Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [38/41]

  Скачать полное произведение

    примечание звука к попыткам справиться
     с воздухом, с примесью чувств праматери,
     обнаруживающей измену праотца --
     раздирали клювами слух, как занавес,
     требуя опустить длинноты,
     буквы вообще, и начать монолог свой заново
     с чистой бесчеловечной ноты.
     1990
     * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.
    --------
    Метель в Массачусетсе
     Виктории Швейцер
     Снег идет -- идет уж который день.
     Так метет, хоть черный пиджак надень.
     Городок замело. Не видать полей.
     Так бело, что не может быть белей.
     Или -- может: на то и часы идут.
     Но минут в них меньше, чем снега тут.
     По ночам темнота, что всегда была
     непроглядна, и та, как постель, бела.
     Набери, дружок, этой вещи в горсть,
     чтоб прикинуть, сколько от Бога верст --
     мол, не зря пейзаж весь январь молил
     раз дошло насчет даровых белил.
     Будто вдруг у земли, что и так бедна,
     под конец оказалась всего одна
     сторона лица, одна щека.
     На нее и пошли всех невест шелка.
     Сильный снег летит с ледяной крупой.
     Знать, вовсю разгулялся лихой слепой.
     И чего ни коснется он, то само
     превращается на глазах в бельмо.
     Хоть приемник включить, чтоб он песни пел.
     А не то тишина и сама -- пробел.
     А письмо писать -- вид бумаги пыл
     остужает, как дверь, что прикрыть забыл.
     И раздеться нельзя догола, чтоб лечь.
     Не рубаха бела, а покатость плеч.
     Из-за них, поди, и идут полки
     на тебя в стекле, закатив белки.
     Эх, метет, метет. Не гляди в окно.
     Там подарка ждет милосердный, но
     мускулистый брат, пеленая глушь
     в полотнище цвета прощенных душ.
     1990, South Hadley
    --------
    Presepio
     Младенец, Мария, Иосиф, цари,
     скотина, верблюды, их поводыри,
     в овчине до пят пастухи-исполины
     -- все стало набором игрушек из глины.
     В усыпанном блестками ватном снегу
     пылает костер. И потрогать фольгу
     звезды пальцем хочется; собственно, всеми
     пятью -- как младенцу тогда в Вифлееме.
     Тогда в Вифлееме все было крупней.
     Но глине приятно с фольгою над ней
     и ватой, разбросанной тут как попало,
     играть роль того, что из виду пропало.
     Теперь ты огромней, чем все они. Ты
     теперь с недоступной для них высоты
     -- полночным прохожим в окошко конурки --
     из космоса смотришь на эти фигурки.
     Там жизнь продолжается, так как века
     одних уменьшают в объеме, пока
     другие растут -- как случилось с тобою.
     Там бьются фигурки со снежной крупою,
     и самая меньшая пробует грудь.
     И тянет зажмуриться, либо -- шагнуть
     в другую галактику, в гулкой пустыне
     которой светил -- как песку в Палестине.
     декабрь 1991
     * Presepio: ясли (итал.). (прим. в СИБ)
    --------
    Портрет трагедии
     Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины,
     ее горбоносый профиль, подбородок мужчины.
     Услышим ее контральто с нотками чертовщины:
     хриплая ария следствия громче, чем писк причины.
     Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали.
     Привет, оборотная сторона медали.
     Рассмотрим подробно твои детали.
     Заглянем в ее глаза! В расширенные от боли
     зрачки, наведенные карим усильем воли
     как объектив на нас -- то ли в партере, то ли
     дающих, наоборот, в чьей-то судьбе гастроли.
     Добрый вечер, трагедия с героями и богами,
     с плохо прикрытыми занавесом ногами,
     с собственным именем, тонущим в общем гаме.
     Вложим ей пальцы в рот с расшатанными цингою
     клавишами, с воспаленным вольтовою дугою
     нЈбом, заплеванным пеплом родственников и пургою.
     Задерем ей подол, увидим ее нагою.
     Ну, если хочешь, трагедия, -- удиви нас!
     Изобрази предательство тела, вынос
     тела, евонный минус, оскорбленную невинность.
     Прижаться к щеке трагедии! К черным кудрям Горгоны,
     к грубой доске с той стороны иконы,
     с катящейся по скуле, как на Восток вагоны,
     звездою, облюбовавшей околыши и погоны.
     Здравствуй, трагедия, одетая не по моде,
     с временем, получающим от судьи по морде.
     Тебе хорошо на природе, но лучше в морге.
     Рухнем в объятья трагедии с готовностью ловеласа!
     Погрузимся в ее немолодое мясо.
     Прободаем ее насквозь, до пружин матраса.
     Авось она вынесет. Так выживает раса.
     Что нового в репертуаре, трагедия, в гардеробе?
     И -- говоря о товаре в твоей утробе --
     чем лучше роль крупной твари роли невзрачной дроби?
     Вдохнуть ее смрадный запах! Подмышку и нечистоты
     помножить на сумму пятых углов и на их кивоты.
     Взвизгнуть в истерике: "За кого ты
     меня принимаешь!" Почувствовать приступ рвоты.
     Спасибо, трагедия, за то, что непоправима,
     что нет аборта без херувима,
     что не проходишь мимо, пробуешь пыром вымя.
     Лицо ее безобразно! Оно не прикрыто маской,
     ряской, замазкой, стыдливой краской,
     руками, занятыми развязкой,
     бурной овацией, нервной встряской.
     Спасибо, трагедия, за то, что ты откровенна,
     как колуном по темени, как вскрытая бритвой вена,
     за то, что не требуешь времени, что -- мгновенна.
     Кто мы такие, не-статуи, не-полотна,
     чтоб не дать свою жизнь изуродовать бесповоротно?
     Что тоже можно рассматривать как приплод; но
     что еще интереснее, ежели вещь бесплотна.
     Не брезгуй ею, трагедия, жанр итога.
     Как тебе, например, гибель всего святого?
     Недаром тебе к лицу и пиджак, и тога.
     Смотрите: она улыбается! Она говорит: "Сейчас я
     начнусь. В этом деле важней начаться,
     чем кончиться. Снимайте часы с запястья.
     Дайте мне человека, и я начну с несчастья".
     Давай, трагедия, действуй. Из гласных, идущих горлом,
     выбери "ы", придуманное монголом.
     Сделай его существительным, сделай его глаголом,
     наречьем и междометием. "Ы" -- общий вдох и выдох!
     "Ы" мы хрипим, блюя от потерь и выгод
     либо -- кидаясь к двери с табличкой "выход".
     Но там стоишь ты, с дрыном, глаза навыкат.
     Врежь по-свойски, трагедия. Дави нас, меси как тесто.
     Мы с тобою повязаны, даром что не невеста.
     Плюй нам в душу, пока есть место
     и когда его нет! Преврати эту вещь в трясину,
     которой Святому Духу, Отцу и Сыну
     не разгрести. Загусти в резину,
     вкати ей кубик аминазину, воткни там и сям осину:
     даешь, трагедия, сходство души с природой!
     Гибрид архангелов с золотою ротой!
     Давай, как сказал Мичурину фрукт, уродуй.
     Раньше, подруга, ты обладала силой.
     Ты приходила в полночь, махала ксивой,
     цитировала Расина, была красивой.
     Теперь лицо твое -- помесь тупика с перспективой.
     Так обретает адрес стадо и почву -- древо.
     Всюду маячит твой абрис -- направо или налево.
     Валяй, отворяй ворота хлева.
     1991
     * Датировано по переводу в SF. -- С. В.
    --------
    Вид с холма
     Вот вам замерзший город из каменного угла.
     Геометрия оплакивает свои недра.
     Сначала вы слышите трио, потом -- пианино негра.
     Река, хотя не замерзла, все-таки не смогла
     выбежать к океану. Склонность петлять сильней
     заметна именно в городе, если вокруг равнина.
     Потом на углу загорается дерево без корней.
     Река блестит, как черное пианино.
     Когда вы идете по улице, сзади звучат шаги.
     Это -- эффект перспективы, а не убийца. За два
     года, прожитых здесь, вчера превратилось в завтра.
     И площадь, как грампластинка, дает круги
     от иглы обелиска. Что-то случилось сто
     лет назад, и появилась веха.
     Веха успеха. В принципе, вы -- никто.
     Вы, в лучшем случае, пища эха.
     Снег летит как попало; диктор твердит: "циклон".
     Не выходи из бара, не выходи из бара.
     Автомышь светом фар толчею колонн
     сводит вдали с ума, как слонов Ганнибала.
     Пахнет пустыней, помнящей смех вдовы.
     "Бэби, не уходи", -- говорит Синатра.
     То же эхо, но в записи; как силуэт сената,
     скука, пурга, температура, вы.
     Вот вам лицо вкрутую, вот вам его гнездо:
     блеск желтка в скорлупе с трещинами от стужи.
     Ваше такси на шоссе обгоняет еще ландо
     с венками, катящее явно в ту же
     сторону, что и вы, как бы само собой.
     Это -- эффект периметра, зов окраин,
     низкорослых предместий, чей сон облаян
     тепловозами, ветром, вообще судьбой.
     И потом -- океан. Глухонемой простор.
     Плоская местность, где нет построек.
     Где вам делать нечего, если вы историк,
     врач, архитектор, делец, актер
     и, тем более, эхо. Ибо простор лишен
     прошлого. То, что он слышит, -- сумма
     собственных волн, беспрецедентность шума,
     который может быть заглушен
     лишь трубой Гавриила. Вот вам большой набор
     горизонтальных линий. Почти рессора
     мирозданья. В котором петляет соло
     Паркера: просто другой напор,
     чем у архангела, если считать в соплях.
     А дальше, в потемках, держа на Север,
     проваливается и возникает сейнер,
     как церковь, затерянная в полях.
     2 февраля 1992, Вашингтон
    --------
    Колыбельная
     Родила тебя в пустыне
     я не зря.
     Потому что нет в помине
     в ней царя.
     В ней искать тебя напрасно.
     В ней зимой
     стужи больше, чем пространства
     в ней самой.
     У одних -- игрушки, мячик,
     дом высок.
     У тебя для игр ребячьих
     -- весь песок.
     Привыкай, сынок, к пустыне
     как к судьбе.
     Где б ты ни был, жить отныне
     в ней тебе.
     Я тебя кормила грудью.
     А она
     приучила взгляд к безлюдью,
     им полна.
     Той звезде -- на расстояньи
     страшном -- в ней
     твоего чела сиянье,
     знать, видней.
     Привыкай, сынок, к пустыне,
     под ногой,
     окромя нее, твердыни
     нет другой.
     В ней судьба открыта взору.
     За версту
     в ней легко признаешь гору
     по кресту.
     Не людские, знать, в ней тропы!
     Велика
     и безлюдна она, чтобы
     шли века.
     Привыкай, сынок, к пустыне,
     как щепоть
     к ветру, чувствуя, что ты не
     только плоть.
     Привыкай жить с этой тайной:
     чувства те
     пригодятся, знать, в бескрайней
     пустоте.
     Не хужей она, чем эта:
     лишь длинней,
     и любовь к тебе -- примета
     места в ней.
     Привыкай к пустыне, милый,
     и к звезде,
     льющей свет с такою силой
     в ней везде,
     будто лампу жжет, о сыне
     в поздний час
     вспомнив, тот, кто сам в пустыне
     дольше нас.
     1992
    --------
    К переговорам в Кабуле
     Жестоковыйные горные племена!
     ВсЈ меню -- баранина и конина.
     Бороды и ковры, гортанные имена,
     глаза, отродясь не видавшие ни моря, ни пианино.
     Знаменитые профилями, кольцами из рыжья,
     сросшейся переносицей и выстрелом из ружья
     за неимением адреса, не говоря -- конверта,
     защищенные только спиной от ветра,
     живущие в кишлаках, прячущихся в горах,
     прячущихся в облаках, точно в чалму -- Аллах,
     видно, пора и вам, абрекам и хазбулатам,
     как следует разложиться, проститься с родным халатом,
     выйти из сакли, приобрести валюту,
     чтоб жизнь в разреженном воздухе с близостью к абсолюту
     разбавить изрядной порцией бледнолицых
     в тоже многоэтажных, полных огня столицах,
     где можно сесть в мерседес и на ровном месте
     забыть мгновенно о кровной мести
     и где прозрачная вещь, с бедра
     сползающая, и есть чадра.
     И вообще, ибрагимы, горы -- от Арарата
     до Эвереста -- есть пища фотоаппарата,
     и для снежного пика, включая синий
     воздух, лучшее место -- в витринах авиалиний.
     Деталь не должна впадать в зависимость от пейзажа!
     Все идет псу под хвост, и пейзаж -- туда же,
     где всюду лифчики и законность.
     Там лучше, чем там, где владыка -- конус
     и погладить нечего, кроме шейки
     приклада, грубой ладонью, шейхи.
     Орел парит в эмпиреях, разглядывая с укором
     змеиную подпись под договором
     между вами -- козлами, воспитанными в Исламе,
     и прикинутыми в сплошной габардин послами,
     ухмыляющимися в объектив ехидно.
     И больше нет ничего нет ничего не видно
     ничего ничего не видно кроме
     того что нет ничего благодаря трахоме
     или же глазу что вырвал заклятый враг
     и ничего не видно мрак
     1992
     * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.
    --------
    Памяти Клиффорда Брауна
     Это -- не синий цвет, это -- холодный цвет.
     Это -- цвет Атлантики в середине
     февраля. И не важно, как ты одет:
     все равно ты голой спиной на льдине.
     Это -- не просто льдина, одна из льдин,
     но возраженье теплу по сути.
     Она одна в океане, и ты один
     на ней; и пенье трубы как паденье ртути.
     Это не искренний голос впотьмах саднит,
     но палец примерз к диезу, лишен перчатки;
     и капля, сверкая, плывет в зенит,
     чтобы взглянуть на мир с той стороны сетчатки.
     Это -- не просто сетчатка, это -- с искрой парча,
     новая нотная грамота звезд и полос.
     Льдина не тает, словно пятно луча,
     дрейфуя к черной кулисе, где спрятан полюс.
     февраль 1993
    --------
    Персидская стрела
     Веронике Шильц
     Древко твое истлело, истлело тело,
     в которое ты не попала во время о'но.
     Ты заржавела, но все-таки долетела
     до меня, воспитанница Зенона.
     Ходики тикают. Но, выражаясь книжно,
     как жидкость в закупоренном сосуде,
     они неподвижны, а ты подвижна,
     равнодушной будучи к их секунде.
     Знала ли ты, какая тебе разлука
     предстоит с тетивою, что к ней возврата
     не суждено, когда ты из лука
     вылетела с той стороны Евфрата?
     Даже покоясь в теплой горсти в морозный
     полдень, под незнакомым кровом,
     схожая позеленевшей бронзой
     с пережившим похлебку листом лавровым,
     ты стремительно движешься. За тобою
     не угнаться в пустыне, тем паче -- в чаще
     настоящего. Ибо тепло любое,
     ладони -- тем более, преходяще.
     февраль 1993
    --------
    * * *
     Она надевает чулки, и наступает осень;
     сплошной капроновый дождь вокруг.
     И чем больше асфальт вне себя от оспин,
     тем юбка длинней и острей каблук.
     Теперь только двум колоннам белеть в исподнем
     неловко. И голый портик зарос. С любой
     точки зрения, меньше одним Господним
     Летом, особенно -- в нем с тобой.
     Теперь если слышится шорох, то -- звук ухода
     войск безразлично откуда, знамЈн трепло.
     Но, видно, суставы от клавиш, что ждут бемоля,
     себя отличить не в силах, треща в хряще.
     И в форточку с шумом врывается воздух с моря
     -- оттуда, где нет ничего вообще.
     17 сентября 1993
    --------
    25.XII.1993
     М. Б.
     Что нужно для чуда? Кожух овчара,
     щепотка сегодня, крупица вчера,
     и к пригоршне завтра добавь на глазок
     огрызок пространства и неба кусок.
     И чудо свершится. Зане чудеса,
     к земле тяготея, хранят адреса,
     настолько добраться стремясь до конца,
     что даже в пустыне находят жильца.
     А если ты дом покидаешь -- включи
     звезду на прощанье в четыре свечи
     чтоб мир без вещей освещала она,
     вослед тебе глядя, во все времена.
     1993
    --------
    Письмо в академию
     Как это ни провинциально, я
     настаиваю, что существуют птицы
     с пятьюдесятью крыльями. Что есть
     пернатые крупней, чем самый воздух,
     питающиеся просом лет
     и падалью десятилетий.
     Вот почему их невозможно сбить
     и почему им негде приземлиться.
     Их приближенье выдает их звук --
     совместный шум пятидесяти крыльев,
     размахом каждое в полнеба, и
     вы их не видите одновременно.
     Я называю их про себя "углы".
     В их опереньи что-то есть от суммы комнат,
     от суммы городов, куда меня
     забрасывало. Это сходство
     снижает ихнюю потусторонность.
     Я вглядываюсь в их черты без страха:
     в мои пятьдесят три их клювы
     и когти -- стершиеся карандаши, а не
     угроза печени, а языку -- тем паче.
     Я -- не пророк, они -- не серафимы.
     Они гнездятся там, где больше места,
     чем в этом или в том конце
     галактики. Для них я -- точка,
     вершина острого или тупого --
     в зависимости от разворота крыльев --
     угла. Их появление сродни
     вторженью клинописи в воздух. Впрочем,
     они сужаются, чтобы спуститься,
     а не наоборот -- не то, что буквы.
     "Там, наверху", как персы говорят,
     углам надоедает расширяться
     и тянет сузиться. Порой углы,
     как веер складываясь, градус в градус,
     дают почувствовать, что их вниманье к вашей
     кончающейся жизни есть рефлекс
     самозащиты: бесконечность тоже,
     я полагаю, уязвима (взять
     хоть явную нехватку в трезвых
     исследователях). Большинство в такие
     дни восставляют перпендикуляры,
     играют циркулем или, напротив, чертят
     пером зигзаги в стиле громовержца.
     Что до меня, произнося "отбой",
     я отворачиваюсь от окна
     и с облегченьем упираюсь взглядом в стенку.
     1993
    --------
    Томас ТранстрЈмер за роялем
     Городок, лежащий в полях как надстройка почвы.
     Монарх, замордованный штемпелем местной почты.
     Колокол в полдень. Из местной десятилетки
     малолетки высыпавшие, как таблетки
     от невнятного будущего. Воспитанницы Линнея,
     автомашины ржавеют под вязами, зеленея,
     и листва, тоже исподволь, хоть из другого теста,
     набирается в смысле уменья сорваться с места.
     Ни души. Разрастающаяся незаметно
     с каждым шагом площадь для монумента
     здесь прописанному постоянно.
     И рука, приделанная к фортепиано,
     постепенно отделывается от тела,
     точно под занавес овладела
     состоянием более крупным или
     безразличным, чем то, что в мозгу скопили
     клетки; и пальцы, точно они боятся
     растерять приснившееся богатство,
     лихорадочно мечутся по пещере,
     сокровищами затыкая щели.
     1993, ВастерЈс
    --------
    Ангел
     Белый хлопчатобумажный ангел,
     до сих пор висящий в моем чулане
     на металлических плечиках. Благодаря ему,
     ничего дурного за эти годы
     не стряслось: ни со мной, ни -- тем более -- с помещеньем.
     Скромный радиус, скажут мне; но зато
     четко очерченный. Будучи сотворены
     не как мы, по образу и подобью,
     но бесплотными, ангелы обладают
     только цветом и скоростью. Последнее позволяет
     быть везде. Поэтому до сих пор
     ты со мной. Крылышки и бретельки
     в состояньи действительно обойтись без торса,
     стройных конечностей, не говоря -- любви,
     дорожа безыменностью и предоставляя телу
     расширяться от счастья в диаметре где-то в теплой
     Калифорнии.
     1992
     * Датировано по переводу в SF. -- С. В.
    --------
    Архитектура
     Евгению Рейну
     Архитектура, мать развалин,
     завидующая облакам,
     чей пасмурный кочан разварен,
     по чьим лугам
     гуляет то бомбардировщик,
     то -- более неуязвим
     для взоров -- соглядатай общих
     дел -- серафим,
     лишь ты одна, архитектура,
     избранница, невеста, перл
     пространства, чья губа не дура,
     как Тассо пел,
     безмерную являя храбрость,
     которую нам не постичь,
     оправдываешь местность, адрес,
     рябой кирпич.
     Ты, в сущности, то, с чем природа
     не справилась. Зане она
     не смеет ожидать приплода
     от валуна,
     стараясь прекратить исканья,
     отделаться от суеты.
     Но будущее -- вещь из камня,
     и это -- ты.
     Ты -- вакуума императрица.
     Граненностью твоих корост
     в руке твоей кристалл искрится,
     идущий в рост
     стремительнее Эвереста;
     облекшись в пирамиду, в куб,
     так точится идеей места
     на Хронос зуб.
     Рожденная в воображеньи,
     которое переживешь,
     ты -- следующее движенье,
     шаг за чертеж
     естественности, рослых хижин,
     преследующих свой чердак,
     -- в ту сторону, откуда слышен
     один тик-так.
     Вздыхая о своих пенатах
     в растительных мотивах, etc.,
     ты -- более для сверхпернатых
     существ насест,
     не столько заигравшись в кукол,
     как думая, что вознесут,
     расчетливо раскрыв свой купол
     как парашют.
     Шум Времени, известно, нечем
     парировать. Но, в свой черед,
     нужда его в вещах сильней, чем
     наоборот:
     как в обществе или в жилище.
     Для Времени твой храм, твой хлам
     родней как собеседник тыщи
     подобных нам.
     Что может быть красноречивей,
     чем неодушевленность? Лишь
     само небытие, чьей нивой
     ты мозг пылишь
     не столько циферблатам, сколько
     галактике самой, про связь
     догадываясь и на роль осколка
     туда просясь.
     Ты, грубо выражаясь, сыто
     посматривая на простертых ниц,
     просеивая нас сквозь сито
     жил. единиц,
     заигрываешь с тем светом,
     взяв формы у него взаймы,
     чтоб поняли мы, с чем на этом
     столкнулись мы.
     К бесплотному с абстрактным зависть
     и их к тебе наоборот,
     твоя, архитектура, завязь,
     но также плод.
     И ежели в ионосфере
     действительно одни нули,
     твой проигрыш, по крайней мере,
     конец земли.
     <1993>
    --------
    * * *
     Взгляни на деревянный дом.
     Помножь его на жизнь. Помножь
     на то, что предстоит потом.
     Полученное бросит в дрожь
     иль поразит параличом,
     оцепенением стропил,
     бревенчатостью, кирпичом --
     всем тем, что дымоход скопил.
     Пространство, в телескоп звезды
     сстривая свой улов,
     ломящийся от пустоты
     и суммы четырех углов,
     темнеет, заражаясь не-
     одушевленностью, слепой
     способностью глядеть вовне,
     ощупывать его тропой.
     Он -- твой не потому, что в нем
     все кажется тебе чужим,
     но тем, что, поглощен огнем,
     он не проговорит: бежим.
     В нем твой архитектурный вкус.
     Рассчитанный на прочный быт,
     он из безадресности плюс
     необитаемости сбит.
     И он перестоит века,
     галактику, жилую часть
     грядущего, от паука
     привычку перенявши прясть
     ткань времени, точнее -- бязь
     из тикающего сырца,
     как маятником, колотясь
     о стенку головой жильца.
     <1993>
    --------
    В окрестностях Атлантиды
     Все эти годы мимо текла река,
     как морщины в поисках старика.
     Но народ, не умевший считать до ста,
     от нее хоронился верстой моста.
     Порой наводненье, порой толпа,
     то есть что-то, что трудно стереть со лба,
     заливали асфальт, но возвращались вспять,
     когда ветер стихал и хотелось спать.
     Еще были зимы, одна лютей
     другой, и привычка плодить детей,
     сводивших (как зеркалом -- платяной
     шкаф) две жизни к своей одной,
     и вообще экономить. Но как ни гни
     пальцы руки, проходили дни.
     В дело пошли двоеточья с "Ј",
     зане их труднее стереть. Но всЈ
     было впустую. Теперь ослабь
     цепочку -- и в комнату хлынет рябь,
     поглотившая оптом жильцов, жилиц
     Атлантиды, решившей начаться с лиц.
     <1993>
    --------
    * * *
     Голландия есть плоская страна,
     переходящая в конечном счете в море,
     которое и есть, в конечном счете,
     Голландия. Непойманные рыбы,
     беседуя друг с дружкой по-голландски,
     убеждены, что их свобода -- смесь
     гравюры с кружевом. В Голландии нельзя
     подняться в горы, умереть от жажды;
     еще трудней -- оставить четкий след,
     уехав из дому на велосипеде,
     уплыв -- тем более. Воспоминанья --
     Голландия. И никакой плотиной
     их не удержишь. В этом смысле я
     живу в Голландии уже гораздо дольше,
     чем волны местные, катящиеся вдаль
     без адреса. Как эти строки.
     <1993>
    --------
    Дедал в Сицилии
     Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал.
     То для критской царицы искусственную корову,
     чтоб наставить рога царю, то -- лабиринт (уже
     для самого царя), чтоб скрыть от досужих взоров
     скверный приплод; то -- летательный аппарат,
     когда царь наконец дознался, кто это у него
     при дворе так сумел обеспечить себя работой.
     Сын во время полета погиб, упав
     в море, как Фаэтон, тоже некогда пренебрегшими
     наставленьем отца. Теперь на прибрежном камне
     где-то в Сицилии, глядя перед собой,
     сидит глубокий старик, способный перемещаться
     по воздуху, если нельзя по морю и по суше.
     Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал.
     Всю жизнь от этих построек, от этих изобретений
     приходилось бежать, как будто изобретенья
     и постройки стремятся отделаться от чертежей,
     по-детски стыдясь родителей. Видимо, это -- страх
     повторимости. На песок набегают с журчаньем волны,
     сзади синеют зубцы местных гор -- но он
     еще в молодости изобрел пилу,
     использовав внешнее сходство статики и движенья.
     Старик нагибается и, привязав к лодыжке
     длинную нитку, чтобы не заблудиться,
     направляется, крякнув, в сторону царства мертвых.
     1993
     * Датировано по переводу в SF. -- С. В.
    --------
    Иския в октябре
     Фаусто Мальковати
     Когда-то здесь клокотал вулкан.
     Потом -- грудь клевал себе пеликан.
     Неподалеку Вергилий жил,
     и У. Х. Оден вино глушил.
     Теперь штукатурка дворцов не та,
     цены не те и не те счета.
     Но я кое-как свожу концы
     строк, развернув потускневший рцы.
     Рыбак уплывает в ультрамарин
     от вывешенных на балкон перин,
     и осень захлестывает горный кряж
     морем другим, чем безлюдный пляж.
     Дочка с женой с балюстрады вдаль
     глядят, высматривая рояль
     паруса или воздушный шар --
     затихший колокола удар.
     Немыслимый как итог ходьбы,
     остров как вариант судьбы
     устраивает лишь сирокко. Но
     и нам не запрещено
     хлопать ставнями. И сквозняк,
     бумаги раскидывая, суть знак
     -- быстро голову поверни! --
     что мы здесь не одни.
     Известкой скрепленная скорлупа,
     спасающая от напора лба,
     соли, рыхлого молотка
     в сумерках три желтка.
     Крутя бугенвиллей1 вензеля,
     ограниченная земля,
     их письменностью прикрывая стыд,
     растительностью пространству мстит.
     Мало людей; и, заслышав "ты",
     здесь резче делаются черты,
     точно речь, наподобье линз,
     отделяет пейзаж от лиц.
     И пальцем при слове "домой" рука
     охотней, чем в сторону материка,
     ткнет в сторону кучевой горы,
     где рушатся и растут миры.
     Мы здесь втроем и, держу пари,
     то, что вместе мы видим, в три
     раза безадресней и синей,
     чем то, на что смотрел Эней.
     1993
     * Датировано по переводу в SF. -- С. В.
     1 Так в СИБ. "Бугенвиль", согласно Советскому Энциклопедическому Словарю, пишется с одним л. Сообщено А. Румшиской. -- С. В. -------- Испанская танцовщица
     Умолкает птица.
     Наступает вечер.
     Раскрывает веер
     испанская танцовщица.
     Звучат удары
     луны из бубна,
     и глухо, дробно
     вторят гитары.
     И черный туфель
     на гладь паркета
     ступает; это
     как ветер в профиль.
     О, женский танец!
     Рассказ светила
     о том, что было,
     чего не станет.
     О -- слепок боли
     в груди и взрыва
     в мозгу, доколе
     сознанье живо.
     В нем -- скорбь пространства
     о точке в оном,
     себя напрасно
     считавшем фоном.
     В нем -- все: угрозы,
     надежда, гибель.
     Стремленье розы
     вернуться в стебель.
     В его накале
     в любой детали
     месть вертикали
     горизонтали.
     В нем -- пыткой взгляда
     сквозь туч рванину
     зигзаг разряда
     казнит равнину.
     Он -- кровь из раны:
     побег из тела
     в пейзаж без рамы.
     Давно хотела!
     Там -- больше места!
     Знай, сталь кинжала,
     кому невеста
     принадлежала.
     О, этот танец!
     В пространстве сжатый
     протуберанец
     вне солнца взятый!
     Оборок пена;
     ее круженье
     одновременно
     ее крушенье.
     В нем сполох платья
     в своем полете
     свободней плоти,
     и чужд объятья.
     В нем чувство брезжит,
     что мирозданье
     ткань не удержит
     от разрастанья.
     О, этот сполох
     шелков! по сути
     спуск бедер голых
     на парашюте.
     Зане не тщится,
     чтоб был потушен
     он, танцовщица.
     Подобно душам,
     так рвется пламя,
     сгубив лучину,
     в воздушной яме,
     топча причину,
     виденье Рая,
     факт тяготенья,
     чтоб -- расширяя
     свои владенья --
     престол небесный
     одеть в багрянец.
     Так сросся с бездной
     испанский танец.
     <1993>
    --------
    Итака
     Воротиться сюда через двадцать лет,
     отыскать в песке босиком свой след.
     И поднимет барбос лай на весь причал
     не признаться, что рад, а что одичал.
     Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
     но прислуга мертва опознать твой шрам.
     А одну, что тебя, говорят, ждала,
     не найти нигде, ибо всем дала.
     Твой пацан подрос; он и сам матрос,
     и глядит на тебя, точно ты -- отброс.
     И язык, на котором вокруг орут,
     разбирать, похоже, напрасный труд.
     То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
     синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
     от куска земли горизонт волна
     не забудет, видать, набегая на.
     <1993>
    --------
    Каппадокия
     Сто сорок тысяч воинов Понтийского Митридата
     -- лучники, конница, копья, шлемы, мечи, щиты --
     вступают в чужую страну по имени Каппадокия.
     Армия растянулась. Всадники мрачновато
     поглядывают по сторонам. Стыдясь своей нищеты,
     пространство с каждым их шагом чувствует, как далекое
     превращается в близкое. Особенно -- горы, чьи
     вершины, устав в равной степени от багрянца
     зари, лиловости сумерек, облачной толчеи,
     приобретают -- от зоркости чужестранца --
     в резкости, если не в четкости. Армия издалека
     выглядит как извивающаяся река,
     чей исток норовит не отставать от устья,
     которое тоже все время оглядывается на исток.
     И местность, по мере движения армии на восток,
     отражаясь как в русле, из бурого захолустья
     преображается временно в гордый бесстрастный задник
     истории. Шарканье многих ног,
     ругань, звяканье сбруи, поножей о клинок,
     гомон, заросли копий. Внезапно дозорный всадник
     замирает как вкопанный: действительность или блажь?


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis