто.
     Держи-лови, вперед, назад,
     подонок, сука, тать!
     Оттуда взять, отсюда взять,
     кому потом продать.
     Звонки, гудки, свистки, дела,
     в конце всего -- погост,
     и смерть пришла, и жизнь прошла
     как будто псу под хвост.
     Свистеть щеглом и сыто жить,
     а также лезть в ярмо,
     потом и то и то сложить
     и получить дерьмо.
     И льется дождь, и град летит,
     везде огни, вода,
     но чей-то взгляд следит, следит
     за мной всегда, всегда.
     Влезай, влетай в окно, птенец,
     вдыхай амбре дерьма,
     стрельба и смерть -- один конец,
     а на худой -- тюрьма.
     И жизнь и смерть в одних часах,
     о, странное родство!
     Всевышний сыщик в небесах
     и чье-то воровство.
     Тебе меня не взять, не взять,
     не вдеть кольца в ноздрю,
     рукою в глаз, коленом в зад,
     и головой -- в петлю!
     20. Комментарий
     Поэты утомительно поют,
     и воры нам загадки задают.
     Куда девался прежний герметизм.
     На что теперь похожа стала жизнь.
     Сплошной бордель.
     Но мы проявим такт:
     объявим-ка обещанный антракт.
     Танцуйте все и выбирайте дам.
     Осмеливаюсь я напомнить вам:
     не любят дамы скучного лица.
     Теперь уж недалЈко до конца.
     (Уходит, следует десятиминутный джазовый проигрыш)
     Конец первой части
     Часть II
     Уже дома пустеют до зари,
     листва -- внизу, и только ветер дует,
     уже октябрь, читатели мои,
     приходит время новых поцелуев.
     Спешат, спешат над нами облака
     куда-то вдаль, к затихшей непогоде.
     О чем писать, об этом ли уходе.
     И новый свет бежит издалека,
     и нам не миновать его лучей.
     И, может быть, покажется скучней
     мое повествование, чем прежде.
     Но, Боже мой, останемся в надежде,
     что все же нам удастся преуспеть:
     вам -- поумнеть, а мне -- не поглупеть.
     Я продолжаю. Начали. Вперед.
     21
     Вот шествие по улице идет.
     Уж вечереет, город кроет тень.
     Все тот же город, тот же год и день,
     и тот же дождь и тот же гул и мгла,
     и тот же тусклый свет из-за угла,
     и улица все та ж, и магазин,
     и вот толпа гогочущих разинь.
     А вечер зажигает фонари.
     Студентики, фарцмены, тихари,
     грузины, блядуны, инженера
     и потаскушки -- вечная пора,
     вечерняя пора по городам,
     полупарад ежевечерних дам,
     воришки, алкоголики -- крупа...
     Однообразна русская толпа.
     О них еще продолжим разговор,
     впоследствии мы назовем их -- Хор.
     Бредет сомнамбулический отряд.
     Самим себе о чем-то говорят,
     князь Мышкин, Плач, Честняга, Крысолов
     о чем-то говорят, не слышно слов,
     а только шум. Бредут, бредут хрипя,
     навеки погруженные в себя,
     и над Счастливцем зонтик распростерт,
     и прижимается к Торговцу Чорт,
     принц Гамлет руки сложит на груди,
     Любовники белеют позади.
     Читатель мой, внимательней взгляни:
     завесою дождя отделены
     от нас с тобою десять человек.
     Забудь на миг свой торопливый век
     и недоверчивость на время спрячь,
     и в улицу шагни, накинув плащ,
     и, втягивая голову меж плеч,
     ты попытайся разобрать их речь.
     22. Романс князя Мышкина
     В Петербурге снег и непогода,
     в Петербурге горестные мысли,
     проживая больше год от года,
     удивляться в Петербурге жизни.
     Приезжать на Родину в карете,
     приезжать на Родину в несчастьи,
     приезжать на Родину для смерти,
     умирать на Родине со страстью.
     Умираешь, ну и Бог с тобою,
     во гробу, как в колыбельке чистой,
     привыкать на родине к любови,
     привыкать на родине к убийству.
     Боже мой, любимых, пережитых,
     уничтожить хочешь -- уничтожишь,
     подними мне руку для защиты,
     если пощадить меня не можешь.
     Если ты не хочешь. И не надо.
     И в любви, испуганно ловимой,
     поскользнись на родине и падай,
     оказавшись во крови любимой.
     Уезжать, бежать из Петербурга.
     И всю жизнь летит до поворота,
     до любви, до сна, до переулка
     зимняя карета идиота.
     23. Комментарий
     А все октябрь за окном шумит,
     и переулок за ночь перемыт
     не раз, не два холодною водой,
     и подворотни дышат пустотой.
     Теперь все позже гаснут фонари,
     неясный свет октябрьской зари
     не заполняет мЈрзлые предместья,
     и все ползет по фабрикам туман,
     еще не прояснившимся умам
     мерещатся последние известья,
     и тарахтя и стеклами, и жестью,
     трамваи проезжают по домам.
     (В такой-то час я продолжал рассказ.
     Недоуменье непротертых глаз
     и невниманье полусонных душ
     и торопливость, как холодный душ,
     сливались в леденящую струю
     и рушились в мистерию мою.)
     Читатель мой, мы в октябре живем,
     в твоем воображении живом
     теперь легко представится тоска
     несчастного российского князька.
     Ведь в октябре несложней тосковать,
     морозный воздух молча целовать,
     листать мою поэму...
     Боже мой,
     что, если ты ее прочтешь зимой,
     иль в августе воротишься домой
     из южных путешествий, загорев,
     и только во вступленьи надоев,
     довольством и вниманием убит,
     я буду брошен в угол и забыт,
     чтоб поразмыслить над своей судьбой,
     читатель мой...
     А, впрочем, чорт с тобой!
     Прекрасным людям счастья не дано.
     Счастливое рассветное вино,
     давно кружить в их душах перестав,
     мгновенно высыхает на устах,
     и снова погружаешься во мрак
     прекраснодушный идиот, дурак,
     и дверь любви запорами гремит,
     и в горле горечь тягостно шумит.
     Так пей вино тоски и нелюбви,
     и смерть к себе испуганно зови,
     чужие души робко теребя.
     Но хватит комментариев с тебя.
     Читатель мой, я надоел давно.
     Но все же посоветую одно:
     когда придет октябрь -- уходи,
     по сторонам презрительно гляди,
     кого угодно можешь целовать,
     обманывать, любить и блядовать,
     до омерзенья, до безумья пить,
     но в октябре не начинай любить.
     (Я умудрен, как змей или отец.)
     Но перейдем к Честняге, наконец.
     24. Романс для Честняги и хора
    Хор:
     Здесь дождь, и дым, и улица,
     туман и блеск огня.
    Честняга:
     Глупцы, придурки, умники,
     послушайте меня,
     как честностью прославиться
     живя в добре и зле,
     что сделать, чтоб понравиться
     на небе и земле.
     Я знал четыре способа:
     -- Покуда не умрешь
     надеяться на Господа...
    Хор:
     Ха-ха, приятель, врешь!
    Честняга:
     Я слышу смех, иль кажется
     мне этот жуткий смех.
     Друзья, любите каждого,
     друзья, любите всех --
     и дальнего, и ближнего,
     детей и стариков...
    Хор:
     Ха-ха, он выпил лишнего,
     он ищет дураков!
    Честняга:
     Я слышу смех. Наверное
     я слышу шум машин;
     друзья, вот средство верное,
     вот идеал мужчин:
     -- Берите весла длинные,
     топор, пилу, перо, --
     и за добро творимое
     получите добро,
     стучите в твердь лопатами,
     марайте белый лист.
     -- Воздастся и заплатится...
    Хор:
     Ха-ха, приятель, свист!
     Ты нас считаешь дурнями,
     считаешь за детей.
    Честняга:
     Я слышу смех. Я думаю,
     что это смех людей.
     И я скажу, что думаю,
     пускай в конце концов
     я не достану курева
     у этих наглецов.
     О, как они куражатся,
     но я скажу им всем
     четвертое и, кажется,
     ненужное совсем,
     четвертое (и лишнее),
     души (и тела) лень.
     -- За ваши чувства высшие
     цепляйтесь каждый день,
     за ваши чувства сильные,
     за горький кавардак
     цепляйтесь крепче, милые...
    Хор:
     А ну, заткнись, мудак!
     Чего ты добиваешься,
     ты хлебало заткни,
     чего ты дорываешься
     над русскими людьми.
     Земля и небо -- Господа,
     но нам дано одно.
     Ты знал четыре способа,
     но все они -- говно.
     Но что-то проворонил ты:
     чтоб сытно есть и пить,
     ты должен постороннему
     на горло наступить.
     Прости, мы извиняемся,
     но знал ли ты когда,
     как запросто меняются
     на перегной года,
     взамен обеда сытного,
     взамен "люблю -- люблю", --
     труда, но непосильного,
     с любовью -- по рублю.
     И нам дано от Господа
     немногое суметь,
     но ключ любого способа,
     но главное -- посметь,
     посметь заехать в рожу
     и обмануть посметь,
     и жизнь на жизнь похожа!
    Честняга:
     Но более -- на смерть.
     25. Комментарий
     Предоставляю каждому судить,
     кого здесь нужно просто посадить
     на цепь и за решетку. Чудеса.
     Не лучше ль будет отвести глаза?
     И вновь увидеть золото аллей,
     закат, который пламени алей,
     и шум ветвей, и листья у виска,
     и чей-то слабый вздох издалека,
     и за Невою воздух голубой,
     и голубое небо над собой.
     И сердце бьется медленней в груди,
     и кажется -- все беды позади,
     и даже голоса их не слышны.
     И посредине этой тишины
     им не связать оборванную нить,
     не выйти у тебя из-за спины,
     чтоб сад, и жизнь, и осень заслонить.
     Стихи мои как бедная листва.
     К какой зиме торопятся слова.
     Но как листву -- испуганно лови
     вокруг слова из прожитой любви,
     и прижимай ладони к голове,
     и по газонной согнутой траве
     спеши назад -- они бегут вослед,
     но, кажется, что впереди их нет.
     Живи, живи под шум календаря,
     о чем-то непрерывно говоря,
     чтоб добежать до самого конца
     и, отнимая руки от лица,
     увидеть, что попал в знакомый сад,
     и оглянуться в ужасе назад:
     -- Как велики страдания твои.
     Но, как всегда, не зная для кого,
     твори себя и жизнь свою твори
     всей силою несчастья твоего.
     26
     Средь шумных расставаний городских,
     гудков авто и гулов заводских,
     и теплых магазинных площадей
     опять встречать потерянных людей,
     в какое-то мгновенье вспоминать
     и всплескивать руками, догонять,
     едва ли не попав под колесо,
     да, догонять, заглядывать в лицо,
     и узнавать, и тут же целовать,
     от радости на месте танцевать
     и говорить о переменах дел,
     "да-да, я замечаю, похудел",
     "да-да, пора заглядывать к врачу",
     и дружелюбно хлопать по плечу,
     и, вдруг заметив время на часах
     и телефон с ошибкой записав,
     опять переминаться и спешить,
     приятеля в объятьях придушить
     и торопиться за трамваем вслед,
     теряя человека на пять лет.
     Так обойдется время и со мной.
     Мы встретимся однажды на Сенной
     и, пары предложений не сказав,
     раздвинув рты и зубы показав,
     расстанемся опять -- не навсегда ль? --
     и по Садовой зашагает вдаль
     мой грозный век, а я, как и всегда,
     через канал, неведомо куда.
     27
     Вот шествие по улице идет
     и нас с тобою за собой ведет,
     да, нас с тобой, мой невеселый стих.
     И все понятней мне желанье их
     по улице куда-нибудь плестись,
     все отставать и где-то разойтись,
     уже навек, чтоб затерялся след,
     чтоб вроде бы их не было и нет,
     и это не насмешка и не трюк,
     но это проще, чем петля и крюк,
     а цель одна и в тот и в этот раз,
     да, цель одна: пусть не тревожат нас.
     Пусть не тревожат нас в осенний день.
     Нам нелегко, ведь мы и плоть и тень
     одновременно, вместе тень и свет,
     считайте так, что нас на свете нет,
     что вас толкнула тень, а не плечо.
     А нам прожить хотя бы день еще,
     мы не помеха, не забьемся в щель.
     А может быть, у них другая цель.
     Перед тобою восемь человек,
     забудь на миг свой торопливый век
     и недоверчивость на время спрячь.
     Вон, посмотри, проходит мимо -- Плач.
     28. Плач
     В Петербурге сутолка и дрожь,
     в переулках судорожный дождь,
     вдоль реки по выбоинам скул
     пробегает сумеречный гул.
     Это плач по каждому из нас,
     это город валится из глаз,
     это про-летают у аллей
     скомканные луны фонарей.
     Это крик по собственной судьбе,
     это плач и слезы по себе,
     это плач, рыдание без слов,
     погребальный гром колоколов.
     Словно смерть и жизнь по временам --
     это служба вечная по нам,
     это вырастают у лица,
     как деревья, песенки конца.
     Погре-бальный белый пароход,
     с полюбовным венчиком из роз,
     похо-ронный хор и хоровод,
     как Харону дань за перевоз.
     Это стук по нынешним правам,
     это самый новый барабан,
     это саксофоны за рекой,
     это общий крик -- за упокой.
     Ничего от смерти не убрать.
     Отчего так страшно умирать,
     неподвижно лежа на спине,
     в освещенной вечером стране.
     Оттого, что жизни нет конца,
     оттого, что сколько не зови,
     все равно ты видишь у лица
     тот же лик с глазами нелюбви.
     29. Комментарий
     Тоска, тоска. Хоть закричать в окно.
     На улице становится темно,
     и все труднее лица различать,
     и все трудней фигуры замечать,
     не все ль равно. И нарастает злость.
     Перед тобой не шествие, а горсть
     измученных и вымокших людей.
     И различать их лица все трудней.
     Все те же струйки около висков,
     все то же тарахтенье башмаков,
     тоска ложится поперек лица.
     ДалЈко ли, читатель до конца.
     Тоска, тоска. То тише, то быстрей
     вдоль тысячи горящих фонарей,
     дождевиков, накидок и пальто,
     поблескивая, мечутся авто,
     подъезды освещенные шумят,
     как десять лет вперед или назад,
     и залы театральные поют,
     по-прежнему ища себе приют,
     по улицам бездомные снуют.
     А что бы ты здесь выбрал для себя.
     По переулкам, истово трубя,
     нестись в автомобиле или вдруг
     в знакомый дом, где счастливый твой друг
     в прихожей пальцем радостно грозит
     за милый неожиданный визит,
     а может -- с торопливостью дыша,
     на хоры подниматься не спеша,
     а может быть, оплакивать меня,
     по тем же переулкам семеня.
     Но плакать о себе -- какая ложь!
     Как выберешь ты, так и проживешь.
     Так научись минутой дорожить,
     которую дано тебе прожить,
     не успевая все пересмотреть,
     в которой можно даже умереть,
     побольше думай, друг мой, о себе,
     оказываясь в гуще и в гурьбе,
     быстрее выбирайся и взгляни
     хоть раз -- не изнутри -- со стороны.
     Так выбирай светящийся подъезд,
     или пластмассу театральных мест,
     иль дом друзей, былое возлюбя.
     Но одного не забывай -- себя.
     Окончен день. Но это для него,
     да, для полугероя моего.
     А здесь все те же длятся чудеса,
     здесь, как и прежде, время три часа,
     а может быть -- часы мои не лгут --
     здесь вечность без пятнадцати минут.
     Здесь время врет, а рядом вечность бьет,
     и льется дождь, и шествие идет
     куда-нибудь по-прежнему вперед,
     и наш Торговец открывает рот.
     30. Романс Торговца
     На свете можно все разбить,
     возможно все создать,
     на свете можно все купить
     и столько же продать.
     Как просто ставить все в актив,
     в пассив поставив кровь,
     купив большой презерватив,
     любовь и нелюбовь.
     Но как бы долго ни корпел,
     но сколько б ни копил,
     смотри, как мало ты успел,
     как мало ты купил.
     Твой дом торговый прогорит,
     ты выпрыгнешь в окно,
     но Кто-то сверху говорит,
     что это все равно.
     Ох, если б Он не наезжал
     по нескольку недель
     в бордель, похожий на базар,
     и в город -- на бордель.
     Когда б Он здесь и не бывал,
     не приходил во сны,
     когда б Господь не набивал
     стране моей цены,
     то кто бы взглядывал вперед,
     а кто -- по сторонам,
     смотрел бы счастливый народ
     назад по временам,
     и кто-то б думал обо мне,
     и кто-нибудь звонил,
     когда бы смерть пришла -- в огне
     меня бы схоронил,
     и пепел по ветру! как пыль,
     не ладанку на грудь!
     Как будто не было. Но был,
     но сам таким не будь.
     Прощай, мой пасынок, мой сын,
     смотри, как я горю,
     и взором взглядывай косым
     на родину свою.
     Над нами время промолчит,
     пройдет не говоря,
     и чья-то слава закричит
     немая, не моя.
     В погонах века своего,
     как маленький простак,
     вступай, мой пасынок, в него
     с улыбкой на устах,
     вдыхая сперму и бензин
     посередине дня,
     входи в великий магазин,
     не вспоминай меня.
     31. Комментарий
     Увы, несчастливый пример
     для тех, кто помнить и любить умел
     свои несовершенные дела...
     Но к нам идет жестокая пора,
     идет пора безумного огня.
     (О, стилизованный галоп коня,
     и пена по блестящим стременам,
     и всадник Апокалипсиса -- к нам!)
     Идет пора... Становится темней.
     Взгляни на полуплоть полутеней,
     взгляни на шевелящиеся рты --
     о, если б хоть таким остался ты.
     Ведь, может быть, они -- сквозь сотни лет
     каких-то полных жизней полусвет.
     Огонь. Элементарная стрельба.
     Какая элегантная судьба:
     лицо на фоне общего гриба,
     и небольшая плата наконец
     за современный атомный венец
     и за прелестный водородный гром...
     О, человек наедине со злом!
     Вы редко были честными, друзья.
     Ни сожалеть, ни плакать здесь нельзя,
     отходную столетию не спеть,
     хотя бы потому, что не успеть,
     хоть потому, что вот мы говорим,
     а с одного конца уже горим
     и, может статься, завтра этот День.
     И кто прочтет мою поэму. Тень.
     Огонь, огонь. Столетие -- в ружье!
     Но -- плоть о плоть и влажное белье...
     Огонь, огонь. Ты чувствуешь испуг.
     ...Но темнота и юной плоти стук
     в ночи, как современный барабан
     перед атакой, и выходит Пан
     и не свирель, а флейту достает,
     и лес полуразрушенный поет,
     растут грибы и плещутся ручьи
     сквозь сонные зачатия в ночи.
     Играй, играй тревогу и печаль --
     кого-нибудь оказывалось жаль,
     но было поздно. Видимо, судьба.
     И флейта, как архангела труба,
     на Страшный Суд меня не позовет.
     Вот шествие по улице идет,
     и остается пятеро уже.
     Так что там у Счастливца на душе.
     32. Романс Счастливца
     Ни родины, ни дома, ни изгнанья,
     забвенья -- нет, и нет -- воспоминанья,
     и боли, вызывающей усталость,
     из прожитой любови не осталось.
     Как быстро возвращаются обратно
     встревоженные чувства, и отрадно,
     что снова можно радостно и нервно
     знакомцу улыбаться ежедневно.
     Прекрасная, изысканная мука --
     смотреть в глаза возлюбленного друга
     на освещенной вечером отчизне
     и удивляться продолженью жизни.
     Я с каждым днем все чаще замечаю,
     что все, что я обратно возвращаю, --
     то в августе, то летом, то весною, --
     какой-то странной блещет новизною.
     Но по зиме и по земле холодной
     пустым, самоуверенным, свободным
     куда как легче, как невозмутимей
     искать следы любви невозвратимой.
     Но находить -- полузнакомых женщин,
     тела, дома и голоса без трещин,
     себя -- бегущим по снегу спортсменом,
     всегда себя таким же неизменным.
     Какое удивительное счастье
     узнать, что ты над прожитым не властен,
     что то и называется судьбою,
     что где-то протянулось за тобою:
     моря и горы -- те, что переехал,
     твои друзья, которых ты оставил,
     и этот день посередине века,
     который твою молодость состарил, --
     -- всЈ потому, что чувствуя поспешность,
     с которой смерть приходит временами,
     фальшивая и искренная нежность
     кричит, как жизнь, бегущая за нами.
     33. Комментарий
     Волнение чернеющей листвы,
     волненье душ и невское волненье,
     и запах загнивающей травы,
     и облаков белесое гоненье,
     и странная вечерняя тоска,
     живущая и замкнутая немо,
     и ровное дыхание стиха,
     нежданно посетившее поэму
     в осенние недели в октябре, --
     мне радостно их чувствовать и слышать,
     и снова расставаться на заре,
     когда светлеет облако над крышей
     и посредине грязного двора
     блестит вода, пролившаяся за ночь.
     Люблю тебя, рассветная пора,
     и облаков стремительную рваность
     над непокорной влажной головой,
     и молчаливость окон над Невой,
     где всЈ вода вдоль набережных мчится
     и вновь не происходит ничего,
     и далеко, мне кажется, вершится
     мой Страшный суд, суд сердца моего.
     Я затянул, что дальше и нельзя.
     Но скоро все окончится, друзья.
     Да, слишком долго длится мой рассказ --
     часы не остановятся для вас.
     Что ж, хорошо. И этому я рад.
     Мои часы два месяца стоят,
     и шествие по улицам идет.
     Толпа то убывает, то растет,
     и, не переставая, дождик льет.
     И жизнь шумит и зажигает свет,
     и заболевших навещает смерть,
     распахивая форточки квартир
     и комнаты с багетами картин,
     с пюпитрами роялей, с тишиной,
     где Дочь с Отцом, где Бедный Муж с Женой
     прощаются, и привыкаешь сам
     считать по чувствам, а не по часам
     бегущий день. И вот уже легко
     понять, что до любви недалеко,
     что, кажется, войны нам не достать,
     до брошенных друзей рукой подать.
     Как мало чувств, как мало слез из глаз
     меж прежних нас и современных нас.
     Так чем же мы сейчас разделены
     с вчерашним днем. Лишь чувством новизны,
     когда над прожитым поплачешь всласть,
     над временем захватывая власть.
     Октябрь, октябрь, и колотье в боку,
     и самое несносное, наверно,
     вдруг умереть на левом берегу
     реки, среди которой ежедневно
     искал и находил кричащих птиц,
     и сызнова по набережным бледным
     вдоль улочек и выцветших больниц
     ты проносился, вздрагивал и медлил.
     Октябрь, октябрь. Пойти недалеко
     и одинокость выдать за свободу.
     Октябрь, октябрь, на родине легко
     и без любви прожить четыре года,
     цепляться рукавом за каждый куст,
     в пустом саду оказываться лишним
     и это описанье правды чувств
     опять считать занятием невысшим.
     34
     Все холоднее в комнате моей,
     все реже слышно хлопанье дверей
     в квартире, замирающей к обеду,
     все чаще письма сыплются соседу,
     а у меня -- сквозь приступы тоски --
     все реже телефонные звонки.
     Теперь полгода жить при темноте,
     ладони согревать на животе,
     писать в обед, пока еще светло,
     смотреть в заиндевевшее стекло,
     и, как ребенку, радоваться дням,
     когда знакомцы приезжают к нам.
     Настали дни прозрачные, как свист
     свирели или флейты. Мертвый лист
     настойчиво желтеет меж стволов,
     и с пересохших теннисных столов
     на берегу среди финляндских дач
     слетает век, как целлулойдный мяч.
     Так в пригород и сызнова назад
     приятно возвращаться в Ленинград
     из путешествий получасовых,
     среди кашне, платочков носовых,
     среди газет, пальто и пиджаков,
     приподнятых до глаз воротников
     и с цинковым заливом в голове
     пройти у освещенного кафе.
     Закончим нашу басню в ноябре.
     В осточертевшей тягостной игре
     не те заводки, выкрики не те,
     прощай, прощай, мое моралитэ
     (и мысль моя -- как белочка и круг).
     Какого чорта в самом деле, друг!
     Ведь не затем же, чтоб любитель книг
     тебе вослед мигнул: Философик!
     и хохотнул, а кто-нибудь с тоской
     сочувственно промолвил бы: "на кой".
     Так что там о заливе -- цвет воды
     и по песку замерзшему следы,
     рассохшиеся дачные столы,
     вода, песок, сосновые стволы,
     и ветер все елозит по коре.
     Закончим нашу басню в ноябре,
     кота любви подтягивай к мешку.
     Любовников пропустим по снежку.
     35 -- 36. Романсы Любовников
     1
     -- Нет действия томительней и хуже,
     медлительней, чем бегство от любови.
     Я расскажу вам басню о союзе,
     а время вы подставите любое.
     Вот песенка о Еве и Адаме,
     вот грезы простолюдина о фее,
     вот мадригалы рыцаря о даме
     и слезы современного Орфея.
     По выпуклости-гладкости асфальта,
     по сумраку, по свету Петрограда
     гони меня -- любовника, страдальца,
     любителя, любимчика разлада.
     Гони меня, мое повествованье,
     подалее от рабства или власти
     куда-нибудь -- с развалин упованья
     на будущие искренние страсти.
     Куда-нибудь. Не ведаю. По свету.
     Немногое на свете выбирая
     из горестей, но радостно по следу,
     несчастие по следу посылая.
     Как всадники безумные за мною,
     из прожитого выстрел за спиною,
     так зимняя погоня за любовью
     окрашена оранжевою кровью.
     Так что же нам! Растущее мерцанье,
     о Господи, как яростно и быстро.
     Не всадника ночное восклицанье,
     о Господи, а крик Мотоциклиста.
     Так гонятся за нами не по следу --
     по возгласу, по выкрику, по визгу,
     все вертятся колесики по свету
     и фарами выхватывают жизни.
     Разгневанным и памятливым оком
     оглянешься -- и птицею воскреснешь
     и обернешься вороном и волком
     и ящеркой в развалинах исчезнешь.
     И вдруг себя почувствуешь героем,
     от страха и от радости присвистни,
     как будто домик в хаосе построил
     по всем законам статики и жизни.
     2
     -- Бежать, бежать через дома и реки,
     и все кричать -- мы вместе не навеки,
     останься здесь и на плече повисни,
     на миг вдвоем посередине жизни.
     И шум ветвей как будто шорох платья,
     и снег лежит, и тишина в квартире,
     и горько мне теперь твое объятье,
     соединенье в разобщенном мире.
     Нет-нет, не плачь, ты все равно уходишь,
     когда-нибудь ты все равно находишь
     у петроградских тарахтящих ставней
     цветов побольше у ограды давней.5
     И только жизнь меж нас легко проходит
     и что-то вновь из наших душ уносит,
     и шумный век гудит, как пароходик,
     и навсегда твою любовь уносит.
     Бежит река, и ты бежишь вдоль брега,
     и быстро сердце устает от бега,
     и снег кружит у петроградских ставень,
     взмахни рукой -- теперь ты все оставил.
     Нет-нет, не плачь, когда других находят,
     пустой рассвет легко в глаза ударит,
     нет-нет, не плачь о том, что жизнь проходит
     и ничего тебе совсем не дарит.
     Всего лишь жизнь. Ну вот, отдай и это,
     ты так страдал и так просил ответа,
     спокойно спи. Здесь не разлюбят, не разбудят,
     как хорошо, что ничего взамен не будет.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis