Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [37/41]

  Скачать полное произведение

    ровно год, как ты нам в киловаттах
     выдал статус курей слеповатых
     и глухих -- в децибелах -- тетерь.
     Видно, глаз чтит великую сушь,
     плюс от ходиков слух заложило:
     умерев, как на взгляд старожила --
     пассажир, ты теперь вездесущ.
     Может статься, тебе, хвастуну,
     резонеру, сверчку, черноусу,
     ощущавшему даже страну
     как безадресность, это по вкусу.
     Коли так, гедонист, латинист,
     в дебрях северных мерзнувший эллин,
     жизнь свою, как исписанный лист,
     в пламя бросивший, -- будь беспределен,
     повсеместен, почти уловим
     мыслью вслух, как иной небожитель.
     Не сказать "херувим, серафим",
     но -- трехмерных пространств нарушитель.
     Знать теперь, недоступный узде
     тяготенья, вращению блюдец
     и голов, ты взаправду везде,
     гастроном, критикан, себялюбец.
     Значит, воздуха каждый глоток,
     тучка рваная, жиденький ельник,
     это -- ты, однокашник, годок,
     брат молочный, наперсник, подельник.
     Может статься, ты вправду целей
     в пляске атомов, в свалке молекул,
     углерода, кристаллов, солей,
     чем когда от страстей кукарекал.
     Может, вправду, как пел твой собрат,
     сентименты сильней без вместилищ,
     и постскриптум махровей стократ,
     чем цветы театральных училищ.
     Впрочем, вряд ли. Изнанка вещей
     как защита от мины капризной
     солоней атлантических щей,
     и не слаще от сходства с отчизной.
     Но, как знавший чернильную спесь,
     ты оттуда простишь этот храбрый
     перевод твоих лядвий на смесь
     астрономии с абракадаброй.
     Сотрапезник, ровесник, двойник,
     молний с бисером щедрый метатель,
     лучших строк поводырь, проводник
     просвещения, лучший читатель!
     Нищий барин, исчадье кулис,
     бич гостиных, паша оттоманки,
     обнажившихся рощ кипарис,
     пьяный пеньем великой гречанки,
     -- окликать тебя бестолку. Ты,
     выжав сам все, что мог, из потери,
     безразличен к фальцету тщеты,
     и когда тебя ищут в партере,
     ты бредешь, как тот дождь, стороной,
     вьешься вверх струйкой пара над кофе,
     треплешь парк, набегаешь волной
     на песок где-нибудь в Петергофе.
     Не впервой! так разводят круги
     в эмпиреях, как в недрах колодца.
     Став ничем, человек -- вопреки
     песне хора -- во всем остается.
     Ты теперь на все руки мастак --
     бунта листьев, падения хунты --
     часть всего, заурядный тик-так;
     проще -- топливо каждой секунды.
     Ты теперь, в худшем случае, пыль,
     свою выше ценящая небыль,
     чем салфетки, блюдущие стиль
     твердой мебели; мы эта мебель.
     Длинный путь от Уральской гряды
     с прибауткою "вольному -- воля"
     до разреженной внешней среды,
     максимально -- магнитного поля!
     Знать, ничто уже, цепью гремя
     как причины и следствия звенья,
     не грозит тебе там, окромя
     знаменитого нами забвенья.
     21 августа 1989
    --------
    Доклад для симпозиума
     Предлагаю вам небольшой трактат
     об автономности зрения. Зрение автономно
     в результате зависимости от объекта
     внимания, расположенного неизбежно
     вовне; самое себя глаз никогда не видит.
     Сузившись, глаз уплывает за
     кораблем, вспархивает вместе с птичкой с ветки,
     заволакивается облаком сновидений,
     как звезда; самое себя глаз никогда не видит.
     Уточним эту мысль и возьмем красавицу.
     В определенном возрасте вы рассматриваете красавиц,
     не надеясь покрыть их, без прикладного
     интереса. Невзирая на это, глаз,
     как невыключенный телевизор
     в опустевшей квартире, продолжает передавать
     изображение. Спрашивается -- чего ради?
     Далее -- несколько тезисов из лекции о прекрасном.
     Зрение -- средство приспособленья
     организма к враждебной среде. Даже когда вы к ней
     полностью приспособились, среда эта остается
     абсолютно враждебной. Враждебность среды растет
     по мере в ней вашего пребыванья;
     и зрение обостряется. Прекрасное ничему
     не угрожает. Прекрасное не таит
     опасности. Статуя Аполлона
     не кусается. Белая простыня
     тоже. Вы кидаетесь за шуршавшей юбкой
     в поисках мрамора. Эстетическое чутье
     суть слепок с инстинкта самосохраненья
     и надежней, чем этика. Уродливое трудней
     превратить в прекрасное, чем прекрасное
     изуродовать. Требуется сапер,
     чтобы сделать опасное безопасным.
     Этим попыткам следует рукоплескать,
     оказывать всяческую поддержку.
     Но, отделившись от тела, глаз
     скорей всего предпочтет поселиться где-нибудь
     в Италии, Голландии или в Швеции.
     август 1989, Toro
    --------
    * * *
     М. Б.
     Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
     подышать свежим воздухом, веющим с океана.
     Закат догорал в партере китайским веером,
     и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.
     Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
     рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
     развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
     и, судя по письмам, чудовищно поглупела.
     Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
     на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
     чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
     немыслимые, чем между тобой и мною.
     Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
     ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
     но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум,
     еще одна жизнь. И я эту долю прожил.
     Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
     ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
     Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
     Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.
     1989
    --------
    Ландсвер-Канал, Берлин
     Канал, в котором утопили Розу
     Л., как погашенную папиросу,
     практически почти зарос.
     С тех пор осыпалось так много роз,
     что нелегко ошеломить туриста.
     Стена -- бетонная предтеча Кристо --
     бежит из города к теленку и корове
     через поля отмытой цвета крови;
     дымит сигарой предприятье.
     И чужестранец задирает платье
     туземной женщине -- не как Завоеватель,
     а как придирчивый ваятель,
     готовящийся обнажить
     ту статую, которой дольше жить,
     чем отражению в канале,
     в котором Розу доканали.
     1989
    --------
    Облака
     О, облака
     Балтики летом!
     Лучше вас в мире этом
     я не видел пока.
     Может, и в той
     вы жизни клубитесь
     -- конь или витязь,
     реже -- святой.
     Только Господь
     вас видит с изнанки --
     точно из нанки
     рыхлую плоть.
     То-то же я,
     страхами крепок,
     вижу в вас слепок
     с небытия,
     с жизни иной.
     Путь над гранитом,
     над знаменитым
     мелкой волной
     морем держа,
     вы -- изваянья
     существованья
     без рубежа.
     Холм или храм,
     профиль Толстого,
     Рим, холостого
     логова хлам,
     тающий воск,
     Старая Вена,
     одновременно
     айсберг и мозг,
     райский анфас --
     ах, кроме ветра
     нет геометра
     в мире для вас!
     В вас, кучевых,
     перистых, беглых,
     радость оседлых
     и кочевых.
     В вас мне ясна
     рваность, бессвязность,
     сумма и разность
     речи и сна.
     Это от вас
     я научился
     верить не в числа --
     в чистый отказ
     от правоты
     веса и меры
     в пользу химеры
     и лепоты!
     Вами творим
     остров, чей образ
     больше, чем глобус,
     тесный двоим.
     Ваши дворцы --
     местности счастья
     плюс самовластья
     сердца творцы.
     Пенный каскад
     ангелов, бальных
     платьев, крахмальных
     крах баррикад,
     брак мотылька
     и гималаев,
     альп, разгуляев --
     о, облака,
     в чутком греху
     небе ничейном
     Балтики -- чей там,
     там, наверху,
     внемлет призыв
     ваша обитель?
     Кто ваш строитель,
     кто ваш Сизиф?
     Кто там, вовне,
     дав вам обличья,
     звук из величья
     вычел, зане
     чудо всегда
     ваше беззвучно.
     Оптом, поштучно
     ваши стада
     движутся без
     шума, как в играх
     движутся, выбрав
     тех, кто исчез
     в горней глуши
     вместо предела.
     Вы -- легче тела,
     легче души.
     1989
    --------
    Памяти отца: Австралия
     Ты ожил, снилось мне, и уехал
     в Австралию. Голос с трехкратным эхом
     окликал и жаловался на климат
     и обои: квартиру никак не снимут,
     жалко, не в центре, а около океана,
     третий этаж без лифта, зато есть ванна,
     пухнут ноги, "А тапочки я оставил" --
     прозвучавшее внятно и деловито.
     И внезапно в трубке завыло "Аделаида! Аделаида!",
     загремело, захлопало, точно ставень
     бился о стенку, готовый сорваться с петель.
     Все-таки это лучше, чем мягкий пепел
     крематория в банке, ее залога --
     эти обрывки голоса, монолога
     и попытки прикинуться нелюдимом
     в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.
     1989
    --------
    * * *
     Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
     используй, чтоб холод почувствовать, щели
     в полу, чтоб почувствовать голод -- посуду,
     а что до пустыни, пустыня повсюду.
     Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
     огонь, очертанья животных, вещей ли,
     и -- складкам смешать дав лицо с полотенцем --
     Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
     Представь трех царей, караванов движенье
     к пещере; верней, трех лучей приближенье
     к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
     (Младенец покамест не заработал
     на колокол с эхом в сгустившейся сини).
     Представь, что Господь в Человеческом Сыне
     впервые Себя узнает на огромном
     впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.
     1989
    --------
    Fin de Siecle
     Век скоро кончится, но раньше кончусь я.
     Это, боюсь, не вопрос чутья.
     Скорее -- влиянье небытия
     на бытие. Охотника, так сказать, на дичь --
     будь то сердечная мышца или кирпич.
     Мы слышим, как свищет бич,
     пытаясь припомнить отчества тех, кто нас любил,
     барахтаясь в скользких руках лепил.
     Мир больше не тот, что был
     прежде, когда в нем царили страх, абажур, фокстрот,
     кушетка и комбинация, соль острот.
     Кто думал, что их сотрет,
     как резинкой с бумаги усилья карандаша,
     время? Никто, ни одна душа.
     Однако время, шурша,
     сделало именно это. Поди его упрекни.
     Теперь повсюду антенны, подростки, пни
     вместо деревьев. Ни
     в кафе не встретить сподвижника, раздавленного судьбой,
     ни в баре уставшего пробовать возвыситься над собой
     ангела в голубой
     юбке и кофточке. Всюду полно людей,
     стоящих то плотной толпой, то в виде очередей;
     тиран уже не злодей,
     но посредственность. Также автомобиль
     больше не роскошь, но способ выбить пыль
     из улицы, где костыль
     инвалида, поди, навсегда умолк;
     и ребенок считает, что серый волк
     страшней, чем пехотный полк.
     И как-то тянет все чаще прикладывать носовой
     к органу зрения, занятому листвой,
     принимая на свой
     счет возникающий в ней пробел,
     глаголы в прошедшем времени, букву "л",
     арию, что пропел
     голос кукушки. Теперь он звучит грубей,
     чем тот же Каварадосси -- примерно как "хоть убей"
     или "больше не пей" --
     и ру вускает пустой графин.
     Однако в дверях не священник и не раввин,
     но эра по кличке фин-
     де-сьекль. Модно все черное: сорочка, чулки, белье.
     Когда в результате вы все это с нее
     стаскиваете, жилье
     озаряется светом примерно в тридцать ватт,
     но с уст вместо радостного "виват!"
     срывается "виноват".
     Новые времена! Печальные времена!
     Вещи в витринах, носящие собственные имена,
     делятся ими на
     те, которыми вы в состоянии пользоваться, и те,
     которые, по собственной темноте,
     вы правваете к мечте
     человечества -- в сущности, от него
     другого ждать не приходится -- о нео-
     душевленности холуя и о
     вообще анонимности. Это, увы, итог
     размножения, чей исток
     не брюки и не Восток,
     но электричество. Век на исходе. Бег
     времени требует жертвы, развалины. Баальбек
     его не устраивает; человек
     тоже. Подай ему чувства, мысли, плюс
     воспоминания. Таков аппетит и вкус
     времени. Не тороплюсь,
     но подаю. Я не трус; я готов быть предметом из
     прошлого, если таков каприз
     времени, сверху вниз
     смотрящего -- или через плечо --
     на свою добычу, на то, что еще
     шевелится и горячо
     наощупь. Я готов, чтоб меня песком
     занесло и чтоб на меня пешком
     путешествующий глазком
     объектива не посмотрел и не
     исполнился сильных чувств. По мне,
     движущееся вовне
     время не стоит внимания. Движущееся назад
     сто'ит, или стои'т, как иной фасад,
     смахивая то на сад,
     то на партию в шахматы. Век был, в конце концов,
     неплох. Разве что мертвецов
     в избытке -- но и жильцов,
     исключая автора данных строк,
     тоже хоть отбавляй, и впрок
     впору, давая срок,
     мариновать или сбивать их в сыр
     в камерной версии черных дыр,
     в космосе. Либо -- самый мир
     сфотографировать и размножить -- шесть
     на девять, что исключает лесть --
     чтоб им после не лезть
     впопыхах друг на дружку, как штабель дров.
     Под аккомпанемент авиакатастроф,
     век кончается; Проф.
     бубнит, тыча пальцем вверх, о слоях земной
     атмосферы, что объясняет зной,
     а не как из одной
     точки попасть туда, где к составу туч
     примешиваются наши "спаси", "не мучь",
     "прости", вынуждая луч
     разменивать его золото на серебро.
     Но век, собирая свое добро,
     расценивает как ретро
     и это. На полюсе лает лайка и реет флаг.
     На западе глядят на Восток в кулак,
     видят забор, барак,
     в котором царит оживление. Вспугнуты лесом рук,
     птицы вспархивают и летят на юг,
     где есть арык, урюк,
     пальма, тюрбаны, и где-то звучит там-там.
     Но, присматриваясь к чужим чертам,
     ясно, что там и там
     главное сходство между простым пятном
     и, скажем, классическим полотном
     в том, что вы их в одном
     экземпляре не встретите. Природа, как бард вчера --
     копирку, как мысль чела --
     букву, как рой -- пчела,
     искренне ценит принцип массовости, тираж,
     страшась исключительности, пропаж
     энергии, лучший страж
     каковой есть распущенность. Пространство заселено.
     Трению времени о него вольно
     усиливаться сколько влезет. Но
     ваше веко смыкается. Только одни моря
     невозмутимо синеют, издали говоря
     то слово "заря", то -- "зря".
     И, услышавши это, хочется бросить рыть
     землю, сесть на пароход и плыть,
     и плыть -- не с целью открыть
     остров или растенье, прелесть иных широт,
     новые организмы, но ровно наоборот;
     главным образом -- рот.
     1989
     * Fin de siecle: конец века (франц.) (прим. в СИБ)
    --------
    * * *
     Не важно, что было вокруг, и не важно,
     о чем там пурга завывала протяжно,
     что тесно им было в пастушьей квартире,
     что места другого им не было в мире.
     Во-первых, они были вместе. Второе,
     и главное, было, что их было трое,
     и всЈ, что творилось, варилось, дарилось
     отныне, как минимум, на три делилось.
     Морозное небо над ихним привалом
     с привычкой большого склоняться над малым
     сверкало звездою -- и некуда деться
     ей было отныне от взгляда младенца.
     Костер полыхал, но полено кончалось;
     все спали. Звезда от других отличалась
     сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
     способностью дальнего смешивать с ближним.
     25 декабря 1990
    --------
    Вертумн
     Памяти Джанни Буттафавы
     I
     Я встретил тебя впервые в чужих для тебя широтах.
     Нога твоя там не ступала; но слава твоя достигла
     мест, где плоды обычно делаются из глины.
     По колено в снегу, ты возвышался, белый,
     больше того -- нагой, в компании одноногих,
     тоже голых деревьев, в качестве специалиста
     по низким температурам. "Римское божество" --
     гласила выцветшая табличка,
     и для меня ты был богом, поскольку ты знал о прошлом
     больше, нежели я (будущее меня
     в те годы мало интересовало).
     С другой стороны, кудрявый и толстощекий,
     ты казался ровесником. И хотя ты не понимал
     ни слова на местном наречьи, мы как-то разговорились.
     Болтал поначалу я; что-то насчет Помоны,
     петляющих наших рек, капризной погоды, денег,
     отсутствия овощей, чехарды с временами
     года -- насчет вещей, я думал, тебе доступных
     если не по существу, то по общему тону
     жалобы. Мало-помалу (жалоба -- универсальный
     праязык; вначале, наверно, было
     "ой" или "ай") ты принялся отзываться:
     щуриться, морщить лоб; нижняя часть лица
     как бы оттаяла, и губы зашевелились.
     "Вертумн", -- наконец ты выдавил. "Меня зовут Вертумном".
     II
     Это был зимний, серый, вернее -- бесцветный день.
     Конечности, плечи, торс, по мере того как мы
     переходили от темы к теме,
     медленно розовели и покрывались тканью:
     шляпа, рубашка, брюки, пиджак, пальто
     темно-зеленого цвета, туфли от Балансиаги.
     Снаружи тоже теплело, и ты порой, замерев,
     вслушивался с напряжением в шелест парка,
     переворачивая изредка клейкий лист
     в поисках точного слова, точного выраженья.
     Во всяком случае, если не ошибаюсь,
     к моменту, когда я, изрядно воодушевившись,
     витийствовал об истории, войнах, неурожае,
     скверном правительстве, уже отцвела сирень,
     и ты сидел на скамейке, издали напоминая
     обычного гражданина, измученного государством;
     температура твоя была тридцать шесть и шесть.
     "Пойдем", -- произнес ты, тронув меня за локоть.
     "Пойдем; покажу тебе местность, где я родился и вырос".
     III
     Дорога туда, естественно, лежала сквозь облака,
     напоминавшие цветом то гипс, то мрамор
     настолько, что мне показалось, что ты имел в виду
     именно это: размытые очертанья,
     хаос, развалины мира. Но это бы означало
     будущее -- в то время, как ты уже
     существовал. Чуть позже, в пустой кофейне
     в добела раскаленном солнцем дремлющем городке,
     где кто-то, выдумав арку, был не в силах остановиться,
     я понял, что заблуждаюсь, услышав твою беседу
     с местной старухой. Язык оказался смесью
     вечнозеленого шелеста с лепетом вечносиних
     волн -- и настолько стремительным, что в течение разговора
     ты несколько раз превратился у меня на глазах в нее.
     "Кто она?" -- я спросил после, когда мы вышли.
     "Она?" -- ты пожал плечами. "Никто. Для тебя -- богиня".
     IV
     Сделалось чуть прохладней. Навстречу нам стали часто
     попадаться прохожие. Некоторые кивали,
     другие смотрели в сторону, и виден был только профиль.
     Все они были, однако, темноволосы.
     У каждого за спиной -- безупречная перспектива,
     не исключая детей. Что касается стариков,
     у них она как бы скручивалась -- как раковина у улитки.
     Действительно, прошлого всюду было гораздо больше,
     чем настоящего. Больше тысячелетий,
     чем гладких автомобилей. Люди и изваянья,
     по мере их приближенья и удаленья,
     не увеличивались и не уменьшались,
     давая понять, что они -- постоянные величины.
     Странно тебя было видеть в естественной обстановке.
     Но менее странным был факт, что меня почти
     все понимали. Дело, наверно, было
     в идеальной акустике, связанной с архитектурой,
     либо -- в твоем вмешательстве; в склонности вообще
     абсолютного слуха к нечленораздельным звукам.
     V
     "Не удивляйся: моя специальность -- метаморфозы.
     На кого я взгляну -- становятся тотчас мною.
     Тебе это на руку. Все-таки за границей".
     VI
     Четверть века спустя, я слышу, Вертумн, твой голос,
     произносящий эти слова, и чувствую на себе
     пристальный взгляд твоих серых, странных
     для южанина глаз. На заднем плане -- пальмы,
     точно всклокоченные трамонтаной
     китайские иероглифы, и кипарисы,
     как египетские обелиски.
     Полдень; дряхлая балюстрада;
     и заляпанный солнцем Ломбардии смертный облик
     божества! временный для божества,
     но для меня -- единственный. С залысинами, с усами
     скорее а ла Мопассан, чем Ницше,
     с сильно раздавшимся -- для вящего камуфляжа --
     торсом. С другой стороны, не мне
     хвастать диаметром, прикидываться Сатурном,
     кокетничать с телескопом. Ничто не проходит даром,
     время -- особенно. Наши кольца --
     скорее кольца деревьев с их перспективой пня,
     нежели сельского хоровода
     или объятья. Коснуться тебя -- коснуться
     астрономической суммы клеток,
     цена которой всегда -- судьба,
     но которой лишь нежность -- пропорциональна.
     VII
     И я водворился в мире, в котором твой жест и слово
     были непререкаемы. Мимикрия, подражанье
     расценивались как лояльность. Я овладел искусством
     сливаться с ландшафтом, как с мебелью или шторой
     (что сказалось с годами на качестве гардероба).
     С уст моих в разговоре стало порой срываться
     личное местоимение множественного числа,
     и в пальцах проснулась живость боярышника в ограде.
     Также я бросил оглядываться. Заслышав сзади топот,
     теперь я не вздрагиваю. Лопатками, как сквозняк,
     я чувствую, что и за моей спиною
     теперь тоже тянется улица, заросшая колоннадой,
     что в дальнем ее конце тоже синеют волны
     Адриатики. Сумма их, безусловно,
     твой подарок, Вертумн. Если угодно -- сдача,
     мелочь, которой щедрая бесконечность
     порой осыпает временное. Отчасти -- из суеверья,
     отчасти, наверно, поскольку оно одно --
     временное -- и способно на ощущенье счастья.
     VIII
     "В этом смысле таким, как я, --
     ты ухмылялся, -- от вашего брата польза".
     IX
     С годами мне стало казаться, что радость жизни
     сделалась для тебя как бы второй натурой.
     Я даже начал прикидывать, так ли уж безопасна
     радость для божества? не вечностью ли божество
     в итоге расплачивается за радость
     жизни? Ты только отмахивался. Но никто,
     никто, мой Вертумн, так не радовался прозрачной
     струе, кирпичу базилики, иглам пиний,
     цепкости почерка. Больше, чем мы! Гораздо
     больше. Мне даже казалось, будто ты заразился
     нашей всеядностью. Действительно: вид с балкона
     на просторную площадь, дребезг колоколов,
     обтекаемость рыбы, рваное колоратуро
     видимой только в профиль птицы,
     перерастающие в овацию аплодисменты лавра,
     шелест банкнот -- оценить могут только те,
     кто помнит, что завтра, в лучшем случае -- послезавтра
     все это кончится. Возможно, как раз у них
     бессмертные учатся радости, способности улыбаться.
     (Ведь бессмертным чужды подобные опасенья.)
     В этом смысле тебе от нашего брата польза.
     X
     Никто никогда не знал, как ты проводишь ночи.
     Это не так уж странно, если учесть твое
     происхождение. Как-то за полночь, в центре мира,
     я встретил тебя в компании тусклых звезд,
     и ты подмигнул мне. Скрытность? Но космос вовсе
     не скрытность. Наоборот: в космосе видно все
     невооруженным глазом, и спят там без одеяла.
     Накал нормальной звезды таков,
     что, охлаждаясь, горазд породить алфавит,
     растительность, форму времени; просто -- нас,
     с нашим прошлым, будущим, настоящим
     и так далее. Мы -- всего лишь
     градусники, братья и сестры льда,
     а не Бетельгейзе. Ты сделан был из тепла
     и оттого -- повсеместен. Трудно себе представить
     тебя в какой-то отдельной, даже блестящей, точке.
     Отсюда -- твоя незримость. Боги не оставляют
     пятен на простыне, не говоря -- потомства,
     довольствуясь рукотворным сходством
     в каменной нише или в конце аллеи,
     будучи счастливы в меньшинстве.
     XI
     Айсберг вплывает в тропики. Выдохнув дым, верблюд
     рекламирует где-то на севере бетонную пирамиду.
     Ты тоже, увы, навострился пренебрегать
     своими прямыми обязанностями. Четыре времени года
     все больше смахивают друг на друга,
     смешиваясь, точно в выцветшем портмоне
     заядлого путешественника франки, лиры,
     марки, кроны, фунты, рубли.
     Газеты бормочут "эффект теплицы" и "общий рынок",
     но кости ломит что дома, что в койке за рубежом.
     Глядишь, разрушается даже бежавшая минным полем
     годами предшественница шалопая Кристо.
     В итоге -- птицы не улетают
     вовремя в Африку, типы вроде меня
     реже и реже возвращаются восвояси,
     квартплата резко подскакивает. Мало того, что нужно
     жить, ежемесячно надо еще и платить за это.
     "Чем банальнее климат, -- как ты заметил, --
     тем будущее быстрей становится настоящим".
     XII
     Жарким июльским утром температура тела
     падает, чтоб достичь нуля.
     Горизонтальная масса в морге
     выглядит как сырье садовой
     скульптуры. Начиная с разрыва сердца
     и кончая окаменелостью. В этот раз
     слова не подействуют: мой язык
     для тебя уже больше не иностранный,
     чтобы прислушиваться. И нельзя
     вступить в то же облако дважды. Даже
     если ты бог. Тем более, если нет.
     XIII
     Зимой глобус мысленно сплющивается. Широты
     наползают, особенно в сумерках, друг на друга.
     Альпы им не препятствуют. Пахнет оледененьем.
     Пахнет, я бы добавил, неолитом и палеолитом.
     В просторечии -- будущим. Ибо оледененье
     есть категория будущего, которое есть пора,
     когда больше уже никого не любишь,
     даже себя. Когда надеваешь вещи
     на себя без расчета все это внезапно скинуть
     в чьей-нибудь комнате, и когда не можешь
     выйти из дому в одной голубой рубашке,
     не говоря -- нагим. Я многому научился
     у тебя, но не этому. В определенном смысле,
     в будущем нет никого; в определенном смысле,
     в будущем нам никто не дорог.
     Конечно, там всюду маячат морены и сталактиты,
     точно с потекшим контуром лувры и небоскребы.
     Конечно, там кто-то движется: мамонты или
     жуки-мутанты из алюминия, некоторые -- на лыжах.
     Но ты был богом субтропиков с правом надзора над
     смешанным лесом и черноземной зоной --
     над этой родиной прошлого. В будущем его нет,
     и там тебе делать нечего. То-то оно наползает
     зимой на отроги Альп, на милые Апеннины,
     отхватывая то лужайку с ее цветком, то просто
     что-нибудь вечнозеленое: магнолию, ветку лавра;
     и не только зимой. Будущее всегда
     настает, когда кто-нибудь умирает.
     Особенно человек. Тем более -- если бог.
     XIV
     Раскрашенная в цвета' зари собака
     лает в спину прохожего цвета ночи.
     XV
     В прошлом те, кого любишь, не умирают!
     В прошлом они изменяют или прячутся в перспективу.
     В прошлом лацканы у'же; единственные полуботинки
     дымятся у батареи, как развалины буги-вуги.
     В прошлом стынущая скамейка
     напоминает обилием перекладин
     обезумевший знак равенства. В прошлом ветер
     до сих пор будоражит смесь
     латыни с глаголицей в голом парке:
     жэ, че, ша, ща плюс икс, игрек, зет,
     и ты звонко смеешься: "Как говорил ваш вождь,
     ничего не знаю лучше абракадабры".
     XVI
     Четверть века спустя, похожий на позвоночник
     трамвай высекает искру в вечернем небе,
     как гражданский салют погасшему навсегда
     окну. Один караваджо равняется двум бернини,
     оборачиваясь шерстяным кашне
     или арией в Опере. Эти метаморфозы,
     теперь оставшиеся без присмотра,
     продолжаются по инерции. Другие предметы, впрочем,
     затвердевают в том качестве, в котором ты их оставил,
     отчего они больше не по карману
     никому. Демонстрация преданности? Просто склонность
     к монументальности? Или это в двери
     нагло ломится будущее, и непроданная душа
     у нас на глазах приобретает статус
     классики, красного дерева, яичка от Фаберже?
     Вероятней последнее. Что -- тоже метаморфоза
     и тоже твоя заслуга. Мне не из чего сплести
     венок, чтоб как-то украсить чело твое на исходе
     этого чрезвычайно сухого года.
     В дурно обставленной, но большой квартире,
     как собака, оставшаяся без пастуха,
     я опускаюсь на четвереньки
     и скребу когтями паркет, точно под ним зарыто --
     потому что оттуда идет тепло --
     твое теперешнее существованье.
     В дальнем конце коридора гремят посудой;
     за дверью шуршат подолы и тянет стужей.
     "Вертумн, -- я шепчу, прижимаясь к коричневой половице
     мокрой щекою, -- Вертумн, вернись".
     декабрь 1990, Милан
     * (Прим. в журнале "ОгонЈк")
     * Передавая новые стихи в "Огонек", Бродский попросил сделать несколько сносок.
     * Вертумн -- языческое божество, в римской мифологии бог перемен (будь то времена года, течение рек, настроения людей или созревание плодов). Был одним из мужей Помоны, олицетворяющей плодородие.
     * Джанни Буттафава (1939-1990), чьей памяти посвящена поэма, -- знаменитый критик театра и кино и переводчик, открывший итальянскому читателю романы Достоевского, произведения многих современных прозаиков и поэтов.
     * Слова "караваджо" и "бернини" написаны с маленькой буквы намеренно -- в связи с тем, что как-то на аукционе работа одного была оценена примерно в 100 миллионов лир, а другого -- в 50. -------- Шеймусу Хини
     Я проснулся от крика чаек в Дублине.
     На рассвете их голоса звучали
     как души, которые так загублены,
     что не испытывают печали.
     Облака шли над морем в четыре яруса,
     точно театр навстречу драме,
     набирая брайлем постскриптум ярости
     и беспомощности в остекленевшей раме.
     В мертвом парке маячили изваяния.
     И я вздрогнул: я -- дума, вернее -- возле.
     Жизнь на три четверти -- узнавание
     себя в нечленораздельном вопле
     или -- в полной окаменелости.
     Я был в городе, где, не сумев родиться,
     я еще мог бы, набравшись смелости,
     умереть, но не заблудиться.
     Крики дублинских чаек! конец грамматики,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis