Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар

Дар [14/26]

  Скачать полное произведение

    И главное, это никогда не кончится, потому что, если бы это кончилось, то
    нечего было бы есть, -- ведь мама ничего не может, -- она даже в кухарки не
    может пойти, потому что будет рыдать на чужой кухне и бить посуду, а гад
    умеет только прогорать, -- по-моему он уже прогорел, когда родился. Ты не
    знаешь, как я его ненавижу, этого хама, хама, хама...".
     "Так ты его съешь, -- сказал Федор Константинович. -- У меня тоже был
    довольно несимпатичный день. Хотел стихи для тебя, но они как-то еще не
    очистились".
     "Милый мой, радость моя, -- воскликнула она. -- Неужели это всг правда,
    -- этот забор и мутненькая звезда? Когда я была маленькой, я не любила
    рисовать ничего некончающегося, так что заборов не рисовала, ведь это на
    бумаге не кончается, нельзя себе представить кончающийся забор, -- а всегда
    что-нибудь завершенное, -- пирамиду, дом на горе".
     "А я любил больше всего горизонт и такие штрихи -- всг мельче и мельче:
    получалось солнце за морем. А самое большое детское мученье: неочиненный или
    сломанный цветной карандаш".
     "Но зато очиненные... Помнишь -- белый? Всегда самый длинный, -- не то,
    что красные и синие, -- оттого, что он мало работал, -- помнишь?".
     "Но как он хотел нравиться! Драма альбиноса. L'inutile beaute'.
    Положим, он у меня потом разошелся всласть. Именно потому, что рисовал
    невидимое. Можно было массу вообразить. Вообще -- неограниченные
    возможности. Только без ангелов, -- а если уж ангел, то с громадной грудной
    клеткой и с крыльями, как помесь райской птицы с кондором, и душу младую
    чтоб нес не в объятьях, а в когтях".
     "Да, я тоже думаю, что нельзя на этом кончить. Не представляю себе,
    чтобы мы могли не быть. Во всяком случае, мне бы не хотелось ни во что
    обращаться".
     "В рассеянный свет? Как ты насчет этого? Не очень, по моему? Я-то
    убежден, что нас ждут необыкновенные сюрпризы. Жаль, что нельзя себе
    представить то, что не с чем сравнить. Гений, это -- негр, который во сне
    видит снег. Знаешь, что больше всего поражало самых первых русских
    паломников, по пути через Европу?"
     "Музыка?"
     "Нет, -- городские фонтаны, мокрые статуи".
     "Мне иногда досадно, что ты не чувствуешь музыки. У моего отца был
    такой слух, что он, бывало, лежит на диване и напевает целую оперу, с начала
    до конца. Раз он так лежал, а в соседнюю комнату кто-то вошел и заговорил
    там с мамой, -- и он мне сказал: Этот голос принадлежит такому-то, двадцать
    лет тому назад я его видел в Карлсбаде, и он мне обещал когда-нибудь
    приехать. Вот какой был слух".
     "А я сегодня встретил Лишневского, и он мне рассказал про какого-то
    своего знакомого, который жаловался, что в Карлсбаде теперь совсем не то, --
    а раньше что было! пьешь воду, а рядом с тобой король Эдуард, прекрасный,
    видный мужчина... костюм из настоящего английского сукна... Ну что ты
    обиделась? В чем дело?"
     "Ах, всг равно. Некоторых вещей ты никогда не поймешь".
     "Перестань. Почему тут горячо, а тут холодно? Тебе холодно? Посмотри
    лучше, какая бабочка около фонаря".
     "Я уже давно ее вижу".
     "Хочешь, я тебе расскажу, почему бабочки летят на свет? Никто этого не
    знает".
     "А ты знаешь?"
     "Мне всегда кажется, что я вот-вот догадаюсь, если хорошенько подумаю.
    Мой отец говорил, что это больше всего похоже на потерю равновесия, как вот
    неопытного велосипедиста притягивает канава. Свет по сравнению с темнотой
    пустота. Как она вертится! Но тут еще что-то есть, -- вот-вот пойму".
     "Мне жалко, что ты так и не написал своей книги. Ах, у меня тысяча
    планов для тебя. Я так ясно чувствую, что ты когда-нибудь размахнешься.
    Напиши что-нибудь огромное, чтоб все ахнули".
     "Я напишу, -- сказал в шутку Федор Константинович, -- биографию
    Чернышевского".
     "Всг, что хочешь. Но чтобы это было совсем, совсем настоящее. Мне
    нечего тебе говорить, как я люблю твои стихи, но они всегда не совсем по
    твоему росту, все слова на номер меньше, чем твои настоящие слова".
     "Или роман. Это странно, я как будто помню свои будущие вещи, хотя даже
    не знаю, о чем будут они. Вспомню окончательно и напишу. Скажи-ка, между
    прочим, как ты в общем себе представляешь: мы всю жизнь будем встречаться
    так, рядком на скамейке?"
     "О нет, -- отвечала она певуче-мечтательным голосом. -- Зимой мы поедем
    на бал, а еще этим летом, когда у меня будет отпуск, я поеду на две недели к
    морю и пришлю тебе открытку с прибоем".
     "Я тоже поеду на две недели к морю".
     "Не думаю. И потом, не забудь, мы как-нибудь должны встретиться в
    Тиргартене, в розариуме, там где статуя принцессы с каменным веером".
     "Приятные перспективы", -- сказал Федор Константинович.
     А как-то через несколько дней ему под руку попался всг тот же шахматный
    журнальчик, он перелистал его, ища недостроенных мест, и, когда оказалось,
    что всг уже сделано, пробежал глазами отрывок в два столбца из юношеского
    дневника Чернышевского; пробежал, улыбнулся и стал сызнова читать с
    интересом. Забавно-обстоятельный слог, кропотливо вкрапленные наречия,
    страсть к точке с запятой, застревание мысли в предложении и неловкие
    попытки ее оттуда извлечь (причем она сразу застревала в другом месте, и
    автору приходилось опять возиться с занозой), долбящий, бубнящий звук слов,
    ходом коня передвигающийся смысл в мелочном толковании своих мельчайших
    действий, прилипчивая нелепость этих действий (словно у человека руки были в
    столярном клее, и обе были левые), серьезность, вялость, честность,
    бедность, -- всг это так понравилось Федору Константиновичу, его так
    поразило и развеселило допущение, что автор, с таким умственным и словесным
    стилем, мог как-либо повлиять на литературную судьбу России, что на другое
    же утро он выписал себе в государственной библиотеке полное собрание
    сочинений Чернышевского. По мере того, как он читал, удивление его росло, и
    в этом чувстве было своего рода блаженство.
     Когда, спустя неделю, он принял телефонное приглашение Александры
    Яковлевны ("Что это вас совсем не видать? Скажите, вы сегодня вечером
    свободны?"), то "8х8" с собой не захватил: в этом журнальчике уже была для
    него сентиментальная драгоценность, воспоминание встречи. В гостях у своих
    друзей он нашел инженера Керна и объемистого, с толстым старомодным лицом,
    очень гладкощекого и молчаливого господина, по фамилии Горяинова, который
    был известен тем, что, отлично пародируя (растягивал рот, причмокивал и
    говорил бабьим голосом) одного старого, несчастного журналиста со
    странностями и неважной репутацией, так свыкся с этим образом (тем
    отомстившим ему), что, не только так же растягивал к низу углы рта, когда
    изображал других своих знакомых, но даже сам, в нормальном разговоре начинал
    смахивать на него. Александр Яковлевич, осунувшийся и притихший после своей
    болезни, -- ценой этого потускнения выкупивший себе на время здоровье, --
    был в тот вечер как будто оживленнее, и даже появился знакомый тик; но уже
    призрак Яши не сидел в углу, не облокачивался сквозь мельницу книг.
     "Вы всг попрежнему довольны квартирой? -- спросила Александра
    Яковлевна. -- Ну, я очень рада. Не ухаживаете за дочкой? Нет? Между прочим,
    я как-то вспоминала, что когда-то у меня были общие знакомые с Мерцем, --
    это был отличный человек, джентльмен во всех смыслах, -- но я думаю, что она
    не очень охотно признается в своем происхождении. Признается? Ну, не знаю.
    Думаю, что вы плохо разбираетесь в этом".
     "Барышня, во всяком случае, с характером, -- сказал инженер Керн. -- Я
    раз видел ее на заседании бального комитета. Ей было всг не по носу".
     "А нос какой?" -- спросила Александра Яковлевна.
     "Знаете, я, по правде сказать, не очень ее разглядывал, ведь в конце
    концев все барышни метят в красавицы. Не будем злы".
     Горяинов, тот молчал, держа руки сцепленными на животе, и только
    изредка странно поднимал мясистый подбородок и тонко откашливался, точно
    кого-то призывал. "Покорно благодарю", -- говорил он с поклоном, когда ему
    предлагали варенья или еще стакан чаю, а если он что-нибудь хотел поведать
    соседу, то придвигал голову как-то боком, не обращая к нему лица, и, поведав
    или спросив, медленно опять отодвигался. В разговоре с ним бывали странные
    провалы, оттого что он ничем не поддерживал вашу фразу и не смотрел на вас,
    а блуждал по комнате карим взглядом небольших слоновьих глаз и вдруг
    судорожно прочищал горло. Когда он говорил о себе, то всегда в
    мрачно-юмористическом духе. Весь его облик вызывал почему-то такие
    ассоциации, как, например: департамент, селянка, галоши, снег "Мира
    Искусства" идет за окном, столп, Столыпин, столоначальник.
     "Ну что, брат, -- неопределенно проговорил Чернышевский, подсев к
    Федору Константиновичу, -- что скажете хорошего? Выглядите вы неважно".
     "Помните, -- сказал Федор Константинович, -- как-то, года три тому
    назад, вы мне дали благой совет описать жизнь вашего знаменитого
    однофамильца?"
     "Абсолютно не помню", -- сказал Александр Яковлевич.
     "Жаль, -- потому что я теперь подумываю приняться за это".
     "Да ну? Вы это серьезно?"
     "Совершенно серьезно", -- сказал Федор Константинович.
     "А почему вам явилась такая дикая мысль? -- вмешалась Александра
    Яковлевна. -- Ну, написали бы, -- я не знаю, -- ну, жизнь Батюшкова или
    Дельвига, -- вообще, что-нибудь около Пушкина, -- но при чем тут
    Чернышевский?"
     "Упражнение в стрельбе", -- сказал Федор Константинович.
     "Ответ по меньшей мере загадочный", -- заметил инженер Керн и, блеснув
    голыми стеклами пенснэ, попытался раздавить орех в ладонях. Горяинов передал
    ему, таща их за ножку, щипцы.
     "Что ж, -- сказал Александр Яковлевич, выйдя из минутной задумчивости,
    -- мне это начинает нравиться. В наше страшное время, когда у нас попрана
    личность и удушена мысль, для писателя должно быть действительно большой
    радостью окунуться в светлую эпоху шестидесятых годов. Приветствую".
     "Да, но от него это так далеко! -- сказала Чернышевская. -- Нет
    преемственности, нет традиции. Откровенно говоря, мне самой было бы не очень
    интересно восстанавливать всг, что я чувствовала по этому поводу, когда была
    курсисткой".
     "Мой дядя, -- сказал Керн, щелкнув, -- был выгнан из гимназии за чтение
    "Что делать?"."
     "А вы как на это смотрите?" -- отнеслась Александра Яковлевна к
    Горяинову.
     Горяинов развел руками. "Не имею определенного мнения, -- сказал он
    тонким голосом, как будто кому-то подражая. -- Чернышевского не читал, а
    так, если подумать... Прескучная, прости Господи, фигура!".
     Александр Яковлевич слегка откинулся в креслах и, дергая лицом, мигая,
    то улыбаясь, то потухая опять, сказал так:
     "А вот я все-таки приветствую мысль Федора Константиновича. Конечно,
    многое нам теперь кажется и смешным и скучным. Но в этой эпохе есть нечто
    святое, нечто вечное. Утилитаризм, отрицание искусства и прочее, -- всг это
    лишь случайная оболочка, под которой нельзя не разглядеть основных черт:
    уважения ко всему роду человеческому, культа свободы, идеи равенства,
    равноправности. Это была эпоха великой эмансипации, крестьян -- от
    помещиков, гражданина -- от государства, женщины -- от семейной кабалы. И не
    забудьте, что не только тогда родились лучшие заветы русского
    освободительного движения, -- жажда знания, непреклонность духа, жертвенный
    героизм, -- но еще, именно в ту эпоху, так или иначе питаясь ею, развивались
    такие великаны, как Тургенев, Некрасов, Толстой, Достоевский. Уж я не говорю
    про то, что сам Николай Гаврилович был человек громадного, всестороннего
    ума, громадной творческой воли, и что ужасные мучения, которые он переносил
    ради идеи, ради человечества, ради России, с лихвой искупают некоторую
    черствость и прямолинейность его критических взглядов. Мало того, я
    утверждаю, что критик он был превосходный, -- вдумчивый, честный, смелый...
    Нет, нет, это прекрасно, -- непременно напишите!"
     Инженер Керн уже некоторое время как встал и расхаживал по комнате,
    качая головой и порываясь что-то сказать.
     "О чем речь? -- вдруг воскликнул он, взявшись за спинку стула. -- Кому
    интересно, что Чернышевский думал о Пушкине? Руссо был скверным ботаником, и
    я ни за что не стал бы лечиться у Чехова. Чернышевский был прежде всего
    ученый экономист, и как такового его надобно рассматривать, -- а при всем
    моем уважении к поэтическому таланту Федора Константиновича, я несколько
    сомневаюсь, сможет ли он оценить достоинства и недостатки "Комментариев к
    Миллю".
     "Ваше сравнение абсолютно неправильно, -- сказала Александра Яковлевна.
    -- Смешно! В медицине Чехов не оставил ни малейшего следа, музыкальные
    композиции Руссо -- только курьезы, а между тем никакая история русской
    литературы не может обойти Чернышевского. Но я другого не понимаю, -- быстро
    продолжала она, -- какой Федору Константиновичу интерес писать о людях и
    временах, которых он по всему своему складу бесконечно чужд? Я, конечно, не
    знаю, какой будет у него подход. Но если ему, скажем просто, хочется вывести
    на чистую воду прогрессивных критиков, то ему не стоит стараться: Волынский
    и Айхенвальд уже давно это сделали".
     "Ну, что ты, что ты, -- сказал Александр Яковлевич, -- das kommt nicht
    in Frage. Молодой писатель заинтересовался одной из важнейших эр русской
    истории и собирается написать художественную биографию одного из ее самых
    крупных деятелей. Я в этом ничего странного не вижу. С предметом
    ознакомиться не так трудно, книг он найдет более, чем достаточно, а
    остальное всг зависит от таланта. Ты говоришь -- подход, подход. Но, при
    талантливом подходе к данному предмету, сарказм, априори исключается, он ни
    при чем. Мне так кажется, по крайней мере".
     "А Кончеева как выбранили на прошлой неделе, -- читали?" -- спросил
    инженер Керн, и разговор принял другой оборот.
     На улице, когда Федор Константинович прощался с Горяиновым, тот
    задержал его руку в своей большой, мягкой руке и, прищурившись, сказал: "А
    шутник вы, доложу я вам, голубчик. Недавно скончался социал-демократ
    Беленький, -- вечный, так сказать, эмигрант: его выслали и царь и
    пролетариат, так что, когда он, бывало, предавался реминисценциям, то
    начинал так: У нас в Женеве... Может быть, о нем вы тоже напишете?"
     "Не понимаю? -- полувопросительно произнес Федор Константинович.
     "Да, но зато я отлично понял. Вы столько же собираетесь писать о
    Чернышевском, сколько я о Беленьком, но зато одурачили слушателей и заварили
    любопытный спор. Всего доброго, покойной ночи", -- и он ушел своей тихой,
    тяжелой походкой, опираясь на палку и слегка приподняв одно плечо.
     Для Федора Константиновича возобновился тот образ жизни, к которому он
    пристрастился, когда изучал деятельность отца. Это было одно из тех
    повторений, один из тех <i>голосов</i>, которыми, по всем правилам гармонии, судьба
    обогащает жизнь приметливого человека. Но теперь, наученный опытом, он в
    пользовании источниками не допускал прежней неряшливости и снабжал малейшую
    заметку точным ярлыком ее происхождения. Перед государственной библиотекой,
    около каменного бассейна, по газону среди маргариток разгуливали, гулюкая,
    голуби. Выписываемые книги приезжали в вагонетке по наклонным рельсам в
    глубине небольшого, как будто, помещения, где они ожидали выдачи, причем
    казалось, что там, на полках, лежит всего несколько томов, когда на самом
    деле там набирались тысячи. Федор Константинович обнимал свою порцию и,
    борясь с ее расскальзывающейся тяжестью, шел к остановке автобуса. С самого
    начала образ задуманной книги представлялся ему необыкновенно отчетливым по
    тону и очертанию, было такое чувство, что для каждой отыскиваемой мелочи уже
    уготовано место, и что самая работа по вылавливанию материалов уже окрашена
    в цвет будущей книги, как море бросает синий отсвет на рыболовную лодку, и
    как она сама отражается в воде вместе с отсветом. "Понимаешь, -- объяснял он
    Зине, -- я хочу это всг держать как бы на самом краю пародии. Знаешь эти
    идиотские "биографии романса", где Байрону преспокойно подсовывается сон,
    извлеченный из его же поэмы? А чтобы с другого края была пропасть
    серьезного, и вот пробираться по узкому хребту между своей правдой и
    карикатурой на нее. И главное, чтобы всг было одним безостановочным ходом
    мысли. Очистить мое яблоко одной полосой, не отнимая ножа".
     По мере изучения предмета, он убеждался, что, для полного насыщения им,
    необходимо поле деятельности расширить на два десятилетия в каждую сторону.
    Таким образом ему открылась забавная черта -- по существу пустяшная, но
    оказавшаяся ценным руководством: за пятьдесят лет прогрессивной критики, от
    Белинского до Михайловского, не было ни одного властителя дум, который не
    произдевался бы над поэзией Фета. А какими метафизическими монстрами
    оборачивались иной раз самые тверезые суждения этих материалистов о том или
    другом предмете, точно слово мстило им за пренебрежение к нему! Белинский,
    этот симпатичный неуч, любивший лилии и олеандры, украшавший свое окно
    кактусами (как Эмма Бовари), хранивший в коробке из-под Гегеля пятак,
    пробку, да пуговицу и умерший с речью к русскому народу, на окровавленных
    чахоткой устах, поражал воображение Федора Константиновича такими перлами
    дельной мысли, как, например: "В природе всг прекрасно, исключая только те
    уродливые явления, которые сама природа оставила незаконченными и спрятала
    во мраке земли и воды (моллюски, черви, инфузории и т. п.)", -- точно так
    же, как у Михайловского легко отыскивалась брюхом вверх плавающая метафора
    вроде следующих слов (о Достоевском): "...бился, как рыба об лед, попадая
    временами в унизительнейшие положения"; из-за этой <i>униженной рыбы</i> стоило
    продираться сквозь все писания "докладчика по делам сегодняшнего дня".
    Отсюда был прямой переход к современному боевому лексикону, к стилю Стеклова
    ("...разночинец, ютившийся в по'рах русской жизни... тараном своей мысли
    клеймил рутинные взгляды"), к слогу Ленина, употреблявшему слова "сей
    субъект" отнюдь не в юридическом смысле, а "сей джентльмен" отнюдь не
    применительно к англичанину, и достигший в полемическом пылу высшего предела
    смешного: "...здесь нет фигового листочка... и идеалист прямо протягивает
    руку агностику". Русская проза, какие преступления совершаются во имя твое!
    "Лица -- уродливые гротески, характеры -- китайские тени, происшествия --
    несбыточны и нелепы", писалось о Гоголе, и этому вполне соответствовало
    мнение Скабичевского и Михайловского, о "г-не Чехове"; то и другое, как
    зажженный тогда шнур, ныне разрывало этих критиков на мелкие части.
     Он читал Помяловского (честность в роли трагической страсти) и находил
    там компот слов: "малиновые губки, как вишни". Он читал Некрасова, и, чуя
    некий газетно-городской порок в его (часто восхитительной) поэзии, находил
    как бы объяснение его куплетным прозаизмам ("как весело притом делиться
    мыслию своею с любимым существом" -- "Русские Женщины"), когда открывал,
    что, несмотря на деревенские прогулки, он называл овода шмелем (над стадом
    "шмелей неугомонный рой"), а десятью строками ниже -- осой (лошади "под дым
    костра спасаются от ос"). Он читал Герцена и, опять-таки, лучше понимал
    порок (ложный блеск, поверхность) его обобщений, когда замечал, что
    Александр Иванович, плохо знавший английский язык (чему осталась
    свидетельством его автобиографическая справка, начинающаяся смешным
    галлицизмом ("I am born"), спутав по слуху слова "нищий" (beggar) и
    "мужеложник" (bugger -- распространеннейшее английское ругательство), сделал
    отсюда блестящий вывод об английском уважении к богатству.
     Такой метод оценки, доведенный до крайности, был бы еще глупее, чем
    подход к писателям и критикам, как к выразителям общих мыслей. Что же с
    того, если не нравился сухощоковскому Пушкину Бодлер, и правильно ли осудить
    прозу Лермонтова, оттого что он дважды ссылается на какого-то невозможного
    "крокодила" (раз в серьгзном и раз в шуточном сравнении)? Федор
    Константинович остановился во время, и приятное чувство, что он открыл легко
    применимый критерий, не успело испортиться от приторности злоупотреблений.
     Он читал очень много -- больше, чем когда-либо читал. Изучая повести и
    романы шестидесятников, он удивлялся, как много в них говорится о том, кто
    как поклонился. Раздумывая над пленением русской мысли, вечной данницы той
    или другой орды, он увлекался диковинными сопоставлениями. Как в параграфе
    146 цензурного устава 1826-го года, в котором предлагалось наблюдать, чтобы
    "сохранилась чистая нравственность и не заменялась бы одними красотами
    воображения", можно было вместо "чистая" поставить "гражданская" или
    что-нибудь в этом роде, -- чтобы получить негласный цензурный устав
    радикальных критиков, так письменное предложение Булгарина придать лицам
    сочиняемого им романа угодный цензору цвет, чем-то напоминало заискивание
    таких авторов, как даже Тургенев, перед судом общественного мнения; и
    Щедрин, дравшийся тележной оглоблей, издевавшийся над болезнью Достоевского,
    или Антонович, называвший его же "прибитой и издыхающей тварью", мало
    отличались от Буренина, травившего беднягу Надсона; и его смешило
    предвкушение ныне модной теории в мыслях Зайцева, писавшего задолго до
    Фрейда, что "все эти чувства прекрасного и тому подобные нас возвышающие
    обманы суть только видоизменения полового чувства..." -- это был тот Зайцев,
    который называл Лермонтова "разочарованным идиотом", разводил в Локарно на
    эмигрантском досуге шелковичных червей, которые, впрочем, у него мерли, и по
    близорукости часто грохался с лестницы.
     Он старался разобраться в мутной мешанине тогдашних философских идей, и
    ему казалось, что в самой перекличке имен, в их карикатурной созвучности,
    выражался какой-то грех перед мыслью, какая-то насмешка над ней, какая-то
    ошибка этой эпохи, когда бредили, кто -- Кантом, кто -- Контом, кто --
    Гегелем, кто -- Шлегелем. А с другой стороны он понемножку начинал понимать,
    что такие люди, как Чернышевский, при всех их смешных и страшных промахах,
    были, как ни верти, действительными героями в своей борьбе с государственным
    порядком вещей, еще более тлетворным и пошлым, чем их
    литературно-критические домыслы, и что либералы или славянофилы, рисковавшие
    меньшим, стоили тем самым меньше этих железных забияк.
     Ему искренне нравилось, как Чернышевский, противник смертной казни,
    наповал высмеивал гнусно-благостное и подло-величественное предложение поэта
    Жуковского окружить смертную казнь мистической таинственностью, дабы
    присутствующие казни не видели (на людях, дескать, казнимый нагло храбрится,
    тем оскверняя закон), а только слышали из-за ограды торжественное церковное
    пение, ибо казнь должна умилять. И при этом Федор Константинович вспоминал,
    как его отец говорил, что в смертной казни есть какая-то непреодолимая
    неестественность, кровно чувствуемая человеком, странная и старинная
    обратность действия, как в зеркальном отражении превращающая любого в левшу:
    недаром для палача всг делается на оборот: хомут надевается верхом вниз,
    когда везут Разина на казнь, вино кату наливается не с руки, а через руку;
    и, если по швабскому кодексу, в случае оскорбления кем-либо шпильмана
    позволялось последнему в удовлетворение свое ударить <i>тень</i> обидчика, то в
    Китае именно актером, тенью, исполнялась обязанность палача, т. е. как бы
    снималась ответственность с <i>человека</i>, и всг переносилось в изнаночный,
    зеркальный мир.
     Он живо чувствовал некий государственный обман в действиях
    "Царя-Освободителя", которому вся эта история с дарованием свобод очень
    скоро надоела; царская скука и была главным оттенком реакции. После
    манифеста, стреляли в народ на станции Бездна, -- и эпиграмматическую жилку
    в Федоре Константиновиче щекотал бесвкусный соблазн, дальнейшую судьбу
    правительственной России рассматривать, как перегон между станциями Бездна и
    Дно.
     Постепенно, от всех этих набегов на прошлое русской мысли, в нем
    развивалась новая, менее пейзажная, чем раньше, тоска по России, опасное
    желание (с которым успешно боролся), в чем-то ей признаться, и в чем-то ее
    убедить. И, нагромождая знания, извлекая из этой горы свое готовое творение,
    он еще кое что вспоминал: кучу камней на азиатском перевале, -- шли в поход,
    клали по камню, шли назад, по камню снимали, а то, что осталось навеки --
    счет падшим в бою. Так в куче камней Тамерлан провидел памятник.
     К зиме он уже расписался, едва заметно перейдя от накопления к
    созиданию. Зима, как большинство памятных зим, и как все зимы, вводимые в
    речь ради фразы, выдалась (они всегда "выдаются" в таких случаях) холодная.
    По вечерам, встречаясь с Зиной в маленьком, пустом кафе, где стойка была
    выкрашена в кубовый цвет, и, мучительно прикидываясь сосудами уюта, горели
    синие гномы ламп на шести-семи столиках, он читал ей написанное за день, и
    она слушала, опустив крашеные ресницы, облокотившись, играя перчаткой или
    портсигаром. Иногда подходила хозяйская собака, толстая сучка без всякой
    породы, с низко висящими сосцами, клала голову к ней на колени, и, под
    гладящей, улыбающейся рукой, сдвигающей назад кожу на шелковом круглом
    лобике, глаза у собаки принимали китайский разрез, а когда ей давали кусок
    сахара, то, взяв его, она неторопливо, в развалку, шла в угол, там
    сворачивалась и грызла со страшным хрустом. "Очень чудно, только по-моему
    так по-русски нельзя", говорила иногда Зина, и, поспорив, он исправлял
    гонимое ею выражение. Чернышевского она сокращенно называла Чернышом и
    настолько свыклась с его принадлежностью Федору и отчасти ей, что подлинная
    его жизнь в прошлом представлялась ей чем-то вроде плагиата. Идея Федора
    Константиновича составить его жизнеописание в виде кольца, замыкающегося
    апокрифическим сонетом так, чтобы получилась не столько форма книги, которая
    своей конечностью противна кругообразной природе всего сущего, сколько одна
    фраза, следующая по ободу, т. е. бесконечная, сначала казалась ей
    невоплотимой на плоской и прямой бумаге, -- и тем более она обрадовалась,
    когда заметила, что всг-таки получается круг. Ее совершенно не занимало,
    прилежно ли автор держится исторической правды, -- она принимала это на
    веру, -- ибо, если бы это было не так, то просто не стоило бы писать книгу.
    Зато другая правда, правда, за которую он один был ответственен, и которую
    он один мог найти, была для нее так важна, что малейшая неуклюжесть или
    туманность слова казалась ей зародышем лжи, который немедленно следовало
    вытравить. Одаренная гибчайшей памятью, которая как плющ обвивалась вокруг
    слышанного ею, она, повторением ей особенно понравившихся сочетаний слов,
    облагораживала их собственным тайным завоем, и когда случалось, что Федор
    Константинович почему-либо менял запомнившийся ей оборот, развалины портики
    еще долго стояли на золотом горизонте, не желая исчезнуть. В ее отзывчивости
    была необычайная грация, незаметно служившая ему регулятором, если не
    руководством. А иногда, когда набиралось хотя бы трое посетителей, за
    пианино в углу садилась старая таперша в пенснэ и как марш играла
    оффенбаховскую баркароллу.
     Он уже подходил к окончанию труда (а именно к рождению героя), когда
    Зина сказала, что не мешало бы ему развлечься, и что поэтому они в субботу
    вместе пойдут на костюмированный бал на дому у знакомого ей художника. Федор
    Константинович танцевал плохо, немецкой богемы не переносил, а кроме того,
    наотрез отказывался <i>превращать фантазию в мундир</i>, к чему в сущности сводятся
    бальные маскарады. Сошлись на том, что он пойдет в полумаске и смокинге,
    года четыре тому назад сшитом и не более четырех раз надеванном. "А я
    пойду..." -- начала она мечтательно, но осеклась. "Только умоляю не
    боярышней и не коломбиной", -- сказал Федор. "Вот именно", -- презрительно
    возразила она. "Ах, уверяю тебя, будет страшно весело, -- добавила она
    мягко, видя, что он приуныл. -- Ведь в конце концов мы будем одни среди
    всех. Мне так хочется! Мы будем целую ночь вместе, и никто не будет знать,
    кто ты, и я придумала себе костюм специально для тебя". Он добросовестно
    представил себе ее с голой нежной спиной и голубоватыми руками, -- тут же
    контрабандой проскользнули чужие возбужденные хари, хамская дребедень
    громкого немецкого веселья, обожгли пищевод поганые спиртные напиточки,
    отрыгнулось крошеным яйцом бутербродов, -- но он опять сосредоточил
    вращающуюся под музыку мысль на ее прозрачном виске. "Конечно, будет весело,
    конечно, пойдем", -- сказал он с убеждением.
     Было решено, что она отправится туда в девять, а он последует через
    час. Стесненный пределом времени, он не сел после ужина за работу, а
    проваландался с новым журналом, где дважды вскользь упоминался Кончеев, и
    эти случайные ссылки, подразумевавшие общепризнанность поэта, были
    драгоценнее самого благожелательного отчета: еще полгода тому назад это бы
    возбудило в нем сальериеву муку, а теперь он сам удивился тому, как
    безразлична ему чужая слава. Посмотрев на часы, он медленно стал
    раздеваться, затем вытащил сонный смокинг, задумался, рассеянно достал
    крахмальную рубашку, вставил увертливые запонки, влез в нее, содрогаясь от


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар


Смотрите также по произведению "Дар":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis