Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения

Стихотворения [27/41]

  Скачать полное произведение

    наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
     Не рассудок наш, а глаза ослабли,
     чтоб искать отличье орла от цапли.
     3
     Мы боимся смерти, посмертной казни.
     Нам знаком при жизни предмет боязни:
     пустота вероятней и хуже ада.
     Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".
     Наши жизни, как строчки, достигли точки.
     В изголовьи дочки в ночной сорочке
     или сына в майке не встать нам снами.
     Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.
     То не колокол бьет над угрюмым вечем!
     Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
     Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
     Дайте нам припасть напоследок к фляге.
     Почему все так вышло? И будет ложью
     на характер свалить или Волю Божью.
     Разве должно было быть иначе?
     Мы платили за всех, и не нужно сдачи.
     1972
    --------
    Похороны Бобо
     1
     Бобо мертва, но шапки недолой.
     Чем объяснить, что утешаться нечем.
     Мы не приколем бабочку иглой
     Адмиралтейства -- только изувечим.
     Квадраты окон, сколько ни смотри
     по сторонам. И в качестве ответа
     на "Что стряслось" пустую изнутри
     открой жестянку: "Видимо, вот это".
     Бобо мертва. Кончается среда.
     На улицах, где не найдЈшь ночлега,
     белым-бело. Лишь чЈрная вода
     ночной реки не принимает снега.
     2
     Бобо мертва, и в этой строчке грусть.
     Квадраты окон, арок полукружья.
     Такой мороз, что коль убьют, то пусть
     из огнестрельного оружья.
     Прощай, Бобо, прекрасная Бобо.
     Слеза к лицу разрезанному сыру.
     Нам за тобой последовать слабо,
     но и стоять на месте не под силу.
     Твой образ будет, знаю наперЈд,
     в жару и при морозе-ломоносе
     не уменьшаться, но наоборот
     в неповторимой перспективе Росси.
     3
     Бобо мертва. Вот чувство, дележу
     доступное, но скользкое, как мыло.
     Сегодня мне приснилось, что лежу
     в своей кровати. Так оно и было.
     Сорви листок, но дату переправь:
     нуль открывает перечень утратам.
     Сны без Бобо напоминают явь,
     и воздух входит в комнату квадратом.
     Бобо мертва. И хочется, уста
     слегка разжав, произнести: "Не надо".
     Наверно, после смерти -- пустота.
     И вероятнее, и хуже Ада.
     4
     Ты всем была. Но, потому что ты
     теперь мертва, Бобо моя, ты стала
     ничем -- точнее, сгустком пустоты.
     Что тоже, как подумаешь, немало.
     Бобо мертва. На круглые глаза
     вид горизонта действует, как нож, но
     тебя, Бобо, Кики или Заза
     им не заменят. Это невозможно.
     ИдЈт четверг. Я верю в пустоту.
     В ней как в Аду, но более херово.
     И новый Дант склоняется к листу
     и на пустое место ставит слово.
     1972
     * Датировано "январь-март 1972" в переводе Карла Проффера. -- С. В. -------- Торс
     Если вдруг забредаешь в каменную траву,
     выглядящую в мраморе лучше, чем наяву,
     иль замечаешь фавна, предавшегося возне
     с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне,
     можешь выпустить посох из натруженных рук:
     ты в Империи, друг.
     Воздух, пламень, вода, фавны, наяды, львы,
     взятые из природы или из головы, --
     все, что придумал Бог и продолжать устал
     мозг, превращено в камень или металл.
     Это -- конец вещей, это -- в конце пути
     зеркало, чтоб войти.
     Встань в свободную нишу и, закатив глаза,
     смотри, как проходят века, исчезая за
     углом, и как в паху прорастает мох
     и на плечи ложится пыль -- этот загар эпох.
     Кто-то отколет руку, и голова с плеча
     скатится вниз, стуча.
     И останется торс, безымянная сумма мышц.
     Через тысячу лет живущая в нише мышь с
     ломаным когтем, не одолев гранит,
     выйдя однажды вечером, пискнув, просеменит
     через дорогу, чтоб не прийти в нору
     в полночь. Ни поутру.
     1972
    --------
    Неоконченный отрывок
     Во время ужина он встал из-за стола
     и вышел из дому. Луна светила
     по-зимнему, и тени от куста,
     превозмогая завитки ограды,
     так явственно чернели на снегу,
     как будто здесь они пустили корни.
     Сердцебиенье, ни души вокруг.
     Так велико желание всего
     живущего преодолеть границы,
     распространиться ввысь и в ширину,
     что, стоит только выглянуть светилу,
     какому ни на есть, и в тот же миг
     окрестности становятся добычей
     не нас самих, но устремлений наших.
     1972(?)
    --------
    * * *
     С красавицей налаживая связь,
     вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года,
     лететь в такси, разбрызгивая грязь,
     с бутылкой в сетке -- вот она, свобода!
     Щекочет ноздри невский ветерок.
     Судьба родных сознания не гложет.
     Ах! только соотечественник может
     постичь очарованье этих строк!..
     1972(?)
    --------
    Роттердамский дневник
     I
     Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда.
     Раскрывши зонт, я поднимаю ворот.
     Четыре дня они бомбили город,
     и города не стало. Города
     не люди и не прячутся в подъезде
     во время ливня. Улицы, дома
     не сходят в этих случаях с ума
     и, падая, не призывают к мести.
     II
     Июльский полдень. Капает из вафли
     на брючину. Хор детских голосов.
     Вокруг -- громады новых корпусов.
     У Корбюзье то общее с Люфтваффе,
     что оба потрудились от души
     над переменой облика Европы.
     Что позабудут в ярости циклопы,
     то трезво завершат карандаши.
     III
     Как время ни целебно, но культя,
     не видя средств отличия от цели,
     саднит. И тем сильней -- от панацеи.
     Ночь. Три десятилетия спустя
     мы пьем вино при крупных летних звездах
     в квартире на двадцатом этаже --
     на уровне, достигнутом уже
     взлетевшими здесь некогда на воздух.
     июль 1973, Роттердам
    --------
    Лагуна
     I
     Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
     толкуют в холле о муках крестных;
     пансион "Аккадемиа" вместе со
     всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
     телевизора; сунув гроссбух под локоть,
     клерк поворачивает колесо.
     II
     И восходит в свой номер на борт по трапу
     постоялец, несущий в кармане граппу,
     совершенный никто, человек в плаще,
     потерявший память, отчизну, сына;
     по горбу его плачет в лесах осина,
     если кто-то плачет о нем вообще.
     III
     Венецийских церквей, как сервизов чайных,
     слышен звон в коробке из-под случайных
     жизней. Бронзовый осьминог
     люстры в трельяже, заросшем ряской,
     лижет набрякший слезами, лаской,
     грязными снами сырой станок.
     IV
     Адриатика ночью восточным ветром
     канал наполняет, как ванну, с верхом,
     лодки качает, как люльки; фиш,
     а не вол в изголовьи встает ночами,
     и звезда морская в окне лучами
     штору шевелит, покуда спишь.
     V
     Так и будем жить, заливая мертвой
     водой стеклянной графина мокрый
     пламень граппы, кромсая леща, а не
     птицу-гуся, чтобы нас насытил
     предок хордовый Твой, Спаситель,
     зимней ночью в сырой стране.
     VI
     Рождество без снега, шаров и ели,
     у моря, стесненного картой в теле;
     створку моллюска пустив ко дну,
     пряча лицо, но спиной пленяя,
     Время выходит из волн, меняя
     стрелку на башне -- ее одну.
     VII
     Тонущий город, где твердый разум
     внезапно становится мокрым глазом,
     где сфинксов северных южный брат,
     знающий грамоте лев крылатый,
     книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
     в плеске зеркал захлебнуться рад.
     VIII
     Гондолу бьет о гнилые сваи.
     Звук отрицает себя, слова и
     слух; а также державу ту,
     где руки тянутся хвойным лесом
     перед мелким, но хищным бесом
     и слюну леденит во рту.
     IX
     Скрестим же с левой, вобравшей когти,
     правую лапу, согнувши в локте;
     жест получим, похожий на
     молот в серпе, -- и, как чорт Солохе,
     храбро покажем его эпохе,
     принявшей образ дурного сна.
     X
     Тело в плаще обживает сферы,
     где у Софии, Надежды, Веры
     и Любви нет грядущего, но всегда
     есть настоящее, сколь бы горек
     не был вкус поцелуев эбре' и гоек,
     и города, где стопа следа
     XI
     не оставляет -- как челн на глади
     водной, любое пространство сзади,
     взятое в цифрах, сводя к нулю --
     не оставляет следов глубоких
     на площадях, как "прощай" широких,
     в улицах узких, как звук "люблю".
     XI Шпили, колонны, резьба, лепнина
     арок, мостов и дворцов; взгляни на-
     верх: увидишь улыбку льва
     на охваченной ветров, как платьем, башне,
     несокрушимой, как злак вне пашни,
     с поясом времени вместо рва.
     XIII
     Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
     лицом, сравнимым во тьме со снятым
     с безымянного пальца кольцом, грызя
     ноготь, смотрит, объят покоем,
     в то "никуда", задержаться в коем
     мысли можно, зрачку -- нельзя.
     XIV
     Там, за нигде, за его пределом
     -- черным, бесцветным, возможно, белым --
     есть какая-то вещь, предмет.
     Может быть, тело. В эпоху тренья
     скорость света есть скорость зренья;
     даже тогда, когда света нет.
     1973
    --------
    Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова
     I
     Взбаламутивший море
     ветер рвется к рань с расквашенных губ
     в глубь холодной державы,
     заурядное до-ре-
     ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб.
     Не-царевны-не-жабы
     припадают к земле,
     и сверкает звезды оловянная гривна.
     И подобье лица
     растекается в черном стекле,
     как пощечина ливня.
     II
     Здравствуй, Томас. То -- мой
     призрак, бросивший тело в гостинице где-то
     за морями, гребя
     против северных туч, поспешает домой,
     вырываясь из Нового Света,
     и тревожит тебя.
     III
     Поздний вечер в Литве.
     Из костелов бредут, хороня запятые
     свечек в скобках ладоней. В продрогших дворах
     куры роются клювами в жухлой дресве.
     Над жнивьем Жемайтии
     вьется снег, как небесных обителей прах.
     Из раскрытых дверей
     пахнет рыбой. Малец полуголый
     и старуха в платке загоняют корову в сарай.
     Запоздалый еврей
     по брусчатке местечка гремит балаголой,
     вожжи рвет
     и кричит залихватски: "Герай!"
     IV
     Извини за вторженье.
     Сочти появление за
     возвращенье цитаты в ряды "Манифеста":
     чуть картавей,
     чуть выше октавой от странствий в дали.
     Потому -- не крестись,
     не ломай в кулаке картуза:
     сгину прежде, чем грянет с насеста
     петушиное "пли".
     Извини, что без спросу.
     Не пяться от страха в чулан:
     то, кордонов за счет, расширяет свой радиус бренность.
     Мстя, как камень колодцу кольцом грязевым,
     над Балтийской волной
     я жужжу, точно тот моноплан --
     точно Дариус и Геренас,
     но не так уязвим.
     V
     Поздний вечер в Империи,
     в нищей провинции.
     Вброд
     перешедшее Неман еловое войско,
     ощетинившись пиками, Ковно в потемки берет.
     Багровеет известка
     трехэтажных домов, и булыжник мерцает, как
     пойманный лещ.
     Вверх взвивается занавес в местном театре.
     И выносят на улицу главную вещь,
     разделенную на три
     без остатка.
     Сквозняк теребит бахрому
     занавески из тюля. Звезда в захолустье
     светит ярче: как карта, упавшая в масть.
     И впадает во тьму,
     по стеклу барабаня, руки твоей устье.
     Больше некуда впасть.
     VI
     В полночь всякая речь
     обретает ухватки слепца.
     Так что даже "отчизна" наощупь -- как Леди Годива.
     В паутине углов
     микрофоны спецслужбы в квартире певца
     пишут скрежет матраца и всплески мотива
     общей песни без слов.
     Здесь панует стыдливость. Листва, норовя
     выбрать между своей лицевой стороной и изнанкой,
     возмущает фонарь. Отменив рупора,
     миру здесь о себе возвещают, на муравья
     наступив ненароком, невнятной морзянкой
     пульса, скрипом пера.
     VII
     Вот откуда твои
     щек мучнистость, безадресность глаза,
     шепелявость и волосы цвета спитой,
     тусклой чайной струи.
     Вот откуда вся жизнь как нетвердая честная фраза,
     на пути к запятой.
     Вот откуда моей,
     как ее продолжение вверх, оболочки
     в твоих стеклах расплывчатость, бунт голытьбы
     ивняка и т.п., очертанья морей,
     их страниц перевернутость в поисках точки,
     горизонта, судьбы.
     VIII
     Наша письменность, Томас! с моим, за поля
     выходящим сказуемым! с хмурым твоим домоседством
     подлежащего! Прочный, чернильный союз,
     кружева, вензеля,
     помесь литеры римской с кириллицей: цели со средством,
     как велел Макроус!
     Наши оттиски! в смятых сырых простынях --
     этих рыхлых извилинах общего мозга! --
     в мягкой глине возлюбленных, в детях без нас.
     Либо -- просто синяк
     на скуле мирозданья от взгляда подростка,
     от попытки на глаз
     расстоянье прикинуть от той ли литовской корчмы
     до лица, многооко смотрящего мимо,
     как раскосый монгол за земной частокол,
     чтоб вложить пальцы в рот -- в эту рану Фомы --
     и, нащупав язык, на манер серафима
     переправить глагол.
     IX
     Мы похожи;
     мы, в сущности, Томас, одно:
     ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.
     Друг для друга мы суть
     обоюдное дно
     амальгамовой лужи,
     неспособной блеснуть.
     Покривись -- я отвечу ухмылкой кривой,
     отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость,
     разольюсь в три ручья
     от стоваттной слезы над твоей головой.
     Мы -- взаимный конвой,
     проступающий в Касторе Поллукс,
     в просторечье -- ничья,
     пат, подвижная тень,
     приводимая в действие жаркой лучиной,
     эхо возгласа, сдача с рубля.
     Чем сильней жизнь испорчена, тем
     мы в ней неразличимей
     ока праздного дня.
     X
     Чем питается призрак? Отбросами сна,
     отрубями границ, шелухою цифири:
     явь всегда наровит сохранить адреса.
     Переулок сдвигает фасады, как зубы десна,
     желтизну подворотни, как сыр простофили,
     пожирает лиса
     темноты. Место, времени мстя
     за свое постоянство жильцом, постояльцем,
     жизнью в нем, отпирает засов, --
     и, эпоху спустя,
     я тебя застаю в замусоленной пальцем
     сверхдержаве лесов
     и равнин, хорошо сохраняющей мысли, черты
     и особенно позу: в сырой конопляной
     многоверстной рубахе, в гудящих стальных бигуди
     Мать-Литва засыпает над плесом,
     и ты
     припадаешь к ее неприкрытой, стеклянной,
     поллитровой груди.
     XI
     Существуют места,
     где ничто не меняется. Это --
     заменители памяти, кислый триумф фиксажа.
     Там шлагбаум на резкость наводит верста.
     Там чем дальше, тем больше в тебе силуэта.
     Там с лица сторожа
     моложавей. Минувшее смотрит вперед
     настороженным глазом подростка в шинели,
     и судьба нарушителем пятится прочь
     в настоящую старость с плевком на стене,
     с ломотой, с бесконечностью в форме панели
     либо лестницы. Ночь
     и взаправду граница, где, как татарва,
     территориям прожитой жизни набегом
     угрожает действительность, и наоборот,
     где дрова переходят в деревья и снова в дрова,
     где что веко не спрячет,
     то явь печенегом
     как трофей подберет.
     XII
     Полночь. Сойка кричит
     человеческим голосом и обвиняет природу
     в преступленьях термометра против нуля.
     Витовт, бросивший меч и похеривший щит,
     погружается в Балтику в поисках броду
     к шведам. Впрочем, земля
     и сама завершается молом, погнавшимся за
     как по плоским ступенькам, по волнам
     убежавшей свободой.
     Усилья бобра
     по постройке запруды венчает слеза,
     расставаясь с проворным
     ручейком серебра.
     XIII
     Полночь в лиственном крае,
     в губернии цвета пальто.
     Колокольная клинопись. Облако в виде отреза
     на рядно сопредельной державе.
     Внизу
     пашни, скирды, плато
     черепицы, кирпич, колоннада, железо,
     плюс обутый в кирзу
     человек государства.
     Ночной кислород
     наводняют помехи, молитва, сообщенья
     о погоде, известия,
     храбрый Кощей
     с округленными цифрами, гимны, фокстрот,
     болеро, запрещенья
     безымянных вещей.
     XIV
     Призрак бродит по Каунасу, входит в собор,
     выбегает наружу. Плетется по Лайсвис-аллее.
     Входит в "Тюльпе", садится к столу.
     Кельнер, глядя в упор,
     видит только салфетки, огни бакалеи,
     снег, такси на углу,
     просто улицу. Бьюсь об заклад,
     ты готов позавидовать. Ибо незримость
     входит в моду с годами -- как тела уступка душе,
     как намек на грядущее, как маскхалат
     Рая, как затянувшийся минус.
     Ибо все в барыше
     от отсутствия, от
     бестелесности: горы и долы,
     медный маятник, сильно привыкший к часам,
     Бог, смотрящий на все это дело с высот,
     зеркала, коридоры,
     соглядатай, ты сам.
     XV
     Призрак бродит бесцельно по Каунасу. Он
     суть твое прибавление к воздуху мысли
     обо мне,
     суть пространство в квадрате, а не
     энергичная проповедь лучших времен.
     Не завидуй. Причисли
     привиденье к родне,
     к свойствам воздуха -- так же, как мелкий петит,
     рассыпаемый в сумраке речью картавой,
     вроде цокота мух,
     неспособный, поди, утолить аппетит
     новой Клио, одетой заставой,
     но ласкающий слух
     обнаженной Урании.
     Только она,
     Муза точки в пространстве и Муза утраты
     очертаний, как скаред -- гроши,
     в состояньи сполна
     оценить постоянство: как форму расплаты
     за движенье -- души.
     XVI
     Вот откуда пера,
     Томас, к буквам привязанность.
     Вот чем
     объясняться должно тяготенье, не так ли?
     Скрепя
     сердце, с хриплым "пора!"
     отрывая себя от родных заболоченных вотчин,
     что скрывать -- от тебя!
     от страницы, от букв,
     от -- сказать ли! -- любви
     звука к смыслу, бесплотности -- к массе
     и свободы к -- прости
     и лица не криви --
     к рабству, данному в мясе,
     во плоти, на кости,
     эта вещь воспаряет в чернильный ночной эмпирей
     мимо дремлющих в нише
     местных ангелов:
     выше
     их и нетопырей.
     XVII
     Муза точки в пространстве! Вещей, различаемых лишь
     в телескоп! Вычитанья
     без остатка! Нуля!
     Ты, кто горлу велишь
     избегать причитанья
     превышения "ля"
     и советуешь сдержанность! Муза, прими
     эту арию следствия, петую в ухо причине,
     то есть песнь двойнику,
     и взгляни на нее и ее до-ре-ми
     там, в разреженном чине,
     у себя наверху
     с точки зрения воздуха.
     Воздух и есть эпилог
     для сетчатки -- поскольку он необитаем.
     Он суть наше "домой",
     восвояси вернувшийся слог.
     Сколько жаброй его ни хватаем,
     он успешно латаем
     светом взапуски с тьмой.
     XVIII
     У всего есть предел:
     горизонт -- у зрачка, у отчаянья -- память,
     для роста --
     расширение плеч.
     Только звук отделяться способен от тел,
     вроде призрака, Томас.
     Сиротство
     звука, Томас, есть речь!
     Оттолкнув абажур,
     глядя прямо перед собою,
     видишь воздух:
     анфас
     сонмы тех,
     кто губою
     наследил в нем
     до нас.
     XIX
     В царстве воздуха! В равенстве слога глотку
     кислорода. В прозрачных и сбившихся в облак
     наших выдохах. В том
     мире, где, точно сны к потолку,
     к небу льнут наши "о!", где звезда обретает свой облик,
     продиктованный ртом.
     Вот чем дышит вселенная. Вот
     что петух кукарекал,
     упреждая гортани великую сушь!
     Воздух -- вещь языка.
     Небосвод --
     хор согласных и гласных молекул,
     в просторечии -- душ.
     XX
     Оттого-то он чист.
     Нет на свете вещей, безупречней
     (кроме смерти самой)
     отбеляющих лист.
     Чем белее, тем бесчеловечней.
     Муза, можно домой?
     Восвояси! В тот край,
     где бездумный Борей попирает беспечно трофеи
     уст. В грамматику без
     препинания. В рай
     алфавита, трахеи.
     В твой безликий ликбез.
     XXI
     Над холмами Литвы
     что-то вроде мольбы за весь мир
     раздается в потемках: бубнящий, глухой, невеселый
     звук плывет над селеньями в сторону Куршской Косы.
     То Святой Казимир
     с Чудотворным Николой
     коротают часы
     в ожидании зимней зари.
     За пределами веры,
     из своей стратосферы,
     Муза, с ними призри
     на певца тех равнин, в рукотворную тьму
     погруженных по кровлю,
     на певца усмиренных пейзажей.
     Обнеси своей стражей
     дом и сердце ему.
     1974
    --------
    На смерть друга
     Имяреку, тебе, -- потому что не станет за труд
     из-под камня тебя раздобыть, -- от меня, анонима,
     как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
     так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
     чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса --
     на эзоповой фене в отечестве белых головок,
     где наощупь и слух наколол ты свои полюса
     в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
     имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
     то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
     похитителю книг, сочинителю лучшей из од
     на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,
     слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
     обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
     белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
     одинокому сердцу и телу бессчетных постелей --
     да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
     в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
     понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
     и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
     Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
     Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
     вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
     чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
     Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
     тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
     Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
     с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.
     1973
    --------
    Война в убежище Киприды
     Смерть поступает в виде пули из
     магнолиевых зарослей, попарно.
     Взрыв выглядит как временная пальма,
     которую раскачивает бриз.
     Пустая вилла. Треснувший фронтон
     со сценами античной рукопашной.
     Пылает в море новый Фаэтон,
     с гораздо меньшим грохотом упавший.
     И в позах для рекламного плаката
     на гальке, раскаленной добела,
     маячат неподвижные тела,
     оставшись загорать после заката.
     21 июля 1974
    --------
    "Барбизон Террас"
     Небольшая дешевая гостиница в Вашингтоне.
     Постояльцы храпят, не снимая на ночь
     черных очков, чтоб не видеть снов.
     Портье с плечами тяжелоатлета
     листает книгу жильцов, любуясь
     внутренностями Троянского подержанного коня.
     Шелест кизилового куста
     оглушает сидящего на веранде
     человека в коричневом. Кровь в висках
     стучит, как не принятое никем
     и вернувшееся восвояси морзе.
     Небо похоже на столпотворение генералов.
     Если когда-нибудь позабудешь
     сумму углов треугольника или площадь
     в заколдованном круге, вернись сюда:
     амальгама зеркала в ванной прячет
     сильно сдобренный милой кириллицей волапюк
     и совершенно секретную мысль о смерти.
     1974
    --------
    20 сонетов к Марии Стюарт
     I
     Мари, шотландцы все-таки скоты.
     В каком колене клетчатого клана
     предвиделось, что двинешься с экрана
     и оживишь, как статуя, сады?
     И Люксембургский, в частности? Сюды
     забрел я как-то после ресторана
     взглянуть глазами старого барана
     на новые ворота и пруды.
     Где встретил Вас. И в силу этой встречи,
     и так как "все былое ожило
     в отжившем сердце", в старое жерло
     вложив заряд классической картечи,
     я трачу, что осталось в русской речи
     на Ваш анфас и матовые плечи.
     II
     В конце большой войны не на живот,
     когда что было, жарили без сала,
     Мари, я видел мальчиком, как Сара
     Леандр шла топ-топ на эшафот.
     Меч палача, как ты бы не сказала,
     приравнивает к полу небосвод
     (см. светило, вставшее из вод).
     Мы вышли все на свет из кинозала,
     но нечто нас в час сумерек зовет
     назад, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе
     приятнее, чем вечером в Европе.
     Там снимки звезд, там главная -- брюнет,
     там две картины, очередь на обе.
     И лишнего билета нет.
     III
     Земной свой путь пройдя до середины,
     я, заявившись в Люксембургийад,
     смотрю на затвердевшие седины
     мыслителей, письменников; и взад-
     вперед гуляют дамы, господины,
     жандарм синеет в зелени, усат,
     фонтан мурлычит, дети голосят,
     и обратиться не к кому с "иди на".
     И ты, Мари, не покладая рук,
     стоишь в гирлянде каменных подруг --
     французских королев во время оно --
     безмолвно, с воробьем на голове.
     Сад выглядит, как помесь Пантеона
     со знаменитой "Завтрак на траве".
     IV
     Красавица, которую я позже
     любил сильней, чем Босуэла -- ты,
     с тобой имела общие черты
     (шепчу автоматически "о, Боже",
     их вспоминая) внешние. Мы тоже
     счастливой не составили четы.
     Она ушла куда-то в макинтоше.
     Во избежанье роковой черты,
     я пересек другую -- горизонта,
     чье лезвие, Мари, острей ножа.
     Над этой вещью голову держа,
     не кислорода ради, но азота,
     бурлящего в раздувшемся зобу,
     гортань... того... благодарит судьбу.
     V
     Число твоих любовников, Мари,
     превысило собою цифру три,
     четыре, десять, двадцать, двадцать пять.
     Нет для короны большего урона,
     чем с кем-нибудь случайно переспать.
     (Вот почему обречена корона;
     республика же может устоять,
     как некая античная колонна).
     И с этой точки зренья ни на пядь
     не сдвинете шотландского барона.
     Твоим шотландцам было не понять,
     чем койка отличается от трона.
     В своем столетьи белая ворона,
     для современников была ты блядь.
     VI
     Я вас любил. Любовь еще (возможно,
     что просто боль) сверлит мои мозги,
     Все разлетелось к черту, на куски.
     Я застрелиться пробовал, но сложно
     с оружием. И далее, виски:
     в который вдарить? Портила не дрожь, но
     задумчивость. Черт! все не по-людски!
     Я Вас любил так сильно, безнадежно,
     как дай Вам бог другими -- -- -- но не даст!
     Он, будучи на многое горазд,
     не сотворит -- по Пармениду -- дважды
     сей жар в груди, ширококостный хруст,
     чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
     коснуться -- "бюст" зачеркиваю -- уст!
     VII
     Париж не изменился. Плас де Вож
     по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
     Река не потекла еще обратно.
     Бульвар Распай по-прежнему пригож.
     Из нового -- концерты за бесплатно
     и башня, чтоб почувствовать -- ты вошь.
     Есть многие, с кем свидеться приятно,
     но первым прокричавши "как живешь?"
     В Париже, ночью, в ресторане... Шик
     подобной фразы -- праздник носоглотки.
     И входит айне кляйне нахт мужик,
     внося мордоворот в косоворотке.
     Кафе. Бульвар. Подруга на плече.
     Луна, что твой генсек в параличе.
     VIII
     На склоне лет, в стране за океаном
     (открытой, как я думаю, при Вас),
     деля помятый свой иконостас
     меж печкой и продавленным диваном,
     я думаю, сведи удача нас,
     понадобились вряд ли бы слова нам:
     ты просто бы звала меня Иваном,
     и я бы отвечал тебе "Alas".
     Шотландия нам стлала бы матрас.
     Я б гордым показал тебя славянам.
     В порт Глазго, караван за караваном,
     пошли бы лапти, пряники, атлас.
     Мы встретили бы вместе смертный час.
     Топор бы оказался деревянным.
     IX
     Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг
     сражения. "Ты кто такой?" -- "А сам ты?"
     "Я кто такой?" -- "Да, ты". -- "Мы протестанты".
     "А мы -- католики". -- "Ах, вот как!" Хряск!
     Потом везде валяются останки.
     Шум нескончаемых вороньих дрязг.
     Потом -- зима, узорчатые санки,
     примерка шали: "Где это -- Дамаск?"
     "Там, где самец-павлин прекрасней самки".
     "Но даже там он не проходит в дамки"
     (за шашками -- передохнув от ласк).
     Ночь в небольшом по-голливудски замке.
     Опять равнина. Полночь. Входят двое.
     И все сливается в их волчьем вое.
     X
     Осенний вечер. Якобы с Каменой.
     Увы, не поднимающей чела.
     Не в первый раз. В такие вечера
     всЈ в радость, даже хор краснознаменный.
     Сегодня, превращаясь во вчера,
     себя не утруждает переменой
     пера, бумаги, жижицы пельменной,
     изделия хромого бочара
     из Гамбурга. К подержанным вещам,
     имеющим царапины и пятна,
     у времени чуть больше, вероятно,
     доверия, чем к свежим овощам.
     Смерть, скрипнув дверью, станет на паркете
     в посадском, молью траченом жакете.
     XI
     Лязг ножниц, ощущение озноба.
     Рок, жадный до каракуля с овцы,
     что брачные, что царские венцы
     снимает с нас. И головы особо.
     Прощай, юнцы, их гордые отцы,
     разводы, клятвы верности до гроба.
     Мозг чувствует, как башня небоскреба,
     в которой не общаются жильцы.
     Так пьянствуют в Сиаме близнецы,
     где пьет один, забуревают -- оба.
     Никто не прокричал тебе "Атас!"
     И ты не знала "я одна, а вас...",
     глуша латынью потолок и Бога,
     увы, Мари, как выговорить "много".
     XII
     Что делает Историю? -- Тела.
     Искусство? -- Обезглавленное тело.
     Взять Шиллера: Истории влетело
     от Шиллера. Мари, ты не ждала,
     что немец, закусивши удила,
     поднимет старое, по сути, дело:
     ему-то вообще какое дело,
     кому дала ты или не дала?
     Но, может, как любая немчура,
     наш Фридрих сам страшился топора.
     А во-вторых, скажу тебе, на свете
     ничем (вообрази это), опричь
     Искусства, твои стати не постичь.
     Историю отдай Елизавете.
     XIII
     Баран трясет кудряшками (они же
     -- руно), вдыхая запахи травы.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]

/ Полные произведения / Бродский И.А. / Стихотворения


Смотрите также по произведению "Стихотворения":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis