Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [40/41]

  Скачать полное произведение

    где нет ничего, опричь возможности воплотиться
     безразлично во что -- в каплю на дне сосуда,
     в спички, в сигнал радиста, в клочок батиста,
     в цветы; еще поглощенные памятью о "сезаме",
     смотрят они на нас невидящими глазами.
     Цветы! Наконец вы дома. В вашем лишенном фальши
     будущем, в пресном стекле пузатых
     ваз, где в пору краснеть, потому что дальше
     только распад молекул, по кличке запах,
     или -- белеть, шепча "пестик, тычинка, стебель",
     сводя с ума штукатурку, опережая мебель.
     <1993>
    --------
    * * *
     -- Что ты делаешь, птичка, на черной ветке,
     оглядываясь тревожно?
     Хочешь сказать, что рогатки метки,
     но жизнь возможна?
     -- Ах нет, когда целятся из рогатки,
     я не теряюсь.
     Гораздо страшнее твои догадки;
     на них я и озираюсь.
     -- Боюсь, тебя привлекает клетка,
     и даже не золотая.
     Но лучше петь сидя на ветке; редко
     поют, летая.
     -- Неправда! Меня привлекает вечность.
     Я с ней знакома.
     Ее первый признак -- бесчеловечность.
     И здесь я -- дома.
     <1993>
    --------
    * * *
     Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос.
     Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег.
     И это не комната, где мы сидим, но полюс;
     плюс наши следы ведут от него, а не к.
     Когда-то я знал на память все краски спектра.
     Теперь различаю лишь белый, врача смутив.
     Но даже ежели песенка вправду спета,
     от нее остается еще мотив.
     Я рад бы лечь рядом с тобою, но это -- роскошь.
     Если я лягу, то -- с дерном заподлицо.
     И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножках
     и сварит всмятку себе яйцо.
     Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.
     Это всегда помогало, как тальк прыщу.
     Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.
     Ты носишь светлые платья. И я грущу.
     <1993>
    --------
    Ritratto di donna
     Не первой свежести -- как и цветы в ее
     руках. В цветах -- такое же вранье
     и та же жажда будущего. Карий
     глаз смотрит в будущее, где
     ни ваз, ни разговоров о воде.
     Один гербарий.
     Отсюда -- складчатость. Сначала -- рта,
     потом -- бордовая, с искрой, тафта,
     как занавес, готовый взвиться
     и обнаружить механизм ходьбы
     в заросшем тупике судьбы;
     смутить провидца.
     Нога в чулке из мокрого стекла
     блестит, как будто вплавь пересекла
     Босфор и требует себе асфальта
     Европы или же, наоборот, --
     просторов Азии, пустынь, щедрот
     песков, базальта.
     Камея в низком декольте. Под ней,
     камеей, -- кружево и сумма дней,
     не тронутая их светилом,
     не знающая, что такое -- кость,
     несобираемая в горсть;
     простор белилам.
     Что за спиной у ней, опричь ковра
     с кинжалами? Ее вчера.
     Десятилетья. Мысли о Петрове,
     о Сидорове, не говоря
     об Иванове, возмущавших зря
     пять литров крови.
     Что перед ней сейчас? Зима. Стамбул.
     Ухмылки консула. Настырный гул
     базара в полдень. Минареты класса
     земля-земля или земля-чалма
     (иначе -- облако). Зурна, сурьма.
     Другая раса.
     Плюс эта шляпа типа лопуха
     в провинции и цвета мха.
     Болтун с палитрой. Кресло. Англичане
     такие делали перед войной.
     Амур на столике: всего с одной
     стрелой в колчане.
     Накрашенным закрытым ртом
     лицо кричит, что для него "потом"
     важнее, чем "теперь", тем паче --
     "тогда"! Что полотно -- стезя
     попасть туда, куда нельзя
     попасть иначе.
     Так боги делали, вселяясь то
     в растение, то в камень: до
     возникновенья человека. Это
     инерция метаморфоз
     сиеной и краплаком роз
     глядит с портрета,
     а не сама она. Она сама
     состарится, сойдет с ума,
     умрет от дряхлости, под колесом, от пули.
     Но там, где не нужны тела,
     она останется какой была
     тогда в Стамбуле.
     <1993>
     * Ritratto di donna: Женский портрет (итал.). (прим. в СИБ)
    --------
    Храм Мельпомены
     Поднимается занавес: на сцене, увы, дуэль.
     На секунданте -- коричневая шинель.
     И кто-то падает в снег, говоря "Ужель".
     Но никто не попадает в цель.
     Она сидит у окна, завернувшись в шаль.
     Пока существует взгляд, существует даль.
     Всю комнату заполонил рояль.
     Входит доктор и говорит: "Как жаль..."
     Метель за окном похожа на вермишель.
     Холодно, и задувает в щель.
     Неподвижное тело. Неприбранная постель.
     Она трясет его за плечи с криком: "Мишель! Мишель,
     проснитесь! Прошло двести лет! Не столь
     важно даже, что двести! Важно, что ваша роль
     сыграна! Костюмы изгрызла моль!"
     Мишель улыбается и, превозмогая боль,
     рукою делает к публике, как бы прося взаймы:
     "Если бы не театр, никто бы не знал, что мы
     существовали! И наоборот!" Из тьмы
     зала в ответ раздается сдержанное "хмы-хмы".
     март 1994
    --------
    Остров Прочида
     Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт.
     Сушатся сети -- родственницы простыней.
     Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч.
     Синий залив пытается стать синей.
     Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел.
     После восьми набережная пуста.
     Синева вторгается в тот предел,
     за которым вспыхивает звезда.
     1994
    --------
    * * *
     Е. Леонской
     В воздухе -- сильный мороз и хвоя.
     Наденем ватное и меховое.
     Чтоб маяться в наших сугробах с торбой --
     лучше олень, чем верблюд двугорбый.
     На севере если и верят в Бога,
     то как в коменданта того острога,
     где всем нам вроде бока намяло,
     но только и слышно, что дали мало.
     На юге, где в редкость осадок белый,
     верят в Христа, так как сам он -- беглый:
     родился в пустыне, песок-солома,
     и умер тоже, слыхать, не дома.
     Помянем нынче вином и хлебом
     жизнь, прожитую под открытым небом,
     чтоб в нем и потом избежать ареста
     земли -- поскольку там больше места.
     декабрь 1994
    --------
    Надежде Филипповне Крамовой на день ее девяностопятилетия
     15 декабря 1994 г.
     Надежда Филипповна1 милая!
     Достичь девяноста пяти
     упрямство потребно и сила -- и
     позвольте стишок поднести.
     Ваш возраст -- я лезу к Вам с дебрями
     идей, но с простым языком --
     есть возраст шедевра. С шедеврами
     я лично отчасти знаком.
     Шедевры в музеях находятся.
     На них, разеваючи пасть,
     ценитель и гангстер охотятся.
     Но мы не дадим Вас украсть.
     Для Вас мы -- зеленые овощи,
     и наш незначителен стаж.
     Но Вы для нас -- наше сокровище,
     и мы -- Ваш живой Эрмитаж.
     При мысли о Вас достижения
     Веласкеса чудятся мне,
     Учелло картина "Сражение"
     и "Завтрак на травке" Мане.
     При мысли о Вас вспоминаются
     Юсуповский, Мойки вода,
     Дом Связи с антеннами -- аиста
     со свертком подобье гнезда.
     Вы жили вблизи абортария,
     Людмилу2 от мира тая.
     и изредка пьяная ария
     в подъезде звучала моя.
     Орава черняво-курчавая
     клубилась там сутками сплошь,
     талантом сверкая и чавкая,
     как стайка блестящих галош.
     Как вспомню я Вашу гостиную,
     любому тогда трепачу
     доступную, тотчас застыну я,
     вздохну, и слезу проглочу.
     Там были питье и питание,
     там Пасик3 мой взор волновал.
     там разным мужьям испытания
     на чары их баб я сдавал.
     Теперь там -- чужие владения.
     Под новым замком, взаперти,
     мы там для жильца -- привидения,
     библейская сцена почти.
     В прихожей кого-нибудь тиская
     на фоне гвардейских знамен,4
     мы там -- как Капелла Сикстинская --
     подернуты дымкой времен.
     Ах, в принципе, где бы мы ни были,
     ворча и дыша тяжело,
     мы, в сущности, слепки той мебели,
     и Вы -- наш Микельанджело.
     Как знать, благодарная нация
     когда-нибудь с тростью в руке
     коснется, сказав: "Реставрация!",
     теней наших в том тупике.
     Надежда Филипповна! В Бостоне
     большие достоинства есть.
     Везде -- полосатые простыни
     со звездами -- в Витькину5 честь.
     Повсюду -- то гости из прерии.
     то Африки вспыльчивый князь,
     то просто отбросы Империи.
     ударившей мордочкой в грязь.
     И Вы, как бурбонская лилия
     в оправе из хрусталя,
     прищурясь, на наши усилия
     глядите слегка издаля.
     Ах, все мы здесь чуточку парии
     и аристократы чуть-чуть.
     Но славно в чужом полушарии
     за Ваше здоровье хлебнуть!
     1 Надежда Филипповна Крамова, актриса и писательница, ныне живет в Бостоне, США.
     2 Людмила Штерн, писательница, журналистка, дочь Надежды Крамовой.
     3 Пасик -- кот в доме Надежды Крамовой.
     4 Яков Иванович Давидович, муж Надежды Крамовой, был известным знатоком русского военного быта и коллекционером предметов этого быта.
     5 Виктор Штерн, зять Надежды Крамовой, профессор математики Бостонского университета. (прим. изд.)
     * "Звезда". No. 5. 1995
    --------
    Византийское
     Поезд из пункта А, льющийся из трубы
     туннеля, впадает с гудением в раскинувшееся широко,
     в котором морщины сбежались, оставив лбы,
     а те кучевой толпой сбились в чалму пророка.
     Ты встретишь меня на станции, расталкивая тела,
     и карий местного мусора примет меня за дачника.
     Но даже луна не узнает, какие у нас дела,
     заглядывая в окно, точно в конец задачника.
     Мы -- на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом,
     то есть жизни без нас, уже вывозимой за море
     вследствие потной морзянки и семафора в чем
     мать родила, на память о битом мраморе.
     И ежели нас в толпе, тысячу лет спустя,
     окликнет ихний дозор, узнав нас по плоскостопию,
     мы прикинемся мертвыми, под каблуком хрустя:
     подлиннику пустоты предпочитая копию.
     1994
    --------
    В разгар холодной войны
     Кто там сидит у окна на зеленом стуле?
     Платье его в беспорядке, и в мыслях -- сажа.
     В глазах цвета бесцельной пули --
     готовность к любой перемене в судьбе пейзажа.
     Всюду -- жертвы барометра. Не дожидаясь залпа,
     царства рушатся сами, красное на исходе.
     Мы все теперь за границей, и если завтра
     война, я куплю бескозырку, чтоб не служить в пехоте.
     Мы знаем, что мы на севере. За полночь гроздь рябины
     озаряет наличник осиротевшей дачи.
     И пусть вы -- трижды Гирей, но лицо рабыни,
     взявшись ее покрыть, не разглядеть иначе.
     И постоянно накрапывает, точно природа мозгу
     хочет что-то сообщить; но, чтоб не портить крови,
     шепчет на местном наречьи. А ежели это -- Морзе,
     кто его расшифрует, если не шифер кровли?
     1994
    --------
    В следующий век
     Постепенно действительность превращается в недействительность.
     Ты прочтешь эти буквы, оставшиеся от пера,
     и еще упрекнешь, как муравья -- кора
     за его медлительность.
     Помни, что люди съезжают с квартиры только когда возник
     повод: квартплата подпрыгнула, подпали под сокращение;
     просто будущему требуется помещение
     без них.
     С другой стороны, взять созвездия. Как выразился бы судья,
     поскольку для них скорость света -- бедствие,
     присутствие их суть отсутствие, и бытие -- лишь следствие
     небытия.
     Так, с годами, улики становятся важней преступленья, дни --
     интересней, чем жизнь; так знаками препинания
     заменяется голос. Хотя от тебя не дождешься ни
     телескопа, ни воспоминания.
     1994
    --------
    Из Альберта Эйнштейна
     Петру Вайлю
     Вчера наступило завтра, в три часа пополудни.
     Сегодня уже "никогда", будущее вообще.
     То, чего больше нет, предпочитает будни
     с отсыревшей газетой и без яйца в борще.
     Стоит сказать "Иванов", как другая эра
     сразу же тут как тут, вместо минувших лет.
     Так солдаты в траншее поверх бруствера
     смотрят туда, где их больше нет.
     Там -- эпидемия насморка, так как цветы не пахнут,
     и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья,
     и город типа доски для черно-белых шахмат,
     где побеждают желтые, выглядит как ничья.
     Так смеркается раньше от лампочки в коридоре,
     и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам,
     и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре,
     звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам.
     1994
    --------
    * * *
     Меня упрекали во всем, окромя погоды,
     и сам я грозил себе часто суровой мздой.
     Но скоро, как говорят, я сниму погоны
     и стану просто одной звездой.
     Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба
     и прятаться в облако, слыша гром,
     не видя, как войско под натиском ширпотреба
     бежит, преследуемо пером.
     Когда вокруг больше нету того, что было,
     не важно, берут вас в кольцо или это -- блиц.
     Так школьник, увидев однажды во сне чернила,
     готов к умноженью лучше иных таблиц.
     И если за скорость света не ждешь спасибо,
     то общего, может, небытия броня
     ценит попытки ее превращенья в сито
     и за отверстие поблагодарит меня.
     1994
    --------
    Моллюск
     Земная поверхность есть
     признак того, что жить
     в космосе разрешено,
     поскольку здесь можно сесть,
     встать, пройтись, потушить
     лампу, взглянуть в окно.
     Восемь других планет
     считают, что эти как раз
     выводы неверны,
     и мы слышим их "нет!",
     когда убивают нас
     и когда мы больны.
     Тем не менее я
     существую, и мне,
     искренне говоря,
     в результате вполне
     единственного бытия
     дороже всего моря.
     Хотя я не враг равнин,
     друг ледниковых гряд,
     ценитель пустынь и гор --
     особенно Апеннин --
     всего этого, говорят,
     в космосе перебор.
     Статус небесных тел
     приобретаем за счет
     рельефа. Но их рельеф
     не плещет и не течет,
     взгляду кладя предел,
     его же преодолев.
     Всякая жизнь под стать
     ландшафту. Когда он сер,
     сух, ограничен, тверд,
     какой он может подать
     умам и сердцам пример,
     тем более -- для аорт?
     Когда вы стоите на
     Сириусе -- вокруг
     бурое фантази
     из щебня и валуна.
     Это портит каблук
     и не блестит вблизи.
     У тел и у их небес
     нету, как ни криви
     пространство, иной среды.
     "Многие жили без, --
     заметил поэт, -- любви,
     но никто без воды".
     Отсюда -- мой сентимент.
     И скорей, чем турист,
     готовый нажать на спуск
     камеры в тот момент,
     когда ландшафт волнист,
     во мне говорит моллюск.
     Ему подпевает хор
     хордовых, вторят пять
     литров неголубой
     крови: у мышц и пор
     суши меня, как пядь,
     отвоевал прибой.
     Стоя на берегу
     моря, морща чело,
     присматриваясь к воде,
     я радуюсь, что могу
     разглядывать то, чего
     в галактике нет нигде.
     Моря состоят из волн --
     странных вещей, чей вид
     множественного числа,
     брошенного на произвол,
     был им раньше привит
     всякого ремесла.
     По существу, вода --
     сумма своих частей,
     которую каждый миг
     меняет их чехарда;
     и бредни ведомостей
     усугубляет блик.
     Определенье волны
     заключено в самом
     слове "волна". Оно,
     отмеченное клеймом
     взгляда со стороны,
     им не закабалено.
     В облике буквы "в"
     явно дает гастроль
     восьмерка -- родная дочь
     бесконечности, столь
     свойственной синеве,
     склянке чернил и проч.
     Как форме, волне чужды
     ромб, треугольник, куб,
     всяческие углы.
     В этом -- прелесть воды.
     В ней есть нечто от губ
     с пеною вдоль скулы.
     Склонностью пренебречь
     смыслом, чья глубина
     буквальна, морская даль
     напоминает речь,
     рваные письмена,
     некоторым -- скрижаль.
     Именно потому,
     узнавая в ней свой
     почерк, певцы поют
     рыхлую бахрому --
     связки голосовой
     или зрачка приют.
     Заговори сама,
     волна могла бы свести
     слушателя своего
     в одночасье с ума,
     сказав ему: "я, прости,
     не от мира сего".
     Это, сдается мне,
     было бы правдой. Сей --
     удерживаем рукой;
     в нем можно зайти к родне,
     посмотреть Колизей,
     произнести "на кой?".
     Иначе с волной, чей шум,
     смахивающий на "ура", --
     шум, сумевший вобрать
     "завтра", "сейчас", "вчера",
     идущий из царства сумм, --
     не занести в тетрадь.
     Там, где прошлое плюс
     будущее вдвоем
     бьют баклуши, творя
     настоящее, вкус
     диктует массам объем.
     И отсюда -- моря.
     Скорость по кличке "свет",
     белый карлик, квазар
     напоминают нерях;
     то есть пожар, базар.
     Материя же -- эстет,
     и ей лучше в морях.
     Любое из них -- скорей
     слепок времени, чем
     смесь катастрофы и
     радости для ноздрей,
     или -- пир диадем,
     где за столом -- свои.
     Собой превращая две
     трети планеты в дно,
     море -- не лицедей.
     Вещью на букву "в"
     оно говорит: оно --
     место не для людей.
     Тем более если три
     четверти. Для волны
     суша -- лишь эпизод,
     а для рыбы внутри --
     хуже глухой стены:
     тот свет, кислород, азот.
     При расшифровке "вода",
     обнажив свою суть,
     даст в профиль или в анфас
     "бесконечность-о-да";
     то есть, что мир отнюдь
     создан не ради нас.
     Не есть ли вообще тоска
     по вечности и т. д.,
     по ангельскому крылу --
     инерция косяка,
     в родной для него среде
     уткнувшегося в скалу?
     И не есть ли Земля
     только посуда? Род
     пиалы? И не есть ли мы,
     пашущие поля,
     танцующие фокстрот,
     разновидность каймы?
     Звезды кивнут: ага,
     бордюр, оторочка, вязь
     жизней, которых счет
     зрения отродясь
     от громокипящих га
     моря не отвлечет.
     Им виднее, как знать.
     В сущности, их накал
     в космосе объясним
     недостатком зеркал;
     это легче понять,
     чем примириться с ним.
     Но и моря, в свой черед,
     обращены лицом
     вовсе не к нам, но вверх,
     ценя их, наоборот,
     как выдуманной слепцом
     азбуки фейерверк.
     Оказываясь в западне
     или же когда мы
     никому не нужны,
     мы видим моря вовне,
     больше беря взаймы,
     чем наяву должны.
     В облике многих вод,
     бегущих на нас, рябя,
     встающих там на дыбы,
     мнится свобода от
     всего, от самих себя,
     не говоря -- судьбы.
     Если вообще она
     существует -- и спор
     об этом сильней в глуши --
     она не одушевлена,
     так как морской простор
     шире, чем ширь души.
     Сворачивая шапито,
     грустно думать о том,
     что бывшее, скажем, мной,
     воздух хватая ртом,
     превратившись в ничто,
     не сделается волной.
     Но ежели вы чуть-чуть
     мизантроп, лиходей,
     то вам, подтянув кушак,
     приятно, подставив ей,
     этой свободе, грудь,
     сделать к ней лишний шаг.
     1994
     * Опубликовано в сб. "В окрестностях Атлантиды" ("Пушкинский фонд", С-Пб., 1995) под заглавием "Моллюск". В СИБ идентичный текст озаглавлен "Тритон". -- С. В. -------- * * *
     Мы жили в городе цвета окаменевшей водки.
     Электричество поступало издалека, с болот,
     и квартира казалась по вечерам
     перепачканной торфом и искусанной комарами.
     Одежда была неуклюжей, что выдавало
     близость Арктики. В том конце коридора
     дребезжал телефон, с трудом оживая после
     недавно кончившейся войны.
     Три рубля украшали летчики и шахтеры.
     Я не знал, что когда-нибудь этого больше уже не будет.
     Эмалированные кастрюли кухни
     внушали уверенность в завтрашнем дне, упрямо
     превращаясь во сне в головные уборы либо
     в торжество Циолковского. Автомобили тоже
     катились в сторону будущего и были
     черными, серыми, а иногда (такси)
     даже светло-коричневыми. Странно и неприятно
     думать, что даже железо не знает своей судьбы
     и что жизнь была прожита ради апофеоза
     фирмы Кодак, поверившей в отпечатки
     и выбрасывающей негативы.
     Райские птицы поют, не нуждаясь в упругой ветке.
     1994
    --------
    * * *
     О если бы птицы пели и облака скучали,
     и око могло различать, становясь синей,
     звонкую трель преследуя, дверь с ключами
     и тех, кого больше нету нигде, за ней.
     А так -- меняются комнаты, кресла, стулья.
     И всюду по стенам то в рамке, то так -- цветы.
     И если бывает на свете пчела без улья
     с лишней пыльцой на лапках, то это ты.
     О если б прозрачные вещи в густой лазури
     умели свою незримость держать в узде
     и скопом однажды сгуститься -- в звезду, в слезу ли --
     в другом конце стратосферы, потом -- везде.
     Но, видимо, воздух -- только сырье для кружев,
     распятых на пяльцах в парке, где пасся царь.
     И статуи стынут, хотя на дворе -- бесстужев,
     казненный потом декабрист, и настал январь.
     1994
    --------
    Письмо в оазис
     Не надо обо мне. Не надо ни о ком.
     Заботься о себе, о всаднице матраца.
     Я был не лишним ртом, но лишним языком,
     подспудным грызуном словарного запаса.
     Теперь в твоих глазах амбарного кота,
     хранившего зерно от порчи и урона,
     читается печаль, дремавшая тогда,
     когда за мной гналась секира фараона.
     С чего бы это вдруг? Серебряный висок?
     Оскомина во рту от сладостей восточных?
     Потусторонний звук? Но то шуршит песок,
     пустыни талисман, в моих часах песочных.
     Помол его жесток, крупицы -- тяжелы,
     и кости в нем белей, чем просто перемыты.
     Но лучше грызть его, чем губы от жары
     облизывать в тени осевшей пирамиды.
     1994
    --------
    * * *
     После нас, разумеется, не потоп,
     но и не засуха. Скорей всего, климат в царстве
     справедливости будет носить характер
     умеренного, с четырьмя временами года,
     чтоб холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик
     правили поочередно: на протяженьи трех
     месяцев каждый. С точки зрения энциклопедии,
     это -- немало. Хотя, бесспорно,
     переменная облачность, капризы температуры
     могут смутить реформатора. Но бог торговли
     только радуется спросу на шерстяные
     вещи, английские зонтики, драповое пальто.
     Его злейшие недруги -- штопаные носки
     и перелицованные жакеты. Казалось бы, дождь в окне
     поощряет именно этот подход к пейзажу
     и к материи в целом: как более экономный.
     Вот почему в конституции отсутствует слово "дождь".
     В ней вообще ни разу не говорится
     ни о барометре, ни о тех, кто, сгорбясь
     за полночь на табуретке, с клубком вигони,
     как обнаженный Алкивиад,
     коротают часы, листая страницы журнала мод
     в предбаннике Золотого Века.
     1994
    --------
    Робинзонада
     Новое небо за тридевятью земель.
     Младенцы визжат, чтоб привлечь вниманье
     аиста. Старики прячут голову под крыло,
     как страусы, упираясь при этом клювом
     не в перья, но в собственные подмышки.
     Можно ослепнуть от избытка ультрамарина,
     незнакомого с парусом. Увертливые пиро'ги
     подобны сильно обглоданной -- стесанной до икры! --
     рыбе. Гребцы торчат из них, выдавая
     тайну движения. Жертва кораблекрушенья,
     за двадцать лет я достаточно обжил этот
     остров (возможно, впрочем, что -- континент),
     и губы сами шевелятся, как при чтеньи, произнося
     "тропическая растительность, тропическая растительность".
     Скорей всего, это -- бриз; во второй половине дня
     особенно. То есть, когда уже
     остекленевший взор больше не отличает
     оттиска собственной пятки в песке от пятки
     Пятницы. Это и есть начало
     письменности. Или -- ее конец.
     Особенно с точки зрения вечернего океана.
     1994
    --------
    MCMXCIV
     Глупое время: и нечего, и не у кого украсть.
     Легионеры с пустыми руками возвращаются из походов.
     Сивиллы путают прошлое с будущим, как деревья.
     И актеры, которым больше не аплодируют,
     забывают великие реплики. Впрочем, забвенье -- мать
     классики. Когда-нибудь эти годы
     будут восприниматься как мраморная плита
     с сетью прожилок -- водопровод, маршруты
     сборщика податей, душные катакомбы,
     чья-то нитка, ведущая в лабиринт, и т. д. и т. п. -- с пучком
     дрока, торчащим из трещины посередине.
     А это было эпохой скуки и нищеты,
     когда нечего было украсть, тем паче
     купить, ни тем более преподнести в подарок.
     Цезарь был ни при чем, страдая сильнее прочих
     от отсутствия роскоши. Нельзя упрекнуть и звЈзды,
     ибо низкая облачность снимает с планет ответственность
     перед обжитой местностью: отсутствие не влияет
     на присутствие. Мраморная плита
     начинается именно с этого, поскольку односторонность --
     враг перспективы. Возможно, просто
     у вещей быстрее, чем у людей,
     пропало желание размножаться.
     1994
    --------
    На независимость Украины
     Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,
     слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,
     "время покажет Кузькину мать", руины,
     кости посмертной радости с привкусом Украины.
     То не зелено-квитный, траченный изотопом,--
     жовто-блакытный реет над Конотопом,
     скроенный из холста, знать, припасла Канада.
     Даром что без креста, но хохлам не надо.
     Гой ты, рушник, карбованец, семечки в полной жмене!
     Не нам, кацапам, их обвинять в измене.
     Сами под образами семьдесят лет в Рязани
     с залитыми1 глазами жили, как при Тарзане.
     Скажем им, звонкой матерью паузы медля2 строго:
     скатертью вам, хохлы, и рушником дорога!
     Ступайте от нас в жупане, не говоря -- в мундире,
     по адресу на три буквы, на все четыре
     стороны.3 Пусть теперь в мазанке хором гансы
     с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.
     Как в петлю лезть -- так сообща, путь выбирая в чаще,4
     а курицу из борща грызть в одиночку слаще.
     Прощевайте, хохлы, пожили вместе -- хватит!
     Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит,
     брезгуя гордо нами, как скорый, битком набитый
     кожаными5 углами и вековой обидой.
     Не поминайте лихом. Вашего хлеба, неба,
     нам, подавись мы жмыхом и колобом, не треба.6
     Нечего портить кровь, рвать на груди одежду.
     Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.
     Что ковыряться зря в рваных корнях глаголом?7
     Вас родила земля, грунт, чернозем с подзолом.8
     Полно качать права, шить нам одно, другое.
     Это земля не дает вам, кавунам,9 покоя.
     Ой да Левада-степь, краля, баштан, вареник!
     Больше, поди, теряли -- больше людей, чем денег.
     Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза --
     нет на нее указа, ждать до другого раза.
     С Богом, орлы, казаки,10 гетманы, вертухаи!
     Только когда придет и вам помирать, бугаи,
     будете вы хрипеть, царапая край матраса,
     строчки из Александра, а не брехню Тараса.
     * Стихотворение отсутствует в СИБ и, видимо, неопубликовано; было несколько раз прочитано Бродским в начале 1990-х годов. Я нашЈл два интернет-источника с существенными расхождениями -- очевидно, ошибками расшифровки звуковой записи. Стихотворение даЈтся по третьему источнику -- тексту, присланному мне Алексеем Голицыным, с отмеченными расхождениями со вторым (более поздним) интернет-источником ("вариант 2") и с более-менее произвольной пунктуацией. -- С. В.
     * Комментарий к первому источнику (украинский веб-сайт): "(Прочитано 28.02.1994 року, Квiнсi-коледж, вечiр. С магнiтна стрiчка цього вечора). Цей текст iз коментарiiм було оприлюднено у газетi "Вечiрнiй Киiв" 14 листопада 1996 року."
     * Комментарий ко второму источнику (сетевой журнал ":ЛЕНИН:" под ред. М. Вербицкого): "Прочитано Иосифом Бродским 28 февраля 1994 года на вечеринке в Квинси-коледж (США). Существует магнитофонная запись этой вечеринки. Републикация из газеты "Голос громадянина" N 3, 1996 год."
     * Комментарий к третьему источнику: "Текст транскрибирован с видеокассеты. <Запись 25 августа 1992 г., Стокгольм.> Отвечаю за все, кроме орфографии. -- Алексей Голицын". Запись начинается словами Бродского: "Сейчас я прочту стихотворение, которое может вам сильно не понравиться, но тем не менее... Стихи называются..."
     1 Вариант 2: "с сальными глазами"
     2 Вариант 2: "паузы метя строго"
     3 Вариант 2: "по адресу на три буквы, на стороны все четыре. / Пусть теперь..."
     4 Вариант 2: "суп выбирая в чаше"
     5 Вариант 2: "как оскомой, битком набитый / отторгнутыми углами"
     6 Вариант 2: "подавись вы жмыхом, не подолгом не треба"
     7 Вариант 2: "в рваных корнях покопом"
     8 Вариант 2: "чернозем с подзомбом"
     9 Вариант 2: "вам, холуям, покоя"
     10 Вариант 2: "орлы и казаки"
    --------
    Бегство в Египет (2)
     В пещере (какой ни на есть, а кров!
     Надежней суммы прямых углов!)
     в пещере им было тепло втроем;
     пахло соломою и тряпьем.
     Соломенною была постель.
     Снаружи молола песок метель.
     И, припоминая его помол,
     спросонья ворочались мул и вол.
     Мария молилась; костер гудел.
     Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
     Младенец, будучи слишком мал
     чтоб делать что-то еще, дремал.
     Еще один день позади -- с его
     тревогами, страхами; с "о-го-го"
     Ирода, выславшего войска;
     и ближе еще на один -- века.
     Спокойно им было в ту ночь втроем.
     Дым устремлялся в дверной проем,
     чтоб не тревожить их. Только мул
     во сне (или вол) тяжело вздохнул.
     Звезда глядела через порог.
     Единственным среди них, кто мог
     знать, что взгляд ее означал,
     был младенец; но он молчал.
     декабрь 1995
    --------
    Воспоминание
     Je n'ai pas oublie, voisin de la ville
     Notre blanche maison, petite mais tranquille.
     Сharles Baudelaire
     Дом был прыжком геометрии в глухонемую зелень
     парка, чьи праздные статуи, как бросившие ключи
     жильцы, слонялись в аллеях, оставшихся от извилин;
     когда загорались окна, было неясно -- чьи.
     Видимо, шум листвы, суммируя варианты
     зависимости от судьбы (обычно -- по вечерам),
     пользовалcя каракулями, и, с точки зренья лампы,
     этого было достаточно, чтоб раскалить вольфрам.
     Но шторы были опущены. Крупнозернистый гравий,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis