Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар

Дар [9/26]

  Скачать полное произведение

    среди пути. Бывали и миражи, причем природа, эта дивная обманщица, доходила
    до сущих чудес: видения воды стояли столь ясные, что в них отражались
    соседние, <i>настоящие</i> скалы!
     Далее шли тихие гобийские пески, проходил бархан за барханом, как
    волны, открывая короткие охряные горизонты, и только слышалось среди
    бархатного воздуха тяжелое, учащенное дыхание верблюдов да шорох их широких
    лап. То поднимаясь на гребень барханов, то погружаясь, шел караван, и к
    вечеру тень его принимала огромные размеры. Пятикаратный алмаз Венеры на
    западе исчезал вместе с вечерней зарей, которая всг искажала бланжевым,
    оранжевым, фиолетовым светом. И отец любил рассказывать, как однажды на
    таком закате, в 1893 году, в мертвом сердце Гобийской пустыни он повстречал,
    -- сначала приняв их за призраки, занесенные игрою лучей, -- двух
    велосипедистов в китайских сандалиях и круглых фетрах, американцев
    Сахтлебена и Аллена, невозмутимо совершавших спортивную поездку через всю
    Азию в Пекин.
     Весна ждала нас в горах Нань-Шаня. Всг предвещало ее: журчание воды в
    ручейках, далекий гром реки, свист пищух, живущих в норках на скользком,
    мокром косогоре, и прелестное пение местного жаворонка, и "масса звуков,
    происхождение которых трудно себе объяснить" (фраза из записок друга моего
    отца, Григория Ефимовича Грум-Гржимайло, запомнившаяся мне навеки, полная
    удивительной музыки правды, именно потому, что это говорит не невежда-поэт,
    а гениальный естествоиспытатель). На южных склонах уже попадалась первая
    интересная бабочка -- потанинская разновидность бутлеровой белянки, -- а в
    долине, куда мы спустились ключевым логом, мы застали уже настоящее лето.
    Все склоны были затканы анемонами, примулой. Газель Пржевальского и фазан
    Штрауха соблазняли стрелков. И какие бывали рассветы! Только в Китае ранний
    туман так обаятелен, всг дрожит, -- фантастические очерки фанз, светающие
    скалы... Точно в пучину, уходит река во мглу предутренних сумерек, которые
    еще держатся в ущельях; а повыше, вдоль бегущей воды, всг играет, всг мреет,
    и уже проснулось на ивах у мельницы целое общество голубых сорок.
     В сопровождении человек пятнадцати пеших китайских солдат, вооруженных
    алебардами и несущих громадные, дурацки-яркие знамена, мы пересекли
    множество раз хребет по перевалам. Несмотря на середину лета, там ночью
    стоят такие морозы, что утром цветы подернуты инеем и становятся столь
    хрупкими, что ломаются под ногами с неожиданным, нежным звоном, а через два
    часа, лишь только обогреет солнце, вновь сияет, вновь дышит смолою и медом
    замечательная альпийская флора. Лепясь по крутоярам, продвигались мы под
    жаркой синевой; прыскали из-под ног кузнечики, собаки бежали, высунув языки,
    ища защиты от зноя в короткой тени, бросаемой лошадьми. Вода в колодцах
    пахла порохом. Деревья казались ботаническим бредом: белая с алебастровыми
    ягодами рябина или береза с красной корой!
     Поставя ногу на обломок скалы и слегка опираясь на древко сетки, отец
    смотрит с высокого отрога, с гольцев Танегмы, на озеро Куку-Нор, -- огромную
    площадь темно-синей воды. Там, внизу, в золотистых степях, проносится косяк
    киангов, а по скалам мелькает тень орла; наверху же -- совершенный покой,
    тишина, прозрачность... и снова я спрашиваю себя, о чем думает отец, когда
    не занят охотой, а вот так, замерев, стоит... появляясь как бы на гребне
    моего воспоминания, муча меня, восхищая меня -- до боли, до какого-то
    безумия умиления, зависти и любви, раздражая мне душу своим неуязвимым
    одиночеством.
     Поднимаясь бывало по Желтой реке и ее притокам, роскошным сентябрьским
    утром, в прибрежных лощинах, в зарослях лилий, я с ним ловил кавалера
    Эльвеза, -- черное чудо, с хвостами в виде копыт. Перед сном, в ненастные
    вечера, он читал Горация, Монтэня, Пушкина, -- три книги, взятых с собой.
    Как то зимой, переходя по льду через реку, я издали приметил расположенную
    поперек нее шеренгу темных предметов, большие рога двадцати диких яков,
    застигнутых при переправе внезапно образовавшимся льдом; сквозь его толстый
    хрусталь было ясно видно оцепенение тел в плывущей позе; поднявшиеся надо
    льдом прекрасные головы казались бы живыми, если бы уже птицы не выклевали
    им глаз; и почему-то я вспомнил о тиране Шеусине, который вскрывал из
    любопытства беременных, а однажды, увидав как в холодное утро носильщики
    переходят вброд ручей, приказал отрезать им голени, чтобы посмотреть, в
    каком состоянии находится мозг в костях.
     В Чанге, во время пожара (горел лес, заготовленный для постройки
    католической миссии), я видел, как пожилой китаец на безопасном от огня
    расстоянии, деловито, прилежно, без устали, обливал водой <i>отблеск</i> пламени на
    стенах своего жилища; убедившись в невозможности доказать ему, что дом его
    не горит, мы предоставили его этому бесплодному занятию.
     Нередко приходилось идти напролом, не слушая китайских застращиваний и
    запрещений: умение метко стрелять -- лучший паспорт. В Татцьен-лу по кривым
    и узким улицам бродили бритоголовые ламы, распространяя слух, что ловлю
    детей, дабы из глаз их варить зелье для утробы моего кодака. Там, на склонах
    снеговых гор, залитых пышной розовой пеной громадных рододендронов (их ветки
    служили нам по ночам для костра), я в мае разыскал темно-сизую, в оранжевых
    пятнах, ларву императорского аполлона и его куколку, шелковинкой
    прицепленную к исподу камня. В тот же день, помнится, был убит белый
    тибетский медведь и открыта новая змея, питающаяся мышами, причем та мышь,
    которую я извлек из ее брюха, тоже оказалась неописанным видом. От
    рододендронов и от увешанных узорным лишаем сосен тянуло дурманом смолы.
    Невдалеке от меня какие-то знахари с опасливым и хитрым видом конкурентов
    собирали для своих корыстных нужд китайский ревень, корень которого
    необыкновенно напоминает гусеницу, вплоть до ее ножек и дыхалец, -- а я,
    между тем, переворачивая каменья, любовался гусеницей неизвестной ночницы,
    являющейся уже не в идее, а с полной конкретностью копией этого корня, так
    что было несовсем ясно, кто кому подражает -- и зачем.
     Все врут в Тибете: дьявольски трудно было добиться точных названий мест
    и указания правильных дорог; невольно и я их обманывал: не умея отличить
    светловолосого европейца от седого, они меня, молодого человека с
    выгоревшими от солнца волосами, принимали за глубокого старика. Всюду на
    гранитных глыбах можно было прочесть "мистическую формулу", -- шаманский
    набор слов, который иные поэтические путники "красиво" толкуют, как: о,
    жемчужина в лотосе, о! Ко мне высылались из Лхассы какие-то чиновники,
    заклинавшие меня о чем-то, грозившие чем-то, -- я на них мало обращал
    внимания; впрочем, помню одного дурака, особенно надоедливого, в желтом
    шелку, под красным зонтиком; он сидел верхом на муле, природная унылость
    которого усугублялась присутствием крупных ледяных сосулек под глазами,
    образовавшихся из замерзших слез.
     Я видел с большой высоты темную болотную котловину, всю дрожащую от
    игры бесчисленных родников, что напоминало ночной небосклон с рассыпанными
    по нему звездами, -- да так и называлась она: Звездная Степь. Перевалы
    поднимались за облака, переходы были тяжелые. Мы раны вьючных животных
    смазывали смесью йодоформа и вазелина. Случалось, проночевав в совершенно
    пустынном месте, вдруг утром видим: широким кольцом вокруг нас выросли за
    ночь, как черные грибы, юрты разбойников, -- очень скоро, однако,
    исчезавшие.
     Исследовав тибетские нагорья, я пошел на Лоб-Нор, чтобы уже оттуда
    возвратиться в Россию. Тарым, одолеваемый пустыней, изнемогая, из самых
    последних вод образует обширное тростниковое болото, нынешний
    Кара-Кошук-Куль, Лоб-Нор Пржевальского, -- и Лоб-Нор ханских времен, -- что
    бы ни говорил Ритгофен. Оно окаймлено солончаками, но вода солена только у
    самых берегов, -- да и не рос бы камыш вокруг соленого озера. Как-то,
    весной, я в пять дней объехал его. Там, в трехсаженных тростниках, мне
    удалось открыть замечательную полуводяную бабочку с первобытной системой
    жилок. Кочковатый солончак был усеян раковинами моллюсков. Вечерами, при
    полном безмолвии, доносились стройные мелодичные звуки лебяжьего полета;
    желтизна камыша особенно отчетливо выделяла матовую белизну птиц. В сих
    местах в 1862-ом году полгода прожило человек шестьдесят староверов с женами
    и детьми, после чего ушли в Турфан, а куда девались затем -- неизвестно.
     Далее -- пустыня Лоб: каменистая равнина, ярусы глинистых обрывов,
    стеклянисто-соленые лужи; белое пятнышко в сером воздухе: одинокая пьерида
    Роборовского, уносимая ветром. В этой пустыне сохранились следы древней
    дороги, по которой за шесть веков до меня проходил Марко Поло: указатели ее,
    сложенные из камней. Как в тибетском ущелье я слышал интересный гул вроде
    барабанного боя, пугавший наших первых пилигримов, так и в пустыне, во время
    песчаных бурь, я видел и слышал то же, что Марко Поло: "шопот духов,
    отзывающих в сторону" и среди странного мерцания воздуха без конца
    проходящие навстречу вихри, караваны и войска призраков, тысячи призрачных
    лиц, как-то бесплотно прущих на тебя, насквозь тебя, и вдруг рассеивающихся.
    В двадцатых годах 14-го века, когда великий землепроходец умирал, его
    друзья, собравшись у его ложа, умоляли его отказаться от того, что казалось
    им невероятным в его книге -- сбавить ее чудеса путем разумных выпусков; он
    же ответствовал, что не поведал и половины виденного на самом деле.
     Всг это волшебно держалось, полное красок и воздуха, с живым движением
    вблизи и убедительной далью; затем, как дым от дуновения, оно поддалось
    куда-то и расплылось, -- и опять Федор Константинович увидел мертвые и
    невозможные тюльпаны обоев, рыхлый холмик окурков в пепельнице, отражение
    лампы в черном оконном стекле. Он распахнул окно. Исписанные листы на столе
    вздрогнули, один завернулся, другой плавно скользнул на пол. В комнате сразу
    стало сыро и холодно. Внизу, по пустой, темной улице, медленно проехал
    автомобиль, -- и странно, почему-то как раз эта медленность напомнила Федору
    Константиновичу множество мелких неприятных вещей, -- только-что минувший
    день, пропущенный урок, -- и когда он представил себе, что утром придется
    звонить обманутому старику, у него сразу стеснилось сердце каким-то
    отвратительным унынием. Но лишь снова он окно затворил, и, уже ощущая
    пустоту между согнутыми пальцами, повернулся к терпеливо ожидавшей лампе, к
    рассыпанным черновикам, к еще теплому перу, незаметно скользнувшему в руку
    (объяснив пустоту и ее восполнив), он сразу попал опять в тот мир, который
    был столь же ему свойственен, как снег -- беляку, как вода -- Офелии.
     Он помнил с живостью невероятной, словно сохранил тот солнечный день в
    бархатном футляре, последнее возвращение отца, в июле 1912 года. Елизавета
    Павловна уже давно поехала встречать мужа за десять верст на станцию: она
    всегда встречала его одна, и всегда случалось так, что никто толком не знал,
    с какой стороны они вернутся, справа ли или слева от дома, так как дорог
    было две, одна -- подлиннее и поглаже, -- по шоссе и через село, другая --
    покороче и поухабистей -- через Песчанку. Федор на всякий случай надел
    галифе и приказал оседлать лошадь, -- но всг равно не мог решиться выехать
    отцу навстречу, боясь его пропустить. Он тщетно старался справиться с
    раздувшимся, преувеличенным временем. Редкая бабочка, на днях пойманная
    среди гонобобля торфяного болота, еще не высохла на расправилке: он всг
    трогал кончиком булавки ее брюшко, -- увы, оно было еще мягкое, значит,
    нельзя было снять бумажных полос, сплошь закрывающих крылья, которые ему так
    хотелось показать отцу в полной их красоте. Он слонялся по усадьбе в
    каком-то тяжелом болезненном волнении, завидуя тому, как другие переживают
    эти крупные, пустые минуты. С речки доносились отчаянно-страстные вопли
    купавшихся деревенских ребят, и этот гомон, всегда игравший в глубине
    летнего дня, теперь звучал вроде дальних оваций. Таня восторженно и мощно
    качалась на качелях в саду, стоя на доске; по летящей белой юбке так мчалась
    фиолетовая тень листвы, что рябило в глазах, блузка сзади то отставала, то
    прилипала к спине, обозначая впадину между сведенных лопаток, один
    фокс-терьер лаял снизу на нее, другой гонялся за трясогузкой, радостно
    скрипели канаты, и казалось, что Таня взмывает так, чтобы увидеть за
    деревьями дорогу. Француженка под муаровым зонтиком, с давно неслыханной
    любезностью делилась своими опасениями (поезд опоздает часа на два, а то и
    совсем не придет) с Браунингом, которого ненавидела, а тот бил себя стэком
    по краге -- он не был полиглотом. Ивонна Ивановна выходила то на одну, то на
    другую веранду с тем недовольным выражением на маленьком лице, которое у нее
    всегда появлялось при радостных событиях. Около служб было особое оживление:
    качали воду, кололи дрова, огородник нес в двух продолговатых, запачканных
    красным, корзинах землянику. Жаксыбай, пожилой киргиз, коренастый,
    толстолицый, со сложными морщинами у глаз, спасший в 92-ом году Константину
    Кирилловичу жизнь (застрелил навалившуюся на него медведицу) и живший теперь
    на покое, больной грыжей, в лешинском доме, надел свой синий бешмет с
    карманами в виде полумесяцев, лакированные сапоги, красную в блестках
    тюбетейку, подпоясался шелковым кушаком с кисточками, уселся у кухонного
    крыльца и долго уже так сидел на угреве, с горящей на груди серебряной
    цепочкой часов, в тихом и праздничном ожидании.
     Вдруг, тяжело взбегая по закругленной тропе, ведущей вниз, к речке, из
    теневой глубины появился с диким блеском в глазах, с уже кричавшим, но еще
    беззвучным ртом, старый, в седых подусниках, слуга Казимир: прибежал с
    вестью, что из-за ближней излучины, с моста, послышался топот (быстрая
    деревянная дробь копыт, сразу осекавшаяся), -- залог того, что сейчас
    промчится коляска мягкой дорогой вдоль парка. Федор бросился к ней -- между
    стволами, по мху и чернике -- а там, за крайней тропинкой, уже неслись,
    скользя над уровнем низеньких елок, со стремительностью некоего видения,
    голова кучера и его васильковые рукава. Он кинулся назад, -- и в саду
    содрогались покинутые качели, а у подъезда стояла порожняя коляска со смятым
    пледом, поднималась по ступеням мать, волоча за собой дымчатый шарф, -- и
    Таня висела на шее у отца, который, свободной рукой вынув часы, смотрел на
    них, ибо всегда любил знать, за сколько минут доехал от станции до дому.
     В следующем году, занятый научными трудами, он никуда не ездил, а уже
    весною 1914 года начал подготовлять новую экспедицию в Тибет, вместе с
    орнитологом Петровым и английским ботаником Россом. Внезапно война с немцами
    оборвала всг это.
     Войну он воспринял, как досадную помеху, становившуюся со временем всг
    досаднее. Родня была почему-то уверена, что Константин Кириллович тотчас
    отправится добровольцем, во главе дружины: его почитали чудаком, но чудаком
    мужественным. На самом же деле, Константин Кириллович, который вступил в
    свой шестой десяток всг с тем же запасом здоровья, легкости, свежести,
    неразменных сил -- и, пожалуй, еще охотнее, чем прежде, готов был одолевать
    горы, тангутов, непогоду и тысячу других опасностей, не снившихся домоседам,
    -- теперь не только засел дома, но старался не замечать войны, а если и
    говорил о ней, то лишь со злобным презрением. "Мой отец, -- писал Федор
    Константинович, вспоминая то время, -- не только многому меня научил, но еще
    поставил самую мою мысль по правилам своей школы, как ставится голос или
    рука. Таким образом, к жестокости войны я был довольно равнодушен; я
    допускал даже, что можно находить известную прелесть в меткости выстрела, в
    опасности разведки, в тонкости маневра; но этими маленькими удовольствиями
    (к тому же лучше представленными в других специальных отраслях спорта, как
    то: охота на тигра, игра в крестики, профессиональный бокс) ничуть не
    искупался оттенок мрачного идиотизма, присущий всякой войне".
     Между тем, несмотря на "непатриотическую позицию Кости", как выражалась
    тетя Ксения (прочно и умело, через "большие связи", укрывшая мужа-офицера в
    тыловую тень), суетность войны проникала в дом. Елизавету Павловну втянули в
    лазаретную работу, причем это освещалось так, что она, дескать, своей
    энергией возмещает праздность мужа, "больше занятого азиатскими козявками,
    чем славой русского оружия", как и было указано, между прочим, в одной
    бодрой газете. Завертелись грамофонные пластинки с романсом "Чайка",
    переодетым в защитную форму (...Вот прапорщик юный со взводом пехоты...);
    появились в доме какие-то сестрички с кудряшками из-под косынки, ловко
    стучавшие папироской о портсигар, прежде чем закурить; бежал на фронт сын
    швейцара, ровесник Федора, и Константина Кирилловича просили содействовать
    его возвращению; Таня хаживала в материнский лазарет учить русской грамоте
    мирного восточного бородача, которому резали ногу всг выше и выше, обгоняя
    гангрену; Ивонна Ивановна вязала напульсники; по праздникам артист Феона
    развлекал солдат фарсовыми песенками; на любительских спектаклях играли
    "Вова приспособился"; в журналах печатались стишки, посвященные войне:
     Теперь ты бич судьбы над родиною милой,
     Но светлой радостью заблещет русский взор,
     Когда постигнет он германского Аттилы
     Бесстрастным временем отмеченный позор!
     Весной 1915-го года, вместо того, чтобы собраться в Лешино, что всегда
    казалось столь же естественным и незыблемым, как чередование месяцев в
    календаре, поехали на лето в крымское имение -- на берегу моря, между Ялтой
    и Алупкой. На покатых полянках райски-зеленого сада Федор, страдальчески
    скалясь (тряслись от счастья руки), ловил южных бабочек; но не там, среди
    миртов, мушмулы и магнолий, а гораздо выше, в горах, между скал Ай-Петри и
    на волнистой Яйле, водились настоящие крымские редкости: не раз за это лето
    с ним поднимался боровыми тропками отец, чтобы с улыбкой снисхождения к
    европейскому пустяку показывать ему сатира, недавно описанного Кузнецовым,
    перелетавшего с камня на камень у самого того места, где какой-то скверный
    смельчак на крутой скале вырезал свое имя. Одни эти прогулки и развлекали
    Константина Кирилловича. Он не то, чтоб был мрачен или раздражителен (эти
    ограниченные эпитеты не вязались с его духовной осанкой), а попросту
    выражаясь, он не находил себе места, -- и Елизавета Павловна, да и дети,
    отлично понимали, чего именно хотелось ему. Вдруг в августе, он ненадолго
    уехал, никто не знал, куда, кроме самых близких: поездку свою он так
    законспирировал, что ему мог бы позавидовать любой путешествующий террорист;
    было смешно и страшно представить себе, как всплеснуло бы ручками русское
    общественное мнение, если бы узналось, что в разгар войны Годунов-Чердынцев
    ездил в Женеву, на свидание с толстым, лысым, необыкновенно жовиальным
    немецким профессором (туда же прибыл и третий заговорщик, старик англичанин,
    в легоньких очках и просторном сером костюме), что сошлись они там в
    маленьком номере скромного отеля для ученого совещания и, столковавшись, о
    чем надобно было (речь шла о многотомном труде, упорно продолжавшем
    издаваться в Штуттгарте, при давнем участии иностранных специалистов по
    отдельным группам бабочек), мирно разъехались -- каждый во-свояси. Но эта
    поездка его не развеселила, напротив -- постоянная мечта, тяготевшая над
    ним, еще усилила свое тайное давление. Осенью вернулись в Петербург; он
    усиленно работал над пятым томом "Чешуекрылых Российской Империи", мало
    выходил, играл в шахматы -- более сердясь на промахи противника, чем на
    свои, -- с недавно овдовевшим ботаником Бергом: просматривал, усмехаясь,
    газеты; брал Таню к себе на колени, вдруг задумывался, и его рука на ее
    круглом плече задумывалась тоже. Как-то в ноябре ему подали за столом
    телеграмму, он распечатал ее, прочел про себя, перечел, судя по вторичному
    пробегу глаз, отложил, отпил портвейна из ковшика и невозмутимо продолжал
    разговор с бедным родственником, старичком с веснушками по всему черепу,
    приходившим обедать дважды в месяц и неизменно приносившим Тане тянучки.
    Когда гости ушли, он опустился в кресло, снял очки, провел ладонью сверху
    вниз по лицу и сообщил ровным голосом, что дядя Олег опасно ранен осколком
    гранаты в живот (работая под огнем на перевязочном пункте) -- и сразу в душе
    Федора выделился, краями разрывая душу, один из тех бесчисленных
    нарочито-глупых диалогов, которые братья еще так недавно вели за столом:
     Дядя Олег (заигрывающим тоном)
     А скажи-ка, Костя, не приходилось тебе видеть в урочище Ви птичку
    Зо-вас?
     Отец (сухо)
     Не приходилось.
     Дядя Олег (воодушевляясь)
     А не видывал ли ты, Костя, как муха Попова кусает лошадь Поповского?
     Отец (еще суше)
     Не видывал.
     Дядя Олег (в полном экстазе)
     А не случалось тебе, например, наблюдать диагональное передвижение
    энтоптических стаек?
     Отец (в упор глядя на него)
     Случалось.
     В ту же ночь он поехал за ним в Галицию, необыкновенно скоро и удобно
    привез, добыл лучших из лучших врачей, Гершензона, Ежова,
    Миллер-Мельницкого, сам присутствовал на двух длительных операциях... К
    Рождеству брат был здоров. И затем что-то вдруг изменилось в настроении
    Константина Кирилловича: ожили и подобрели глаза, послышалось вновь
    музыкальное мурлыкание, которое он на ходу издавал, будучи чем-нибудь
    особенно доволен, куда-то он ездил, прибывали и отбывали какие-то ящики, а в
    доме, вокруг таинственной веселости хозяина чувствовалось наростание
    смутного, выжидательного недоумения, -- и однажды Федор, случайно проходя по
    золотистой, залитой весенним солнцем, зале, вдруг заметил, как содрогнулась,
    но не сразу поддалась латуневая ручка белой двери, ведущей в отцовский
    кабинет, словно кто-то ее снутри вяло теребил, не отворяя; но вот она тихо
    раскрылась, вышла мать с рассеянно кроткой улыбкой на заплаканном лице,
    странно махнула рукой, проходя мимо Федора... Он постучался к отцу и вошел в
    кабинет. "Что тебе?" -- спросил Константин Кириллович, не оглядываясь,
    продолжая писать. "Возьми меня с собой", -- сказал Федор.
     То, что Константин Кириллович, в тревожнейшее время, когда крошились
    границы России и разъедалась ее внутренняя плоть, вдруг собрался покинуть
    семью года на два ради далекой научной экспедиции, большинству показалось
    дикой прихотью, чудовищной беззаботностью. Поговаривали даже о том, что
    правительство "не допустит закупок", что не будет у безумца ни спутников, ни
    вьючного скота. Но уже в Туркестане запашок эпохи почти не чувствовался:
    волостными управителями устраиваемый <i>той</i>, на который являлись гости с
    подарками в пользу войны (немного позже вспыхнуло восстание среди киргизов и
    казаков в связи с призывом на военные работы), был едва ли не единственным
    ее напоминанием. Перед самым отбытием, в июне 1916-го года,
    Годунов-Чердынцев приехал в Лешино проститься с семьей. До крайней минуты
    Федору мечталось, что отец всг-таки возьмет его с собой, -- некогда говорил,
    что так сделает, как только сыну исполнится пятнадцать. "В другое время взял
    бы", -- сказал он теперь, -- точно забыв, что для него-то время было всегда
    <i>другим</i>.
     Само по себе это последнее прощание ничем не отличалось от предыдущих.
    После стройной, выработанной семейным обычаем, череды объятий, родители,
    надев одинаковые желтые очки с замшевыми шорами, уселись в красный открытый
    автомобиль: кругом стояли слуги; старик сторож, опираясь на дубинку,
    держался поодаль, у расщепленного молнией тополя; маленький толстый шофер с
    рыжим затылком и топазом на пухлой белой руке, весь круглый, в вельветиновой
    ливрее и оранжевых крагах, страшно напрягаясь, дернул, дернул и завел машину
    (отец и мать, сидя, задрожали), быстро сел за руль, переставил на нем
    рычажок, натянул перчатки с раструбами, оглянулся. Константин Кириллович ему
    задумчиво кивнул, автомобиль тронулся, захлебнулся лаем фокс, дико извиваясь
    у Тани на руках, переворачиваясь на спину, перегибая голову через ее плечо;
    красный кузов исчез за поворотом, и уже из-за глок донесся на восходящем
    взвое резкий перебор скоростей, и затем -- облегченно удалявшийся рокот; всг
    стихло, но через четверть минуты, с села за рекой, опять послышался
    победоносный гром мотора, постепенно смолкавший -- навсегда. Ивонна
    Ивановна, обливаясь слезами, пошла за молоком для кота. Таня, притворно
    напевая, вернулась в прохладный, звонко-пустой дом. Тень Жаксыбая, умершего
    прошлой осенью, скользнула прочь с завалинки, обратно в свой тихий,
    нарядный, розами и баранами богатый, рай.
     Федор пошел через парк, отворил запевшую калитку, пересек дорогу, где
    виднелись только что выдавленные следы толстых шин. Плавно поднялась с земли
    и описала широкий круг знакомая черно-белая красавица, тоже участвуя в
    проводах. Он завернул в лес и тенистой дорогой, где в поперечных лучах
    висели <i>на трепете</i> золотые мухи, дошел до любимой лужайки, -- кочковатой,
    цветущей, влажно сверкающей на жарком солнце. Божественный смысл этой
    лужайки выражался в ее бабочках. Всякий нашел бы тут что-нибудь. Дачник бы
    отдохнул на пеньке. Прищурился бы живописец. Но несколько глубже проникала в
    ее истину знанием умноженная любовь: отверстые зеницы.
     Свежие, от свежести кажущиеся смеющимися, почти апельсиновые селены с
    изумительной тихостью плыли на вытянутых крыльях, редко-редко вспыхивая, как
    плавником -- золотая рыбка. Уже несколько потрепанный, без одной шпоры, но
    еще мощный махаон, хлопая доспехами, опустился на ромашку, снялся, словно
    пятясь, а цветок, покинутый им, выпрямился и закачался. Лениво летали
    боярышницы, иная закапанная кукольной кровкой (пятна коей на белых стенах
    городов предсказывали нашим предкам гибель Трои, мор, трус). Подпрыгивающим
    валким аллюром первые шоколадные гиперанты уже порхали над травой; из нее
    вылетали, тотчас падая вновь, бледные моли. На скабиозе, в компании с
    мошкой, поместилась красно-синяя, с синими сяжками, цыганка, похожая на
    ряженого жука. Торопливо покинув лужайку и сев на лист ольхи, капустная
    самка странным задратием брюшка и плоским положением крыльев (чем-то
    напоминавшим приложенные уши) дала знать своему потертому преследователю,
    что она уже оплодотворена. Два медных с лиловинкой мотылька (их-то самки еще
    не вылупились) встретились на молниеносном лету, взвились, вертясь друг
    вокруг друга, бешено дерясь, поднимаясь всг выше и выше, -- и вдруг
    стрельнули врозь, обратно к цветам. Лазоревый амандус мимолетом пристал к
    пчелке. Смуглая фрея мелькнула среди селен. Маленький бражник с телом шмеля
    и стеклянистыми, невидимыми от быстроты биения, крыльцами, с воздуха попытал
    длинным хоботком цветок, кинулся к другому, к третьему. Всю эту обаятельную
    жизнь, по сегодняшнему сочетанию которой можно было безошибочно определить и
    возраст лета (с точностью чуть ли не до одного дня), и географическое
    положение местности, и растительный состав лужайки, всг это живое, истинное,
    бесконечно милое, Федор воспринял как бы мгновенно, одним привычным,
    глубоким взглядом. Вдруг он приложил кулак к березовому стволу и, к нему
    наклонясь, разрыдался.
     Хотя отец фольклора не долюбливал, он бывало приводил одну
    замечательную киргизскую сказку. Единственный сын великого хана,
    заблудившись во время охоты (чем начинаются лучшие сказки и кончаются лучшие
    жизни), заприметил между деревьями какое-то сверкание. Приблизившись, он
    увидел, что это собирает хворост девушка в платье из рыбьей чешуи; однако не
    мог решить, что именно сверкало так, лицо ее или одежда. Пойдя с ней к ее
    старухе матери, царевич предложил дать в калым кусок золота с конскую
    голову. "Нет, -- сказала невеста, -- а вот возьми этот мешочек -- он,
    видишь, едва больше наперстка, да и наполни его". Царевич, рассмеявшись ("И
    одна, -- говорит, -- не войдет), бросил туда монету, бросил другую, третью,
    а там и все бывшие при нем. Весьма озадаченный, пошел он к своему отцу. Все
    сокровища собрав, всг в мешочек побросав, хан опустошил казну, ухо приложил
    ко дну, накидал еще вдвойне, -- только звякает на дне. Призвали старуху:
    "Это, -- говорит, -- человеческий глаз, хотящий вместить всг на свете", --
    взяла щепотку земли да и разом мешочек наполнила.
     Последнее достоверное сведение о моем отце (не считая его собственных
    писем) я отыскал в заметках французского миссионера (и ученого ботаника)
    Баро, случайно встретившего его в горах Тибета (летом 1917 года) около
    деревни Чэту. "Я с удивлением увидел, -- пишет Баро ("Exploration
    catholique", за 1923 год) -- пасущуюся среди горного луга белую лошадь под
    седлом, а затем появился, спускаясь со скал, человек в европейском платье,
    приветствовавший меня по-французски и оказавшийся знаменитым русским
    путешественником Годуновым. Я не видал европейца уже свыше восьми лет. Мы
    провели несколько прелестных минут, на мураве, в тени скалы, обсуждая
    номенклатурную тонкость в связи с научным названием крохотного голубого
    ириса, росшего по соседству. После чего, дружески простившись, мы разошлись,
    он -- к своим спутникам, звавшим его из ущелья, я -- к отцу Мартэну,
    умиравшему в дальней харчевне".


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар


Смотрите также по произведению "Дар":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis