Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [15/41]

  Скачать полное произведение

    --------
    Без фонаря
     В ночи, когда ты смотришь из окна
     и знаешь, как далЈко до весны,
     привычным очертаньям валуна
     не ближе до присутствия сосны.
     С невидимой улыбкой хитреца
     сквозь зубы ты продергиваешь нить,
     чтоб пальцы (или мускулы лица)
     в своем существованьи убедить.
     И сердце что-то екает в груди,
     напуганное страшной тишиной
     пространства, что чернеет впереди
     не менее, чем сумрак за спиной.
     январь -- февраль 1965
    --------
    * * *
     Т. Р.
     Из ваших глаз пустившись в дальний путь,
     все норовлю -- воистину вдали! --
     увидеть вас, хотя назад взглянуть
     мешает закругление земли.
     Нет, выпуклость холмов невелика.
     Но тут и обрывается пучок,
     сбегающий с хрустального станка
     от Ариадны, вкравшейся в зрачок.
     И, стало быть, вот так-то, вдалеке,
     обрывок милый сжав в своей руке,
     бреду вперед. Должно быть, не судьба
     нам свидеться -- и их соединить,
     хотя мой путь, верней, моя тропа
     сужается и переходит в нить.
     январь -- февраль 1965
    --------
    Март
     Дни удлиняются. Ночи
     становятся все короче.
     Нужда в языке свечи
     на глазах убывает,
     все быстрей остывают
     на заре кирпичи.
     И от снега до боли
     дни бескрайней, чем поле
     без межи. И уже
     ни к высокому слогу,
     ни к пространству, ни к Богу
     не прибиться душе.
     И не видит предела
     своим движениям тело.
     Только изгородь сна
     делит эти угодья
     ради их плодородья.
     Так приходит весна.
     март 1965, Норенская
    --------
    Менуэт
     (Набросок)
     Прошла среда и наступил четверг,
     стоит в углу мимозы фейерверк,
     и по столу рассыпаны колонны
     моих элегий, свернутых в рулоны.
     Бежит рекой перед глазами время,
     и ветер пальцы запускает в темя,
     и в ошую уже видней
     не более, чем в одесную, дней.
     Холодный март овладевает лесом.
     Свеча на стены смотрит с интересом.
     И табурет сливается с постелью.
     И город выколот из глаз метелью.
     апрель 1965
    --------
    * * *
     Моя свеча, бросая тусклый свет,
     в твой новый мир осветит бездорожье.
     А тень моя, перекрывая след,
     там, за спиной, уходит в царство Божье.
     И где б ни лег твой путь: в лесах, меж туч
     -- везде живой огонь тебя окликнет.
     Чем дальше ты уйдешь -- тем дальше луч,
     тем дальше луч и тень твоя проникнет!
     Пусть далека, пусть даже не видна,
     пусть изменив -- назло стихам-приметам, --
     но будешь ты всегда озарена
     пусть слабым, но неповторимым светом.
     Пусть гаснет пламя! Пусть смертельный сон
     огонь предпочитает запустенью.
     Но новый мир твой будет потрясен
     лицом во тьме и лучезарной тенью.
     до 1 мая 1965
    --------
    Ex ponto
     (Последнее письмо Овидия в Рим)
     Тебе, чьи миловидные черты
     должно быть не страшатся увяданья,
     в мой Рим, не изменившийся, как ты,
     со времени последнего свиданья,
     пишу я с моря. С моря. Корабли
     сюда стремятся после непогоды,
     чтоб подтвердить, что это край земли.
     И в трюмах их не отыскать свободы.
     до 1 мая 1965
    --------
    Пророчество
     М. Б.
     Мы будем жить с тобой на берегу,
     отгородившись высоченной дамбой
     от континента, в небольшом кругу,
     сооруженном самодельной лампой.
     Мы будем в карты воевать с тобой
     и слушать, как безумствует прибой,
     покашливать, вздыхая неприметно,
     при слишком сильных дуновеньях ветра.
     Я буду стар, а ты -- ты молода.
     Но выйдет так, как учат пионеры,
     что счет пойдет на дни -- не на года, --
     оставшиеся нам до новой эры.
     В Голландии своей наоборот
     мы разведем с тобою огород
     и будем устриц жарить за порогом
     и солнечным питаться осьминогом.
     Пускай шумит над огурцами дождь,
     мы загорим с тобой по-эскимосски,
     и с нежностью ты пальцем проведешь
     по девственной, нетронутой полоске.
     Я на ключицу в зеркало взгляну
     и обнаружу за спиной волну
     и старый гейгер в оловянной рамке
     на выцветшей и пропотевшей лямке.
     Придет зима, безжалостно крутя
     осоку нашей кровли деревянной.
     И если мы произведем дитя,
     то назовем Андреем или Анной.
     Чтоб, к сморщенному личику привит,
     не позабыт был русский алфавит,
     чей первый звук от выдоха продлится
     и, стало быть, в грядущем утвердится.
     Мы будем в карты воевать, и вот
     нас вместе с козырями отнесет
     от берега извилистость отлива.
     И наш ребенок будет молчаливо
     смотреть, не понимая ничего,
     как мотылек колотится о лампу,
     когда настанет время для него
     обратно перебраться через дамбу.
     1 мая 1965
    --------
    * * *
     "Камерная музыка". 5
     Ночь. Камера. Волчок
     хуярит прямо мне в зрачок.
     Прихлебывает чай дежурный.
     И сам себе кажусь я урной,
     куда судьба сгребает мусор,
     куда плюется каждый мусор.
     Колючей проволоки лира
     маячит позади сортира.
     Болото всасывает склон.
     И часовой на фоне неба
     вполне напоминает Феба.
     Куда забрел ты, Апполон!
     24 мая 1965, КПЗ
    --------
    * * *
     Маятник о двух ногах
     в кирзовых сапогах,
     тикающий в избе
     при ходьбе.
     Вытянуто, как яйцо,
     белеет лицо
     вроде белой тарелки,
     лишенное стрелки.
     В ящике из тишины,
     от стены до стены,
     в полумраке. Впервой
     вниз головой.
     Памятник самому
     себе, одному,
     не всадник с копьем,
     не обелиск --
     вверх острием
     диск.
     май 1965
    --------
    * * *
     В деревне Бог живет не по углам,
     как думают насмешники, а всюду.
     Он освящает кровлю и посуду
     и честно двери делит пополам.
     В деревне он -- в избытке. В чугуне
     он варит по субботам чечевицу,
     приплясывает сонно на огне,
     подмигивает мне, как очевидцу.
     Он изгороди ставит. Выдает
     девицу за лесничего. И в шутку
     устраивает вечный недолет
     объездчику, стреляющему в утку.
     Возможность же все это наблюдать,
     к осеннему прислушиваясь свисту,
     единственная, в общем, благодать,
     доступная в деревне атеисту.
     6 июня 1965
     * Датировано 1964 в SP. -- С. В.
    --------
    * * *
     Колокольчик звенит --
     предупреждает мужчину
     не пропустить годовщину.
     Одуванчик в зенит
     задирает головку
     беззаботную -- в ней
     больше мыслей, чем дней.
     Выбегает на бровку
     придорожную в срок
     ромашка -- неточный,
     одноразовый, срочный
     пророк.
     Пестрота полевых
     злаков пользует грудь от удушья.
     Кашка, сумка пастушья
     от любых болевых
     ощущений зрачок
     в одночасье готовы избавить.
     Жизнь, дружок, не изба ведь.
     Но об этом молчок,
     чтоб другим не во вред
     (всюду уши: и справа, и слева).
     Лишь пучку курослепа
     доверяешь секрет.
     Колокольчик дрожит
     под пчелою из улья
     на исходе июля.
     В тишине дребезжит
     горох-самострел.
     Расширяется поле
     от обидной неволи.
     Я на год постарел
     и в костюме шута
     от жестокости многоочитой
     хоронюсь под защитой
     травяного щита.
     21 июля 1965
    --------
    Июль. Сенокос
     Всю ночь бесшумно, на один вершок,
     растет трава. Стрекочет, как движок,
     всю ночь кузнечик где-то в борозде.
     Бредет рябина от звезды к звезде.
     Спят за рекой в тумане три косца.
     Всю ночь согласно бьются их сердца.
     Они разжали руки в тишине
     и от звезды к звезде бредут во сне.
     июль 1965
    --------
    * * *
     Сбегают капли по стеклу
     как по лицу. Смотри,
     как взад-вперед, от стен к столу
     брожу внутри. Внутри.
     Дрожит фитиль. Стекает воск.
     И отблеск слаб, размыт.
     Вот так во мне трепещет мозг,
     покуда дождь шумит.
     лето 1965
    --------
    * * *
     Как славно вечером в избе,
     запутавшись в своей судьбе,
     отбросить мысли о себе
     и, притворясь, что спишь,
     забыть о мире сволочном
     и слушать в сумраке ночном,
     как в позвоночнике печном
     разбушевалась мышь.
     Как славно вечером собрать
     листки в случайную тетрадь
     и знать, что некому соврать:
     "низвергнут!", "вознесен!".
     Столпотворению причин
     и содержательных мужчин
     предпочитая треск лучин
     и мышеловки сон.
     С весны не топлено, и мне
     в заплесневелой тишине
     быстрей закутаться в кашне,
     чем сердце обнажить.
     Ни своенравный педагог,
     ни группа ангелов, ни Бог,
     перешагнув через порог
     нас не научат жить.
     август -- сентябрь 1965
    --------
    Курс акций
     О как мне мил кольцеобразный дым!
     Отсутствие заботы, власти.
     Какое поощренье грусти.
     Я полюбил свой деревянный дом.
     Закат ласкает табуретку, печь,
     зажавшие окурок пальцы.
     И синий дым нанизывает кольца
     на яркий безымянный луч.
     За что нас любят? За богатство, за
     глаза и за избыток мощи.
     А я люблю безжизненные вещи
     за кружевные очертанья их.
     Одушевленный мир не мой кумир.
     Недвижимость -- она ничем не хуже.
     Особенно, когда она похожа
     на движимость.
     Не правда ли, Амур,
     когда табачный дым вступает в брак,
     барак приобретает сходство с храмом.
     Но не понять невесте в платье скромном,
     куда стремится будущий супруг.
     август -- сентябрь 1965
     * В сб. ФВ без заглавия, датировано 1965 -- 1967. -- С. В.
    --------
    Одной поэтессе
     Я заражен нормальным классицизмом.
     А вы, мой друг, заражены сарказмом.
     Конечно, просто сделаться капризным,
     по ведомству акцизному служа.
     К тому ж, вы звали этот век железным.
     Но я не думал, говоря о разном,
     что, зараженный классицизмом трезвым,
     я сам гулял по острию ножа.
     Теперь конец моей и вашей дружбе.
     Зато -- начало многолетней тяжбе.
     Теперь и вам продвинуться по службе
     мешает Бахус, но никто другой.
     Я оставляю эту ниву тем же,
     каким взошел я на нее. Но так же
     я затвердел, как Геркуланум в пемзе.
     И я для вас не шевельну рукой.
     Оставим счеты. Я давно в неволе.
     Картофель ем и сплю на сеновале.
     Могу прибавить, что теперь на воре
     уже не шапка -- лысина горит.
     Я эпигон и попугай. Не вы ли
     жизнь попугая от себя скрывали?
     Когда мне вышли от закона "вилы",
     я вашим прорицаньем был согрет.
     Служенье Муз чего-то там не терпит.
     Зато само обычно так торопит,
     что по рукам бежит священный трепет,
     и несомненна близость Божества.
     Один певец подготовляет рапорт,
     другой рождает приглушенный ропот,
     а третий знает, что он сам -- лишь рупор,
     и он срывает все цветы родства.
     И скажет смерть, что не поспеть сарказму
     за силой жизни. Проницая призму,
     способен он лишь увеличить плазму.
     Ему, увы, не озарить ядра.
     И вот, столь долго состоя при Музах,
     я отдал предпочтенье классицизму,
     хоть я и мог, как старец в Сиракузах,
     взирать на мир из глубины ведра.
     Оставим счеты. Вероятно, слабость.
     Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
     в своей глуши благословляю разность:
     жужжанье ослепительной осы
     в простой ромашке вызывает робость.
     Я сознаю, что предо мною пропасть.
     И крутится сознание, как лопасть
     вокруг своей негнущейся оси.
     Сапожник строит сапоги. Пирожник
     сооружает крендель. Чернокнижник
     листает толстый фолиант. А грешник
     усугубляет, что ни день, грехи.
     Влекут дельфины по волнам треножник,
     и Аполлон обозревает ближних --
     в конечном счете, безгранично внешних.
     Шумят леса, и небеса глухи.
     Уж скоро осень. Школьные тетради
     лежат в портфелях. Чаровницы, вроде
     вас, по утрам укладывают пряди
     в большой пучок, готовясь к холодам.
     Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
     наш обоюдный интерес к природе,
     всегда в ее дикорастущем виде,
     и удивляюсь, и грущу, мадам.
     август -- сентябрь 1965, Норенская
    --------
    Два часа в резервуаре
     Мне скучно, бес...
     А. С. Пушкин
     I
     Я есть антифашист и антифауст.
     Их либе жизнь и обожаю хаос.
     Их бин хотеть, геноссе официрен,
     дем цайт цум Фауст коротко шпацирен.
     II
     Но подчиняясь польской пропаганде,
     он в Кракове грустил о фатерланде,
     мечтал о философском диаманте
     и сомневался в собственном таланте.
     Он поднимал платочки женщин с пола.
     Он горячился по вопросам пола.
     Играл в команде факультета в поло.
     Он изучал картежный катехизис
     и познавал картезианства сладость.
     Потом полез в артезианский кладезь
     эгоцентризма. Боевая хитрость,
     которой отличался Клаузевиц,
     была ему, должно быть, незнакома,
     поскольку фатер был краснодеревец.
     Цумбайшпиль, бушевала глаукома,
     чума, холера унд туберкулЈзен.
     Он защищался шварце папиросен.
     Его влекли цыгане или мавры.
     Потом он был помазан в бакалавры.
     Потом снискал лиценциата лавры
     и пел студентам: "Кембрий... динозавры..."
     Немецкий человек. Немецкий ум.
     Тем более, когито эрго сум.
     Германия, конечно, юбер аллес.
     (В ушах звучит знакомый венский вальс.)
     Он с Краковом простился без надрыва
     и покатил на дрожках торопливо
     за кафедрой и честной кружкой пива.
     III
     Сверкает в тучах месяц-молодчина.
     Огромный фолиант. Над ним -- мужчина.
     Чернеет меж густых бровей морщина.
     В глазах -- арабских кружев чертовщина.
     В руке дрожит кордовский черный грифель,
     в углу -- его рассматривает в профиль
     арабский представитель Меф-ибн-Стофель.
     Пылают свечи. Мышь скребет под шкафом.
     "Герр доктор, полночь". "Яволь, шлафен, шлафен".
     Две черных пасти произносят: "мяу".
     Неслышно с кухни входит идиш фрау.
     В руках ее шипит омлет со шпеком.
     Герр доктор чертит адрес на конверте:
     "Готт штрафе Ингланд, Лондон, Франсис Бекон".
     Приходят и уходят мысли, черти.
     Приходят и уходят гости, годы...
     Потом не вспомнить платья, слов, погоды.
     Так проходили годы шито-крыто.
     Он знал арабский, но не знал санскрита.
     И с опозданьем, гей, была открыта
     им айне кляйне фройляйн Маргарита.
     Тогда он написал в Каир депешу,
     в которой отказал он черту душу.
     Приехал Меф, и он переоделся.
     Он в зеркало взглянул и убедился,
     что навсегда теперь переродился.
     Он взял букет и в будуар девицы
     отправился. Унд вени, види, вици.
     IV
     Их либе ясность. Я. Их либе точность.
     Их бин просить не видеть здесь порочность.
     Ви намекайт, что он любил цветочниц.
     Их понимайт, что даст ист ганце срочность.
     Но эта сделка махт дер гроссе минус.
     Ди тойчно шпрахе, махт дер гроссе синус:
     душа и сердце найн гехапт на вынос.
     От человека, аллес, ждать напрасно:
     "Остановись, мгновенье, ты прекрасно".
     Меж нами дьявол бродит ежечасно
     и поминутно этой фразы ждет.
     Однако, человек, майн либе геррен,
     настолько в сильных чувствах неуверен,
     что поминутно лжет, как сивый мерин,
     но, словно ГЈте, маху не дает.
     Унд гроссер дихтер ГЈте дал описку,
     чем весь сюжет подверг а ганце риску.
     И Томас Манн сгубил свою подписку,
     а шер Гуно смутил свою артистку.
     Искусство есть искусство есть искусство...
     Но лучше петь в раю, чем врать в концерте.
     Ди Кунст гехапт потребность в правде чувства.
     В конце концов, он мог бояться смерти.
     Он точно знал, откуда взялись черти.
     Он съел дер дог в Ибн-Сине и в Галене.
     Он мог дас вассер осушить в колене.
     И возраст мог он указать в полене.
     Он знал, куда уходят звезд дороги.
     Но доктор Фауст нихц не знал о Боге.
     V
     Есть мистика. Есть вера. Есть Господь.
     Есть разница меж них. И есть единство.
     Одним вредит, других спасает плоть.
     Неверье -- слепота, а чаще -- свинство.
     Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх.
     Однако, интерес у всех различен.
     Бог органичен. Да. А человек?
     А человек, должно быть, ограничен.
     У человека есть свой потолок,
     держащийся вообще не слишком твердо.
     Но в сердце льстец отыщет уголок,
     и жизнь уже видна не дальше черта.
     Таков был доктор Фауст. Таковы
     Марло и ГЈте, Томас Манн и масса
     певцов, интеллигентов унд, увы,
     читателей в среде другого класса.
     Один поток сметает их следы,
     их колбы -- доннерветтер! -- мысли, узы...
     И дай им Бог успеть спросить: "Куды?!" --
     и услыхать, что вслед им крикнут Музы.
     А честный немец сам дер вег цурюк,
     не станет ждать, когда его попросят.
     Он вальтер достает из теплых брюк
     и навсегда уходит в вальтер-клозет.
     VI
     Фройляйн, скажите: вас ист дас "инкубус"?
     Инкубус дас ист айне кляйне глобус.
     Нох гроссер дихтер ГЈте задал ребус.
     Унд ивиковы злые журавли,
     из веймарского выпорхнув тумана,
     ключ выхватили прямо из кармана.
     И не спасла нас зоркость Эккермана.
     И мы теперь, матрозен, на мели.
     Есть истинно духовные задачи.
     А мистика есть признак неудачи
     в попытке с ними справиться. Иначе,
     их бин, не стоит это толковать.
     Цумбайшпиль, потолок -- предверье крыши.
     Поэмой больше, человеком -- ницше.
     Я вспоминаю Богоматерь в нише,
     обильный фриштик, поданный в кровать.
     Опять зептембер. Скука. Полнолунье.
     В ногах мурлычет серая колдунья.
     А под подушку положил колун я...
     Сейчас бы шнапсу... это... апгемахт.
     Яволь. Зептембер. Портится характер.
     Буксует в поле тарахтящий трактор.
     Их либе жизнь и "ФЈлькиш Беобахтер".
     Гут нахт, майн либе геррен. Я. Гут нахт.
     8 сентября 1965, Норенская
     * Краткий немецко-русский словарь к стихотворению; указаны также не немецкие слова и выражения. -- С. В.
     a ganze -- (искаж.), здесь: больша'я (срочность)
     abgemacht -- решено
     alles -- все
     cher -- дорогой (франц.)
     cogito, ergo sum -- я мыслю, значит, я существую (лат.)
     das ist ganze -- это целая
     das Wasser -- вода
     dem Zeit -- времени (искаж.)
     der grosse -- большой
     der Weg zurueck -- обратный путь
     die Kunst -- искусство
     Dog -- собака (англ.)
     Donnerwetter -- чЈрт возьми (устар. проклятие)
     eine kleine -- маленькая
     Fraeulein -- девушка
     Fruestueck -- завтрак
     gehabt -- имеет
     Genosse -- товарищ
     Gott strafe England -- Боже, покарай Англию
     grosser Dichter -- великий поэт
     gute Nacht, meine liebe Herren -- спокойной ночи, господа
     ich (bin) -- я (есть)
     ich liebe -- я люблю
     ja -- да
     jawohl -- да, ладно
     juedisch -- еврейский
     macht -- делает
     Matrosen -- матросы
     nein gehabt -- не имеет (искаж.)
     nichts -- ничего
     Ofizieren -- офицеры
     schlafen -- спать
     schwarze -- черные
     September -- сентябрь
     spazieren -- прогуливаться
     Sprache -- язык (речь)
     ueber alles -- превыше всего
     und -- и
     Vater -- отец
     Vaterland -- отечество
     veni, vidi, vici -- пришЈл, увидел, победил (лат.)
     "Voelkisch Beobachter" -- немецкая газета "Народное обозрение"
     was ist das -- что' это
     zum Faust -- к Фаусту
     zum Beispiel -- например
    --------
    Под занавес
     А. А. Ахматовой
     Номинально пустынник,
     но в душе -- скандалист,
     отдает за полтинник --
     за оранжевый лист --
     свои струпья и репья,
     все вериги -- вразвес, --
     деревушки отрепья,
     благолепье небес.
     Отыскав свою чашу,
     он, не чувствуя ног,
     устремляется в чащу,
     словно в шумный шинок,
     и потом, с разговенья,
     там горланит в глуши,
     обретая забвенье
     и спасенье души.
     На последнее злато
     прикупив синевы,
     осень в пятнах заката
     песнопевца листвы
     учит щедрой разлуке.
     Но тому -- благодать --
     лишь чужбину за звуки,
     а не жизнь покидать.
     20 сентября 1965
    --------
    * * *
     Не тишина -- немота.
     Усталость и ломота:
     голова, голова болит.
     Ветер в листве.
     Ветер волосы шевелит
     на больной голове.
     Пой же, поэт,
     новой зимы приход.
     Без ревности, без
     боли, пой на ходу,
     ибо время в обрез,
     белизну, наготу.
     Пой же, поэт,
     тело зимы, коль нет
     другого в избе.
     Зима мила и бела.
     Но нельзя догола
     раздеваться тебе.
     октябрь -- ноябрь 1965
    --------
    * * *
     В канаве гусь, как стереотруба,
     и жаворонок в тучах, как орел,
     над барвинком в лесу, как ореол,
     раздвоенная заячья губа.
     Цветами яркими балкон заставь
     и поливать их молоком заставь
     сестренку или брата.
     Как хорошо нам жить вдвоем,
     мне -- растворяться в голосе твоем,
     тебе -- в моей ладони растворяться,
     дверями друг от друга притворяться,
     чревовещать,
     скучать,
     молчать при воре,
     по воскресеньям церковь навещать,
     священника встречать
     в притворе.
     1965
    --------
    Зимним вечером на сеновале
     Снег сено запорошил
     сквозь щели под потолком.
     Я сено разворошил
     и встретился с мотыльком.
     Мотылек, мотылек,
     от смерти себя сберег,
     забравшись на сеновал.
     Выжил, зазимовал.
     Выбрался и глядит,
     как "летучая мышь" чадит,
     как ярко освещена
     бревенчатая стена.
     Приблизив его к лицу,
     я вижу его пыльцу
     отчетливей, чем огонь,
     чем собственную ладонь.
     Среди вечерней мглы
     мы тут совсем одни.
     И пальцы мои теплы,
     как июльские дни.
     1965
    --------
    * * *
     1
     Мужчина, засыпающий один,
     ведет себя как женщина. А стол
     ведет себя при этом как мужчина.
     Лишь Муза нарушает карантин
     и как бы устанавливает пол
     присутствующих. В этом и причина
     ее визитов в поздние часы
     на снежные Суворовские дачи
     в районе приполярной полосы.
     Но это лишь призыв к самоотдаче.
     2
     Умеющий любить, умеет ждать
     и призракам он воли не дает.
     Он рано по утрам встает.
     Он мог бы и попозже встать,
     но это не по правилам. Встает
     он с петухами. Призрак задает
     от петуха, конечно, деру. Дать
     его легко от петуха. И ждать
     он начинает. Корму задает
     кобыле. Отправляется достать
     воды, чтобы телятам дать.
     Дрова курочит. И, конечно, ждет.
     Он мог бы и попозже встать.
     Но это ему призрак не дает
     разлеживаться. И петух дает
     приказ ему от сна восстать.
     Он из колодца воду достает.
     Кто напоит, не захоти он встать.
     И призрак исчезает. Но под стать
     ему день ожиданья настает.
     Он ждет, поскольку он умеет ждать.
     Вернее, потому что он встает.
     Так, видимо, приказывая встать,
     знать о себе любовь ему дает.
     Он ждет не потому, что должен встать
     чтоб ждать, а потому, что он дает
     любить всему, что в нем встает,
     когда уж невозможно ждать.
     3
     Мужчина, засыпающий один,
     умеет ждать. Да что и говорить.
     Он пятерней исследует колтуны.
     С летучей мышью, словно Аладдин,
     бредет в гумно он, чтоб зерно закрыть.
     Витийствует с пипеткою фортуны
     из-за какой-то капли битый час.
     Да мало ли занятий. Отродясь
     не знал он скуки. В детстве иногда
     подсчитывал он птичек на заборе.
     Теперь он (о не бойся, не года) --
     теперь шаги считает, пальцы рук,
     монетки в рукавице, а вокруг
     снежок кружится, склонный к Терпсихоре.
     Вот так он ждет. Вот так он терпит. А?
     Не слышу: кто-то слабо возражает?
     Нет, Муз он отродясь не обижает.
     Он просто шутит. Шутки не беда.
     На шутки тоже требуется время.
     Пока состришь, пока произнесешь,
     пока дойдет. Да и в самой системе,
     в системе звука часики найдешь.
     Они беззвучны. Тем-то и хорош
     звук речи для него. Лишь ветра вой
     барьер одолевает звуковой.
     Умеющий любить, он, бросив кнут,
     умеет ждать, когда глаза моргнут,
     и говорить на языке минут.
     Вот так он говорит со сквозняком.
     Умеющий любить на циферблат
     с теченьем дней не только языком
     становится похож, но, в аккурат
     как под стеклом, глаза под козырьком.
     По сути дела взгляд его живой
     отверстие пружины часовой.
     Заря рывком из грязноватых туч
     к его глазам вытаскивает ключ.
     И мозг, сжимаясь, гонит по лицу
     гримасу боли -- впрямь по образцу
     секундной стрелки. Судя по глазам,
     себя он останавливает сам,
     старея не по дням, а по часам.
     4
     Влюбленность, ты похожа на пожар.
     А ревность -- на не знающего где
     горит и равнодушного к воде
     брандмейстера. И он, как Абеляр,
     карабкается, собственно, в огонь.
     Отважно не щадя своих погон,
     в дыму и, так сказать, без озарений.
     Но эта вертикальность устремлений,
     о ревность, говорю тебе, увы,
     сродни -- и продолжение -- любви,
     когда вот так же, не щадя погон,
     и с тем же равнодушием к судьбе
     забрасываешь лютню на балкон,
     чтоб Мурзиком взобраться по трубе.
     Высокие деревья высоки
     без посторонней помощи. Деревья
     не станут с ним и сравнивать свой рост.
     Зима, конечно, серебрит виски,
     морозный кислород бушует в плевре,
     скворешни отбиваются от звезд,
     а он -- от мыслей. Шевелится сук,
     который оседлал он. Тот же звук
     -- скрипучий -- издают ворота.
     И застывает он вполоборота
     к своей деревне, остальную часть
     себя вверяет темноте и снегу,
     невидимому лесу, бегу
     дороги, предает во власть
     Пространства. Обретают десны
     способность переплюнуть сосны.
     Ты, ревность, только выше этажом.
     А пламя рвется за пределы крыши.
     И это -- нежность. И гораздо выше.
     Ей только небо служит рубежом.
     А выше страсть, что смотрит с высоты
     бескрайней, на пылающее зданье.
     Оно уже со временем на ты.
     А выше только боль и ожиданье.
     И дни -- внизу, и ночи, и звезда.
     Все смешано. И, видно, навсегда.
     Под временем... Так мастер этикета,
     умея ждать, он (бес его язви)
     венчает иерархию любви
     блестящей пирамидою Брегета.
     Поет в хлеву по-зимнему петух.
     И он сжимает веки все плотнее.
     Когда-нибудь ему изменит слух
     иль просто Дух окажется сильнее.
     Он не услышит кукареку, нет,
     и милый призрак не уйдет. Рассвет
     наступит. Но на этот раз
     он не захочет просыпаться. Глаз
     не станет протирать. Вдвоем навеки,
     они уж будут далеки от мест,
     где вьется снег и замерзают реки.
     1965
    --------
    Неоконченный отрывок
     В стропилах воздух ухает, как сыч.
     Скрипит ольха у дальнего колодца.
     Бегущий лес пытается настичь
     бегущие поля. И удается
     порой березам вырваться вперед
     и вклиниться в позиции озимых
     шеренгой или попросту вразброд,
     особенно на склоне и в низинах.
     Но озими, величия полны,
     спасаясь от лесного гарнизона,
     готовы превратиться в валуны,
     как нимфы из побасенок Назона.
     Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,
     к кому здесь лучше присоединиться?
     К погоне, за которую медведь?
     К бегущим, за которых медуница?
     В ответ -- рванье сырой галиматьи
     ольшаника с водою в голенищах
     да взвизгиванья чибиса -- судьи
     осенних состязаний среди нищих.
     1965, Норенская
    --------
    Осень в Норенской
     Мы возвращаемся с поля. Ветер
     гремит перевЈрнутыми колоколами вЈдер,
     коверкает голые прутья ветел,
     бросает землю на валуны.
     Лошади бьются среди оглобель
     черными корзинами вздутых рЈбер,
     обращают оскаленный профиль
     к ржавому зубью бороны.
     Ветер сучит замерзший щавель,
     пучит платки и косынки, шарит
     в льняных подолах старух, превращает
     их в тряпичные кочаны.
     Харкая, кашляя, глядя долу,
     словно ножницами по подолу,
     бабы стригут сапогами к дому,
     рвутся на свои топчаны.
     В складках мелькают резинки ножниц.
     Зрачки слезятся виденьем рожиц,
     гонимых ветром в глаза колхозниц,
     как ливень гонит подобья лиц
     в голые стЈкла. Под боронами
     борозды разбегаются пред валунами.
     Ветер расшвыривает над волнами
     рыхлого поля кулигу птиц.
     Эти виденья -- последний признак
     внутренней жизни, которой близок
     всякий возникший снаружи призрак,
     если его не спугнет вконец
     благовест ступицы, лязг тележный,
     вниз головой в колее колесной
     перевернувшийся мир телесный,
     реющий в тучах живой скворец.
     Небо темней; не глаза, но грабли
     первыми видят сырые кровли,
     вырисовывающиеся на гребне
     холма -- вернее, бугра вдали.
     Три версты еще будет с лишним.
     Дождь панует в просторе нищем,
     и липнут к кирзовым голенищам
     бурые комья родной земли.
     1965
     * Датировано по переводу в PS. -- С. В.
    --------
    Песенка
     Пришла весна. Наконец
     в деревне у нас кузнец.
     На нем литовский пиджак
     и армейский кушак.
     Новый кузнец у нас
     по имени Альгердас.
     Он в кузнице ест и пьет
     и подковы кует.
     Он носит, увы, кольцо.
     Но делят усы лицо,
     словно военный шрам,
     пополам, пополам.
     Он в кузнице ест и спит.
     И видит во сне копыт
     виноградную гроздь,
     и видит во сне он гвоздь.
     Кузнец, он дружит с огнем.
     Приятно думать о нем
     и смотреть ему вслед
     девушке в двадцать лет!
     1965, Норенская
    --------
    Песенка о свободе
     Булату Окуджаве
     Ах, свобода, ах, свобода.
     Ты -- пятое время года.
     Ты -- листик на ветке ели.
     Ты -- восьмой день недели.
     Ах, свобода, ах, свобода.
     У меня одна забота:
     почему на свете нет завода,
     где бы делалась свобода?
     Даже если, как считал ученый,
     ее делают из буквы черной,
     не хватает нам бумаги белой.
     Нет свободы, как ее ни делай.
     Почему летает в небе птичка?
     У нее, наверно, есть привычка.
     Почему на свете нет завода,
     где бы делалась свобода?
     Даже если, как считал философ,
     ее делают из нас, отбросов,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis