Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [24/41]

  Скачать полное произведение

    борьбой, слияньем с Временем -- Бог весть!
     Да полно, мне ль!
     А если так -- то с временем неблизким,
     затем что чудится за каждым диском
     в стене -- туннель.
     Ну что же, рой!
     Рой глубже и, как вырванное с мясом,
     шей сердцу страх пред грустною порой,
     пред смертным часом.
     Шей бездну мук,
     старайся, перебарщивай в усердьи!
     Но даже мысль о -- как его! -- бессмертьи
     есть мысль об одиночестве, мой друг.
     Вот эту фразу
     хочу я прокричать и посмотреть
     вперед -- раз перспектива умереть
     доступна глазу --
     кто издали'
     откликнется? Последует ли эхо?
     Иль ей и там не встретится помеха,
     как на земли?
     Ночная тишь...
     Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
     Кирпичный будоражит позвоночник
     печная мышь.
     И за окном
     толпа деревьев в деревянной раме,
     как легкие на школьной диаграмме,
     объята сном.
     Все откололось...
     И время. И судьба. И о судьбе...
     Осталась только память о себе,
     негромкий голос.
     Она одна.
     И то -- как шлак перегоревший, гравий,
     за счет каких-то писем, фотографий,
     зеркал, окна, --
     исподтишка...
     и горько, что не вспомнить основного!
     Как жаль, что нету в христианстве бога --
     пускай божка --
     воспоминаний, с пригоршней ключей
     от старых комнат -- идолища с ликом
     старьевщика -- для коротанья слишком
     глухих ночей.
     Ночная тишь.
     Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
     Отрепья дыма роются в обломках
     больничных крыш.
     Любая речь
     безадресна, увы, об эту пору --
     чем я сумел, друг-небожитель, спору
     нет, пренебречь.
     Страстная. Ночь.
     И вкус во рту от жизни в этом мире,
     как будто наследил в чужой квартире
     и вышел прочь!
     И мозг под током!
     И там, на тридевятом этаже
     горит окно. И, кажется, уже
     не помню толком,
     о чем с тобой
     витийствовал -- верней, с одной из кукол,
     пересекающих полночный купол.
     Теперь отбой,
     и невдомек,
     зачем так много черного на белом?
     Гортань исходит грифелем и мелом,
     и в ней -- комок
     не слов, не слез,
     но странной мысли о победе снега --
     отбросов света, падающих с неба, --
     почти вопрос.
     В мозгу горчит,
     и за стеною в толщину страницы
     вопит младенец, и в окне больницы
     старик торчит.
     Апрель. Страстная. Все идет к весне.
     Но мир еще во льду и в белизне.
     И взгляд младенца,
     еще не начинавшего шагов,
     не допускает таянья снегов.
     Но и не деться
     от той же мысли -- задом наперед --
     в больнице старику в начале года:
     он видит снег и знает, что умрет
     до таянья его, до ледохода.
     март -- апрель 1970
    --------
    * * *
     А. Кушнеру
     Ничем, Певец, твой юбилей
     мы не отметим, кроме лести
     рифмованной, поскольку вместе
     давно не видим двух рублей.
     Суть жизни все-таки в вещах.
     Без них -- ни холодно, ни жарко.
     Гость, приходящий без подарка,
     как сигарета натощак.
     Подобный гость дерьмо и тварь
     сам по себе. Тем паче, в массе.
     Но он -- герой, когда в запасе
     имеет кой-какой словарь.
     Итак, приступим. Впрочем, речь
     такая вещь, которой, Саша,
     когда б не эта бедность наша,
     мы предпочли бы пренебречь.
     Мы предпочли бы поднести
     перо Монтеня, скальпель Вовси,
     скальп Вознесенского, а вовсе
     не оду, Господи прости.
     Вообще, не свергни мы царя
     и твердые имей мы деньги,
     дарили б мы по деревеньке
     Четырнадцатого сентября.
     Представь: имение в глуши,
     полсотни душ, все тихо, мило;
     прочесть стишки иль двинуть в рыло
     равно приятно для души.
     А девки! девки как одна.
     Или одна на самом деле.
     Прекрасна во поле, в постели
     да и как Муза не дурна.
     Но это грезы. Наяву
     ты обладатель неименья
     в вонючем Автово, -- каменья,
     напоминающий ботву
     гнилой капусты небосвод,
     заводы, фабрики, больницы
     и золотушные девицы,
     и в лужах радужный тавот.
     Не слышно даже петуха.
     Ларьки, звучанье похабели.
     Приходит мысль о Коктебеле --
     но там болезнь на букву "Х".
     Паршивый мир, куда ни глянь.
     Куда поскачем, конь крылатый?
     Везде дебил иль соглядатай
     или талантливая дрянь.
     А эти лучшие умы:
     Иосиф Бродский, Яков Гордин --
     на что любой из них пригоден?
     Спасибо, не берут взаймы.
     Спасибо, поднесли стишок.
     А то могли бы просто водку
     глотать и драть без толку глотку,
     у ближних вызывая шок.
     Нет, европейцу не понять,
     что значит жить в Петровом граде,
     писать стихи пером в тетради
     и смрадный воздух обонять.
     Довольно, впрочем. Хватит лезть
     в твою нам душу, милый Саша.
     Хотя она почти как наша.
     Но мы же обещали лесть,
     а получилось вон что. Нас
     какой-то бес попутал, видно,
     и нам, конечно, Саша, стыдно,
     а ты -- ты думаешь сейчас:
     спустить бы с лестницы их всех,
     задернуть шторы, снять рубашку,
     достать перо и промокашку,
     расположиться без помех
     и так начать без суеты,
     не дожидаясь вдохновенья:
     "я помню чудное мгновенье,
     передо мной явилась ты".
     сентябрь 1970
     * Стихотворение написано в соавторстве с Я. Гординым ко дню рождения А. Кушнера. (прим. в СИБ) -------- На 22-е декабря 1970 года Якову Гордину от Иосифа Бродского
     Сегодня масса разных знаков
     -- и в небесах, и на воде --
     сказали мне, что быть беде:
     что я напьюсь сегодня, Яков.
     Затем, что день прохладный сей
     есть твоего рожденья дата
     (о чем, конечно, в курсе Тата
     и малолетний Алексей).
     И я схватил, мой друг, едва
     отбросив утром одеяло,
     газету "Правда". Там стояло
     под словом "Правда" -- Двадцать Два.
     Ура! -- воскликнул я. -- Ура!
     Я снова вижу цифры эти!
     И ведь не где-нибудь: в газете!
     Их не было еще вчера.
     Пусть нету в скромных цифрах сих
     торжественности (это ясно),
     но их тождественность прекрасна
     и нет соперничества в них!
     Их равнозначность хороша!
     И я скажу, друг Яков, смело,
     что первая есть как бы тело,
     вторая, следственно, душа.
     К чему бросать в былое взгляд
     и доверять слепым приметам?
     К тому же, это было летом
     и двадцать девять лет назад.
     А ты родился до войны.
     Зимой. Пускай твой день рожденья
     на это полусовпаденье
     глядит легко, со стороны.
     Не опускай, друг Яков, глаз!
     Ни в чем на свете нету смысла.
     И только наши, Яков, числа
     живут до нас и после нас.
     При нас -- отчасти... Жизнь сложна.
     Сложны в ней даже наслажденья.
     Затем она лишь и нужна,
     чтоб праздновать в ней день рожденья!
     Зачем еще? Один твердит:
     цель жизни -- слава и богатство.
     Но слава -- дым, богатство -- гадство.
     Твердящий так -- живым смердит.
     Другой мечтает жить в глуши,
     бродить в полях и все такое.
     Он утверждает: цель -- в покое
     и в равновесии души.
     А я скажу, что это -- вздор.
     Пошел он с этой целью к черту!
     Когда вблизи кровавят морду,
     куда девать спокойный взор?
     И даже если не вблизи,
     а вдалеке? И даже если
     сидишь в тепле в удобном кресле,
     а кто-нибудь сидит в грязи?
     Все это жвачка: смех и плач,
     "мы правы, ибо мы страдаем".
     И быть не меньшим негодяем
     бедняк способен, чем богач.
     И то, и это -- скверный бред:
     стяжанье злата, равновесья.
     Я -- homo sapiens, и весь я
     противоречий винегрет.
     Добро и Зло суть два кремня,
     и я себя подвергну риску,
     но я скажу: союз их искру
     рождает на предмет огня.
     Огонь же -- рвется от земли,
     от Зла, Добра и прочей швали,
     почти всегда по вертикали,
     как это мы узнать могли.
     Я не скажу, что это -- цель.
     Еще сравнят с воздушным шаром.
     Но нынче я охвачен жаром!
     Мне сильно хочется отсель!
     То свойства Якова во мне --
     его душа и тело или
     две цифры -- все воспламенили!
     Боюсь, распространюсь вовне.
     Опасность эту четко зря,
     хочу иметь вино в бокале!
     Не то рванусь по вертикали
     Двадцать Второго декабря!
     Горю! Но трезво говорю:
     Твое здоровье, Яков! С Богом!
     Да-с, мы обязаны во многом
     Природе и календарю.
     Игра. Случайность. Может быть,
     слепой природы самовластье.
     Но разве мы такое счастье
     смогли бы логикой добыть?
     Жаме! Нас мало, господа,
     и меньше будет нас с годами.
     Но, дни влача в тюрьме, в бедламе,
     мы будем праздновать всегда
     сей праздник! Прочие -- мура.
     День этот нами изберется
     дним Добродушья, Благородства --
     Днем Качеств Гордина -- Ура!
     1970
    --------
    Дебют
     1
     Сдав все свои экзамены, она
     к себе в субботу пригласила друга,
     был вечер, и закупорена туго
     была бутылка красного вина.
     А воскресенье началось с дождя,
     и гость, на цыпочках прокравшись между
     скрипучих стульев, снял свою одежду
     с непрочно в стену вбитого гвоздя.
     Она достала чашку со стола
     и выплеснула в рот остатки чая.
     Квартира в этот час еще спала.
     Она лежала в ванне, ощущая
     всей кожей облупившееся дно,
     и пустота, благоухая мылом,
     ползла в нее через еще одно
     отверстие, знакомящее с миром.
     2
     Дверь тихо притворившая рука
     была -- он вздрогнул -- выпачкана; пряча
     ее в карман, он услыхал, как сдача
     с вина плеснула в недрах пиджака.
     Проспект был пуст. Из водосточных труб
     лилась вода, сметавшая окурки.
     Он вспомнил гвоздь и струйку штукатурки,
     и почему-то вдруг с набрякших губ
     сорвалось слово (Боже упаси1
     от всякого его запечатленья),
     и если б тут не подошло такси,
     остолбенел бы он от изумленья.
     Он раздевался в комнате своей,
     не глядя на припахивавший потом
     ключ, подходящий к множеству дверей,
     ошеломленный первым оборотом.
     1970
     1 Ранний вариант этой строфы по ЧР: -- С. В.
     слетела ругань. Глядя в пустоту,
     он покраснел и, осознав нелепость,
     так удивился собственному рту,
     что врос бы в грунт, не покажись троллейбус.
    --------
    Дерево
     Бессмысленное, злобное, зимой
     безлиственное, стадии угля
     достигнувшее колером, самой
     природой предназначенное для
     отчаянья, -- которого объем
     никак не калькулируется, -- но
     в слепом повиновении своем
     уже переборщившее, оно,
     ушедшее корнями в перегной
     из собственных же листьев и во тьму --
     вершиною, стоит передо мной,
     как символ всепогодности, к чему
     никто не призывал нас, несмотря
     на то, что всем нам свойственна пора,
     когда различья делаются зря
     для солнца, для звезды, для топора.
     1970
    --------
    Неоконченное
     Друг, тяготея к скрытым формам лести
     невесть кому -- как трезвый человек
     тяжелым рассуждениям о смерти
     предпочитает толки о болезни --
     я, загрязняя жизнь как черновик
     дальнейших снов, твой адрес на конверте
     своим гриппозным осушаю паром,
     чтоб силы заразительной достичь
     смогли мои химические буквы
     и чтоб, прильнувший к паузам и порам
     сырых листов, я все-таки опричь
     пейзажа зимней черноморской бухты,
     описанной в дальнейшем, воплотился
     в том экземпляре мира беловом,
     где ты, противодействуя насилью
     чухонской стужи веточкою тирса,
     при ощущеньи в горле болевом
     полощешь рот аттическою солью.
     Зима перевалила через горы
     как альпинист с тяжелым рюкзаком,
     и снег лежит на чахлой повилике,
     как в ожидании Леандра Геро,
     зеленый Понт соленым языком
     лобзает полы тающей туники,
     но дева ждет и не меняет позы.
     Азийский ветер, загасив маяк
     на башне в Сесте, хлопает калиткой
     и на ночь глядя баламутит розы,
     в саду на склоне впавшие в столбняк,
     грохочет опрокинувшейся лейкой
     вниз по ступенькам, мимо цинерарий,
     знак восклицанья превращая в знак
     вопроса, гнет акацию; две кошки,
     составившие весь мой бестиарий,
     ныряют в погреб, и терзает звук
     в пустом стакане дребезжащей ложки.
     Чечетка ставень, взвизгиванье, хаос.
     Такое впечатленье, что пловец
     не там причалил и бредет задами
     к возлюбленной. Кряхтя и чертыхаясь,
     в соседнем доме генерал-вдовец
     впускает пса. А в следующем доме
     в окне торчит заряженное дробью
     ружье. И море далеко внизу
     ломает свои ребра дышлом мола,
     захлестывая гривой всю оглоблю.
     И сад стреножен путами лозы.
     И чувствуя отсутствие глагола
     для выраженья невозможной мысли
     о той причине, по которой нет
     Леандра, Геро -- или снег, что то же,
     сползает в воду, и ты видишь после
     как озаряет медленный рассвет
     ее дымящееся паром ложе.
     Но это ветреная ночь, а ночи
     различны меж собою, как и дни.
     И все порою выглядит иначе.
     Порой так тихо, говоря короче,
     что слышишь вздохи камбалы на дне,
     что достигает пионерской дачи
     заморский скрип турецкого матраса.
     Так тихо, что далекая звезда,
     мерцающая в виде компромисса
     с чернилами ночного купороса,
     способна слышать шорохи дрозда
     в зеленой шевелюре кипариса.
     И я, который пишет эти строки,
     в негромком скрипе вечного пера,
     ползущего по клеткам в полумраке,
     совсем недавно метивший в пророки,
     я слышу голос своего вчера,
     и волосы мои впадают в руки.
     Друг, чти пространство! Время не преграда
     вторженью стужи и гуденью вьюг.
     Я снова убедился, что природа
     верна себе и, обалдев от гуда,
     я бросил Север и бежал на Юг
     в зеленое, родное время года.
     1970
    --------
    Желтая куртка
     Подросток в желтой куртке, привалясь
     к ограде, а точней -- к орущей пасти
     мадам Горгоны, созерцает грязь
     проезжей части.
     В пустых его зрачках сквозит -- при всей
     отчужденности их от мыслей лишних --
     унынье, с каковым Персей
     смотрел на то, что превратил в булыжник.
     Лодыжки, восклицания девиц,
     спешащих прочь, не оживляют взгляда;
     но вот комочки желтых ягодиц
     ожгла сквозь брюки холодом ограда,
     он выпрямляется и, миг спустя,
     со лба отбрасывая пряди,
     кидается к автобусу -- хотя
     жизнь позади длиннее жизни сзади.
     Прохладный день. Сырое полотно
     над перекрестком. Схожее с мишенью
     размазанное желтое пятно;
     подвижное, но чуждое движенью.
     1970
    --------
    Мужик и енот
     (басня)
     Мужик, гуляючи, забрел в дремучий бор,
     где шел в тот миг естественный отбор.
     Животные друг другу рвали шерсть,
     крушили ребра, грызли глотку,
     сражаясь за сомнительную честь покрыть молодку,
     чей задик замшевый маячил вдалеке.
     Мужик, порывшись в ладном сюртуке,
     достал блокнот и карандашик, без
     которых он не выходил из дома,
     и, примостясь на жертвах бурелома,
     взялся описывать процесс:
     Сильнейший побеждал. Слабейший
     -- нет.
     И как бы узаконивая это,
     над лесом совершался ход планет,
     и с помощью их матового света,
     Мужик природу зорко наблюдал,
     и над бумагой карандаш летал,
     в систему превращая кавардак.
     А в это время мимо шел Енот,
     он заглянул в исписанный блокнот
     и молвил так:
     "Конечно, победитель победил,
     и самку он потомством наградил.
     Так на зверином повелось веку.
     Но одного не понимаю я:
     как все-таки не стыдно Мужику
     примеры брать у дикого зверья?
     В подобном рассмотрении вещей
     есть нечто обезьянье, ей-же-ей".
     Мужик наш был ученым мужиком,
     но с языком животных не знаком,
     и на Енота искреннюю речь
     ответил только пожиманьем плеч.
     Затем он встал и застегнул сюртук.
     Но слова "обезьянье" странный звук
     застрял в мозгу. И он всегда, везде
     употреблял его в своем труде,
     принесшем ему вскоре торжество
     и чтимом нынче, как Талмуд.
     Что интереснее всего,
     так это то, что за подобный труд
     ему, хоть он был стар и лыс,
     никто гортань не перегрыз.
     1970
    --------
    Пенье без музыки
     F. W.
     Когда ты вспомнишь обо мне
     в краю чужом -- хоть эта фраза
     всего лишь вымысел, а не
     пророчество, о чем для глаза,
     вооруженного слезой,
     не может быть и речи: даты
     из омута такой лесой
     не вытащишь -- итак, когда ты
     за тридевять земель и за
     морями, в форме эпилога
     (хоть повторяю, что слеза,
     за исключением былого,
     все уменьшает) обо мне
     вспомянешь все-таки в то Лето
     Господне и вздохнешь -- о не
     вздыхай! -- обозревая это
     количество морей, полей,
     разбросанных меж нами, ты не
     заметишь, что толпу нулей
     возглавила сама.
     В гордыне
     твоей иль в слепоте ей все дело, или в том, что рано
     об этом говорить, но ей-
     же Богу, мне сегодня странно,
     что, будучи кругом в долгу,
     поскольку ограждал так плохо
     тебя от худших бед, могу
     от этого избавить вздоха.
     Грядущее есть форма тьмы,
     сравнимая с ночным покоем.
     В том будущем, о коем мы
     не знаем ничего, о коем,
     по крайности, сказать одно
     сейчас я в состояньи точно:
     что порознь нам суждено
     с тобой в нем пребывать, и то, что
     оно уже настало -- рЈв
     метели, превращенье крика
     в глухое толковище слов
     есть первая его улика --
     в том будущем есть нечто, вещь,
     способная утешить или
     -- настолько-то мой голос вещ! --
     занять воображенье в стиле
     рассказов Шахразады, с той
     лишь разницей, что это больше
     посмертный, чем весьма простой
     страх смерти у нее -- позволь же
     сейчас, на языке родных
     осин, тебя утешить; и да
     пусть тени на снегу от них
     толпятся как триумф Эвклида.
     ___
     Когда ты вспомнишь обо мне,
     дня, месяца, Господня Лета
     такого-то, в чужой стране,
     за тридевять земель -- а это
     гласит о двадцати восьми
     возможностях -- и каплей влаги
     зрачок вооружишь, возьми
     перо и чистый лист бумаги
     и перпендикуляр стоймя
     восставь, как небесам опору,
     меж нашими с тобой двумя
     -- да, точками: ведь мы в ту пору
     уменьшимся и там, Бог весть,
     невидимые друг для друга,
     почтем еще с тобой за честь
     слыть точками; итак, разлука
     есть проведение прямой,
     и жаждущая встречи пара
     любовников -- твой взгляд и мой --
     к вершине перпендикуляра
     поднимется, не отыскав
     убежища, помимо горних
     высот, до ломоты в висках;
     и это ли не треугольник?
     Рассмотрим же фигуру ту,
     которая в друю ру
     заставила бы нас в поту
     холодном пробуждаться, полу-
     безумных лезть под кран, дабы
     рассудок не спалила злоба;
     и если от такой судьбы
     избавлены мы были оба --
     от ревности, примет, комет,
     от приворотов, порч, снадобья
     -- то, видимо, лишь на предмет
     черчения его подобья.
     Рассмотрим же. Всему свой срок,
     поскольку теснота, незрячесть
     объятия -- сама залог
     незримости в разлуке -- прячась
     друг в друге, мы скрывались от
     пространства, положив границей
     ему свои лопатки, -- вот
     оно и воздает сторицей
     предательству; возьми пе
     и чистую бумагу -- символ
     пространства -- и, представив про-
     порцию -- а нам по силам
     представить все пространство: наш
     мир все же ограничен властью
     Творца: пусть не наличьем страж
     заоблачных, так чьей-то страстью
     заоблачной -- представь же ту
     пропорцию прямой, лежащей
     меж нами -- ко всему листу
     и, карту подстелив для вящей
     подробности, разбей чертеж
     на градусы, и в сетку втисни
     длину ее -- и ты найдешь
     зависимость любви от жизни.
     Итак, пускай длина черты
     известна нам, а нам известно,
     что это -- как бы вид четы,
     пределов тех, верней, где места
     свиданья лишена она,
     и ежели сия оценка
     верна (она, увы, верна),
     то перпендикуляр, из центра
     восставленный, есть сумма сих
     пронзительных двух взглядов; и на
     основе этой силы их
     находится его вершина
     в пределах стратосферы -- вряд
     ли суммы наших взглядов хватит
     на большее; а каждый взгляд,
     к вершине обращенный, -- катет.
     Так двух прожекторов лучи,
     исследуя враждебный хаос,
     находят свою цель в ночи,
     за облаком пересекаясь;
     но цель их -- не мишень солдат:
     она для них -- сама услуга,
     как зеркало, куда глядят
     не смеющие друг на друга
     взглянуть; итак, кому ж, как не
     мне, катету, незриму, нему,
     доказывать тебе вполне
     обыденную теорему
     обратную, где, муча глаз
     доказанных обильем пугал,
     жизнь требует найти от нас
     то, чем располагаем: угол.
     Вот то, что нам с тобой дано.
     Надолго. Навсегда. И даже
     пускай в неощутимой, но
     в материи. Почти в пейзаже.
     Вот место нашей встречи. Грот
     заоблачный. Беседка в тучах.
     Приют гостеприимный. Род
     угла; притом, один из лучших
     хотя бы уже тем, что нас
     никто там не застигнет. Это
     лишь наших достоянье глаз,
     верх собственности для предмета.
     За годы, ибо негде до --
     до смерти нам встречаться боле,
     мы это обживем гнездо,
     таща туда по равной доле
     скарб мыслей одиноких, хлам
     невысказанных слов -- все то, что
     мы скопим по своим углам;
     и рано или поздно точка
     указанная обретет
     почти материальный облик,
     достоинство звезды и тот
     свет внутренний, который облак
     не застит -- ибо сам Эвклид
     при сумме двух углов и мрака
     вокруг еще один сулит;
     и это как бы форма брака.
     Вот то, что нам с тобой дано.
     Надолго. Навсегда. До гроба.
     Невидимым друг другу. Но
     оттуда обозримы оба
     так будем и в ночи и днем,
     от Запада и до Востока,
     что мы, в конце концов, начнем
     от этого зависеть ока
     всевидящего. Как бы явь
     на тьму ни налагала арест,
     возьми его сейчас и вставь
     в свой новый гороскоп, покамест
     всевидящее око слов
     не стало разбирать. Разлука
     есть сумма наших трех углов,
     а вызванная ею мука
     есть форма тяготенья их
     друг к другу; и она намного
     сильней подобных форм других.
     Уж точно, что сильней земного.
     ___
     Схоластика, ты скажешь. Да,
     схоластика и в прятки с горем
     лишенная примет стыда
     игра. Но и звезда над морем --
     что есть она как не (позволь
     так молвить, чтоб высокий в этом
     не узрила ты штиль) мозоль,
     натертая в пространстве светом?
     Схоластика. Почти. Бог весть.
     Возможно. Усмотри в ответе
     согласие. А что не есть
     схоластика на этом свете?
     Бог ведает. Клонясь ко сну,
     я вижу за окном кончину
     зимы; и не найти весну:
     ночь хочет удержать причину
     от следствия. В моем мозгу
     какие-то квадраты, даты,
     твоя или моя к виску
     прижатая ладонь...
     Когда ты
     однажды вспомнишь обо мне,
     окутанную вспомни мраком,
     висящую вверху, вовне,
     там где-нибудь, над Скагерраком,
     в компании других планет,
     мерцающую слабо, тускло,
     звезду, которой, в общем, нет.
     Но в том и состоит искусство
     любви, вернее, жизни -- в том,
     чтоб видеть, чего нет в природе,
     и в месте прозревать пустом
     сокровища, чудовищ -- вроде
     крылатых женогрудых львов,
     божков невероятной мощи,
     вещающих судьбу орлов.
     Подумай же, насколько проще
     творения подобных дел,
     плетения их оболочки
     и прочих кропотливых дел --
     вселение в пространство точки!
     Ткни пальцем в темноту. Невесть
     куда. Куда укажет ноготь.
     Не в том суть жизни, что в ней есть,
     но в вере в то, что в ней должно быть.
     Ткни пальцем в темноту -- туда,
     где в качестве высокой ноты
     должна была бы быть звезда;
     и, если ее нет, длинноты,
     затасканных сравнений лоск
     прости: как запоздалый кочет,
     униженный разлукой мозг
     возвыситься невольно хочет.
     1970
    --------
    Сонет
     E. R.
     Сначала вырастут грибы. Потом
     пройдут дожди. Дай Бог, чтоб кто-нибудь
     под этими дождями смог промокнуть.
     Во всяком случае, еще не раз
     здесь, в матовом чаду полуподвальной
     кофейни, где багровые юнцы
     невесть чего ждут от своих красавиц,
     а хор мужчин, записанный на пленку,
     похабно выкликает имя той,
     которую никто уже вовеки
     под эти своды не вернет, -- не раз
     еще, во всяком случае, я буду
     сидеть в своем углу и без тоски
     прикидывать, чем кончится все это.
     1970, Ялта
    --------
    Страх
     Вечером входишь в подъезд, и звук
     шагов тебе самому
     страшен настолько, что твой испуг
     одушевляет тьму.
     Будь ты другим и имей черты
     другие, и, пряча дрожь,
     по лестнице шел бы такой как ты,
     ты б уже поднял нож.
     Но здесь только ты; и когда с трудом
     ты двери своей достиг,
     ты хлопаешь ею -- и в грохоте том
     твой предательский крик.
     1970
    --------
    * * *
     -- Ты знаешь, сколько Сидорову лет? --
     -- Который еще Сидоров? -- Да брось ты!
     Который приезжал к Петрову в гости.
     На "Волге". -- Этот старый драндулет? --
     -- Напрасно ты валяешь дурака.
     Все наши так и вешаются бабы
     ему на шею... Сколько ты дала бы
     ему? -- Я не дала бы... сорока. --
     -- Какой мужик! и сорока-то нет,
     а все уже: машина и квартира.
     Мне всЈ дыханье аж перехватило,
     когда вошел он в Колькин кабинет. --
     -- Чего он с Николаем? -- Чертежи.
     Какие-то конструкции... а в профиль
     он как киноактер. -- Обычный кобель,
     всех дел, что на колесах. -- Не скажи... --
     -- Ты лучше бы смотрела за своим!
     В чем ходит! Отощал! -- Поедет в отпуск,
     там нагуляет. -- А чего ваш отпрыск,
     племяш мой то есть? -- Навязался с ним.
     Пойми, мне нужен Сидоров. Он весь... --
     Ты просто сука. -- Сука я, не сука,
     но, как завижу Сидорова, сухо
     и горячо мне делается здесь.
     1970
    --------
    Чаепитие
     "Сегодня ночью снился мне Петров.
     Он, как живой, стоял у изголовья.
     Я думала спросить насчет здоровья,
     но поняла бестактность этих слов".
     Она вздохнула и перевела
     взгляд на гравюру в деревянной рамке,
     где человек в соломенной панамке
     сопровождал угрюмого вола.
     Петров женат был на ее сестре,
     но он любил свояченицу; в этом
     сознавшись ей, он позапрошлым летом,
     поехав в отпуск, утонул в Днестре.
     Вол. Рисовое поле. Небосвод.
     Погонщик. Плуг. Под бороздою новой
     как зернышки: "на память Ивановой"
     и вовсе неразборчивое: "от..."
     Чай выпит. Я встаю из-за стола.
     В ее зрачке поблескивает точка
     звезды -- и понимание того, что,
     воскресни он, она б ему дала.
     Она спускается за мной во двор
     и обращает скрытый поволокой,
     верней, вооруженный ею взор
     к звезде, математически далекой.
     1970
    --------
    Aqua vita nuova
     F. W.
     Шепчу "прощай" неведомо кому.
     Не призраку же, право, твоему,
     затем что он, поддакивать горазд,
     в ответ пустой ладони не подаст.
     И в этом как бы новая черта:
     триумф уже не голоса, но рта,
     как рыбой раскрываемого для
     беззвучно пузырящегося "ля".
     Аквариума признанный уют,
     где слез не льют и песен не поют,
     где в воздухе повисшая рука
     приобретает свойства плавника.
     Итак тебе, преодолевшей вид
     конечности сомкнувших нереид,
     из наших вод выпрастывая бровь,
     пишу о том, что холодеет кровь,
     что плотность боли площадь мозжечка
     переросла. Что память из зрачка
     не выколоть. Что боль, заткнувши рот,
     на внутренние органы орет.
     1970
    --------
    Post aetatem nostram
     А. Я. Сергееву
     I
     "Империя -- страна для дураков".
     Движенье перекрыто по причине
     приезда Императора. Толпа
     теснит легионеров, песни, крики;
     но паланкин закрыт. Объект любви
     не хочет быть объектом любопытства.
     В пустой кофейне позади дворца
     бродяга-грек с небритым инвалидом
     играют в домино. На скатертях
     лежат отбросы уличного света,
     и отголоски ликованья мирно
     шевелят шторы. Проигравший грек
     считает драхмы; победитель просит
     яйцо вкрутую и щепотку соли.
     В просторной спальне старый откупщик
     рассказывает молодой гетере,
     что видел Императора. Гетера
     не верит и хохочет. Таковы
     прелюдии у них к любовным играм.
     II
     Дворец
     Изваянные в мраморе сатир
     и нимфа смотрят в глубину бассейна,
     чья гладь покрыта лепестками роз.
     Наместник, босиком, собственноручно
     кровавит морду местному царю
     за трех голубок, угоревших в тесте
     (в момент разделки пирога взлетевших,
     но тотчас же попадавших на стол).
     Испорчен праздник, если не карьера.
     Царь молча извивается на мокром
     полу под мощным, жилистым коленом
     Наместника. Благоуханье роз
     туманит стены. Слуги безучастно
     глядят перед собой, как изваянья.
     Но в гладком камне отраженья нет.
     В неверном свете северной луны,
     свернувшись у трубы дворцовой кухни,
     бродяга-грек в обнимку с кошкой смотрят,
     как два раба выносят из дверей
     труп повара, завернутый в рогожу,
     и медленно спускаются к реке.
     Шуршит щебенка.
     Человек на крыше
     старается зажать кошачью пасть.
     III
     Покинутый мальчишкой брадобрей
     глядится молча в зеркало -- должно быть,
     грустя о нем и начисто забыв
     намыленную голову клиента.
     "Наверно, мальчик больше не вернется".
     Тем временем клиент спокойно дремлет
     и видит чисто греческие сны:
     с богами, с кифаредами, с борьбой
     в гимнасиях, где острый запах пота
     щекочет ноздри.
     Снявшись с потолка,
     большая муха, сделав круг, садится
     на белую намыленную щеку
     заснувшего и, утопая в пене,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis