Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар

Дар [25/26]

  Скачать полное произведение

    нахохотавшись. -- За ваше преуспевание, синьор. Кто-то мне на-днях говорил,
    что вы накатали презлой реферат о Петрашевском. Похвально. Слушай, мама, там
    стоит еще бутылочка, незачем везти, отдашь Касаткиным".
     "...Значит, остаетесь сиротой (продолжал он, принимаясь за итальянский
    салат и необыкновенно грязно его пожирая). Не думаю, что наша Зинаида
    Оскаровна будет особенно холить вас. Ась, принцесса?".
     "...Да, так-то, дорогой, меняется судьба человечья, печенка овечья.
    Думал ли я, что вдруг улыбнется счастье, -- тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить.
    Еще этой зимой ведь прикидывал: зубы на полку али продать Марианну
    Николаевну на слом?... Полтора года, как-никак, прожили с вами вместе, душа
    -- извините за выражение -- в душу, а завтра расстанемся, -- вероятно,
    навсегда. Судьба играет человеком. Нынче -- пан, завтра -- папан".
     Когда ужин кончился, и Зина пошла вниз впускать гостей, Федор
    Константинович беззвучно отступил в свою комнату, где от ветра и дождя все
    было тревожно-оживленно. Он прикрыл раму, но через минуту ночь сказала: Нет,
    -- и с какой-то широкоглазой назойливостью, презирая удары, подступила
    опять. Мне было так забавно узнать, что у Тани родилась девочка, и я страшно
    рад за нее, за тебя. Я Тане на-днях написал длинное лирическое письмо, но у
    меня неприятное чувство, что я неправильно надписал ваш адрес: вместо "сто
    двадцать два" -- какой-то другой номер, на ура (тоже в рифму), как уже было
    раз, не понимаю, отчего это происходит, -- пишешь, пишешь адрес, множество
    раз, машинально и правильно, а потом вдруг спохватишься, посмотришь на него
    сознательно, и видишь, что не уверен в нем, что он незнакомый, -- очень
    странно... Знаешь: потолок, па-та-лок, pas ta loque, патолог, -- и так
    далее, -- пока "потолок" не становится совершенно чужим и одичалым, как
    "локотоп" или "покотол". Я думаю, что <i>когда-нибудь</i> со всей жизнью так будет.
    Во всяком случае, передай Таничке всякого от меня веселого, зеленого,
    лешински-летнего. Завтра уезжают мои хозяева, и от радости я вне себя: <i>вне
    себя</i>, -- очень приятное положение, как ночью на крыше. Еще месяц я останусь
    на Агамемноне, а потом перееду... Не знаю, как сложится дальше. Между
    прочим, мой Чернышевский сравнительно неплохо идет. Кто именно тебе говорил,
    что Бунин хвалит? Мне уже кажется давнишним делом моя возня с этой книгой, и
    все те маленькие бури мысли, заботы пера, -- и теперь я совершенно пуст,
    чист, и готов принять снова постояльцев. Знаешь, я как цыган черен от
    груневальдского солнца. Кое-что вообще намечается, -- вот напишу
    классический роман, с типами, с любовью, с судьбой, с разговорами -- --
     Дверь вдруг открылась, наполовину вошла Зина и, не отпуская дверной
    ручки, бросила к нему на стол что-то.
     "Это заплатите маме", -- сказала она; прищурилась -- и исчезла.
     Он развернул бумажку. Двести. Сумма представилась огромной, но минутное
    вычисление показало, что только как раз хватит за два прошлых месяца,
    восемьдесят плюс восемьдесят, и за ближайший тридцать пять, уже без еды. Но
    всг вдруг спуталось, когда он начал соображать, что в этом последнем месяце
    не обедал, но зато получал более сытный ужин; кроме того, внес за это время
    десять (или пятнадцать?) марок, а, с другой стороны, должен за телефонные
    разговоры и за кое-какие мелочи, как например, сегодняшний таксомотор.
    Решение задачи было ему не по силам, скучно; он засунул деньги под словарь.
     " -- -- и с описанием природы. Я очень рад, что ты перечитываешь мою
    штуку, но теперь пора ее забыть, -- это только упражнение, проба, сочинение
    накануне каникул. Очень я соскучился по тебе, и, может быть (повторяю, не
    знаю, как сложится...) посещу тебя в Париже. Вообще, я бы завтра же бросил
    эту тяжкую, как головная боль, страну, -- где всг мне чуждо и противно, где
    роман о кровосмешении или бездарно-ударная, приторно-риторическая,
    фальшиво-вшивая повесть о войне считается венцом литературы: где литературы
    на самом деле нет, и давно нет; где из тумана какой-то скучнейшей
    демократической мокроты, -- тоже фальшивой, -- торчат всг те же сапоги и
    каска; где наш родной социальный заказ заменен социальной оказией, -- и так
    далее, так далее... я бы мог еще долго, -- и занятно, что полвека тому назад
    любой русский мыслитель с чемоданом совершенно тоже самое строчил, --
    обвинение настолько очевидное, что становится даже плоским. Зато раньше, в
    золотой середине века, Боже мой, какие восторги! "Маленькая гемютная
    Германия" -- ах, кирпичные домики, ах, ребятишки ходят в школу, ах, мужичек
    не бьет лошадку дрекольем!.. Ничего, -- он ее по-своему замучит, по-немецки,
    в укромном уголку, каленым железом. Да, я бы давно уехал, но есть некоторые
    личные обстоятельства (не говоря о моем чудном здесь одиночестве, о чудном
    благотворном контрасте между моим внутренним обыкновением и страшно холодным
    миром вокруг; знаешь, ведь в холодных странах теплее, в комнатах; конопатят
    и топят лучше), но и эти личные обстоятельства способны так повернуться, что
    может быть, скоро, прихватив их с собой, покину Карманию. А когда мы
    вернемся в Россию? Какой идиотской сантиментальностью, каким хищным стоном
    должна звучать эта наша невинная надежда для оседлых россиян. А ведь она не
    историческая, -- только человеческая, -- но как им объяснить? Мне-то,
    конечно, легче, чем другому, жить вне России, потому что я наверняка знаю,
    что вернусь, -- во-первых, потому что увез с собой от нее ключи, а
    во-вторых, потому что всг равно когда, через сто, через двести лет, -- буду
    жить там в своих книгах, или хотя бы в подстрочном примечании исследователя.
    Вот это уже, пожалуй, надежда историческая, историко-литературная...
    "Вожделею бессмертия, -- хотя бы его земной тени!". Я тебе сегодня пишу
    сквозные глупости (как бывают сквозные поезда), потому что я здоров,
    счастлив, -- а кроме того, всг это каким-то косвенным образом относится к
    таниному ребеночку.
     Альманах называется "Башня". У меня нет, но я думаю, ты найдешь в любой
    русской библиотеке. От дяди Олега мне ничего не было. Когда он выслал?
    По-моему, ты что-то спутала. Ну, вот. Будь здорова, целую тебя. Ночь, тихо
    идет дождь, -- он нашел свой ночной темп и теперь может идти бесконечно".
     Послышалось, как прихожая наполнилась прощающимися голосами, как упал
    чей-то зонтик, как ухнул и остановился Зиной вызванный снизу лифт. Всг
    стихло опять. Федор Константинович вошел в столовую, где Щеголев, усевшись,
    дощелкивал орехи, жуя на одной стороне, а Марианна Николаевна убирала со
    стола. Ее полное, темно-розовое лицо, с лоснящимися закрутками ноздрей,
    лиловые брови, абрикосовые волосы, переходящие в колючую синеву на голом,
    жирном загривке, васильковое око, с засоренным ресничной краской лузгом,
    мимоходом окунувшее взгляд в опивочную тину на дне чайника, кольца,
    гранатовая брошь, цветистый платочек на плечах, -- всг это составляло вместе
    грубо, но сочно намалеванную картину, несколько заезженного жанра. Она
    надела очки и достала из сумки листок с цифрами, когда Федор Константинович
    спросил, сколько он должен. Щеголев при этом удивленно поднял брови: он был
    уверен, что с жильца не получит уже ни копейки, и, будучи в сущности
    человеком добрым, еще вчера советовал жене не наседать, а через недели две
    написать Федору Константиновичу из Копенгагена с угрозой обратиться к его
    родным. После расчета, от двухсот марок Федору Константиновичу осталось три
    с полтиной, и он пошел спать. В прихожей он встретился с Зиной, вернувшейся
    снизу. "Ну?" -- сказала она, держа палец на выключателе, --
    полувопросительное, полуподгоняющее междометие, значившее приблизительно:
    "Вы проходите? я здесь тушу, проходите". Ямка ее обнаженной руки,
    светло-шелковые ноги в бархатных башмаках, опущенное лицо. Погасло.
     Он лег и под шопот дождя начал засыпать. Как всегда, на грани сознания
    и сна всякий словесный брак, блестя и звеня, вылез наружу: хрустальный хруст
    той ночи христианской под хризолитовой звездой... -- и прислушавшаяся на
    мгновение мысль, в стремлении прибрать и использовать, от себя стала
    добавлять: и умер исполин яснополянский, и умер Пушкин молодой... -- а так
    как это было ужасно, то побежала дальше рябь рифмы: и умер врач зубной
    Шполянский, астраханский, ханский, сломал наш Ганс кий... Ветер переменился,
    и пошло на зе: изобразили и бриз из Бразилии, изобразили и ризу грозы... тут
    был опять кончик, доделанный мыслью, которая опускалась всг ниже в ад
    аллигаторских аллитераций, в адские кооперативы слов, не "благо", а
    "blague". Сквозь этот бессмысленный разговор в щеку кругло ткнулась пуговица
    наволочки, он перевалился на другой бок, и по темному фону побежали голые в
    груневальдскую воду, и какое-то пятно света в вензельном образе инфузории
    поплыло наискось в верхний угол подвечного зрения За некой прикрытой дверцой
    в мозгу, держась за ее ручку и отворотясь, мысль принялась обсуждать с
    кем-то сложную важную тайну, но когда на минуту дверца отворилась, то
    оказалось, что речь идет просто о каких-то стульях, столах, атоллах. Вдруг,
    среди сгущающейся мглы, у последней заставы разума, серебром ударил
    телефонный звонок, и Федор Константинович перевалился ничком, падая... Звон
    остался в пальцах, как если бы он острекался В прихожей, уже опустив трубку
    обратно в черный футляр, стояла Зина, -- она казалась испуганной. "Это
    звонили тебе, -- сказала она вполголоса. -- Твоя бывшая хозяйка, Egda
    Stoboy. Просит, чтоб ты немедленно приехал. Там кто-то тебя ждет.
    Поторопись". Он натянул фланелевые штаны и пошел, задыхаясь, по улице. В это
    время года в Берлине бывает подобие белых ночей: воздух был прозрачно-сер, и
    мыльным маревом плыли туманные дома. Какие-то ночные рабочие разворотили
    мостовую на углу, и нужно было пролезть через узкие бревенчатые коридоры,
    причем у входа всякому давалось по фонарику, которые оставлялись у выхода,
    на крюках, вбитых в столб, или просто на панели, рядом с бутылками из под
    молока. Оставив и свою бутылку, он побежал дальше по матовым улицам, и
    предчувствие чего-то невероятного, невозможного, нечеловечески
    изумительного, обдавало ему сердце, какой-то снежной смесью счастья и ужаса.
    В серой мгле из здания гимназии вышли парами и прошли мимо слепые дети в
    темных очках, которые учатся ночью (в экономно-темных школах, днем полных
    детей зрячих), и пастор, сопровождавший их, был похож на лешинского
    сельского учителя Бычкова. Прислонившись к фонарю, опустив лохматую голову,
    расставя ножницами ноги в узких панталонах со штрипками и заложив в карманы
    руки, стоял худощавый пьяница, словно сошедший со страницы старинной
    "Стрекозы". В русском книжном магазине был еще свет, -- там выдавали книжки
    ночным шоферам, и сквозь желтоватую муть стекла он заметил силуэт Миши
    Березовского, протягивавший кому-то черный атлас Петри. Тяжело должно быть
    так работать по ночам! Волнение опять захлестнуло его, как только он попал в
    район, где жил прежде. Было трудно дышать от бега, свернутый плед оттягивал
    руку, -- надо было спешить, а между тем он запамятовал расположение улиц,
    пепельная ночь спутала всг, переменив, как на негативе, взаимную связь
    темных и бледных мест, и некого было спросить, все спали. Вдруг вырос
    тополь, и за ним -- высокая кирка, с фиолетово-красным окном в арлекиновых
    ромбах света: внутри шла ночная служба, и спешила подняться по ступенькам
    траурная старушка, с ваткой под седель цем очков. Он нашел свою улицу, но у
    ее начала столб с нарисованной рукой в перчатке с раструбом указывал, что
    надо проникать в нее с другого конца, где почтамт, так как с этого свалены
    флаги для завтрашних торжеств. Но он боялся потерять ее во время обхода, а к
    тому же почтамт -- это будет потом, -- если только матери <i>уже</i> не отправлена
    телеграмма. Он перелез через доски, ящики, куклу гренадера в буклях, и
    увидел знакомый дом, и там рабочие уже протянули от порога через панель
    красную полоску ковра, как бывало перед особняком на Набережной в бальную
    ночь. Он взбежал по лестнице, Фрау Стобой сразу отворила ему. Лицо у нее
    горело, на ней был белый госпитальный халат, -- она прежде занималась
    медициной. "Только не волноваться, -- сказала она. -- Идите к себе в комнату
    и ждите там". "Вы должны быть готовы ко всему", -- добавила она с звоном в
    голосе и втолкнула его в ту комнату, в которую он думал, что никогда в жизни
    больше не войдет. Он схватил ее за локоть, теряя власть над собой, но она
    его стряхнула. "К вам кто-то приехал, -- сказала Стобой, -- он отдыхает...
    Обождите пару минут". Дверь захлопнулась. В комнате было совершенно так, как
    если б он до сих пор в ней жил: те же лебеди и лилии на обоях, тот же
    тибетскими бабочками (вот, напр., Thecla bieti) дивно разрисованный потолок.
    Ожидание, страх, мороз счастья, напор рыданий -- всг смешалось в одно
    ослепительное волнение, и он стоял посреди комнаты не в силах двинуться,
    прислушиваясь и глядя на дверь. Он знал, <i>кто</i> войдет сейчас, и теперь мысль о
    том, как он прежде сомневался в этом возвращении, удивляла его: это сомнение
    казалось ему теперь тупым упрямством полоумного, недоверием варвара,
    самодовольством невежды. У него разрывалось сердце, как у человека перед
    казнью, но вместе с тем эта казнь была такой радостью, перед которой меркнет
    жизнь, и ему было непонятно отвращение, которое он бывало испытывал, когда в
    наспех построенных снах, ему мерещилось то, что свершалось теперь на яву.
    Вдруг, за <i>вздрогнувшей</i> дверью (где-то далеко отворилась другая), послышалась
    знакомая поступь, домашний сафьяновый шаг, дверь бесшумно, но со страшной
    силой, открылась, и на пороге остановился отец. Он был в золотой тюбетейке,
    в черной шевиотовой куртке, с карманами на груди для портсигара и лупы;
    коричневые щеки в резком разбеге парных борозд были особенно чисто выбриты;
    в темной бороде блестела, как соль, седина; глаза тепло и мохнато смеялись
    из сети морщин; -- а Федор стоял и не мог ступить шага. Отец произнес
    что-то, но так тихо, что разобрать было нельзя, хотя как-то зналось: это
    относится к тому, что вернулся он невредимым, целым, человечески настоящим.
    И всг-таки было страшно приблизиться, -- так страшно, что Федору казалось --
    он умрет, если вошедший к нему двинется. Где-то в задних комнатах раздался
    предостерегающе-счастливый смех матери, а отец тихо почмокал, почти не
    раскрывая рта, как делал, когда решался на что-нибудь или искал чего-нибудь
    на странице... потом опять заговорил, -- и это опять значило, что всг хорошо
    и просто, что это и есть воскресение, что иначе быть не могло, и еще: что он
    доволен, доволен, -- охотой, возвращением, книгой сына о нем, -- и тогда,
    наконец, всг полегчало, прорвался свет, и отец уверенно-радостно раскрыл
    объятья. Застонав, всхлипнув, Федор шагнул к нему, и в сборном ощущении
    шерстяной куртки, больших ладоней, нежных уколов подстриженных усов, наросло
    блаженно-счастливое, живое, неперестающее расти, огромное, как рай, тепло, в
    котором его ледяное сердце растаяло и растворилось.
     Сначала нагромождение чего-то на чем-то и бледная дышущая полоса,
    идущая вверх, были совершенно непонятны, как слова на забытом языке или
    части ра зобранной машины, -- и от этой бессмысленной путаницы панический
    трепет пробежал по душе: проснулся в гробу, на луне, в темнице вялого
    небытия. Но что-то в мозгу повернулось, мысль осела, поспешила замазать
    правду, -- и он понял, что смотрит на занавеску полураскрытого окна, на
    стол, перед окном: таков договор с рассудком, -- театр земной привычки,
    мундир временного естества. Он опустил голову на подушку и попытался нагнать
    теплое, дивное, всг объясняющее, -- но уже теперь приснилось что-то
    бесталанно-компилятивное, кое-как сшитое из обрезков дневного житья и
    подогнанное под него.
     Утро было пасмурное, прохладное, с серочерными лужами на асфальте
    двора, и раздавался противно-плоский стук выбиваемых ковров. Щеголевы
    кончали укладывать чемоданы, Зина ушла на службу, а в час дня должна была
    встретиться с матерью, чтобы обедать с ней в "Фатерланде". Присоединиться к
    ним Федору Константиновичу, к счастью, не предложили, -- напротив, Марианна
    Николаевна, подогревая ему кофе на кухне, где он сидел в халате, сбитый с
    толку бивуачным настроением в квартире, предупредила, что в кладовке
    оставлено ему на обед немного итальянского салата и ветчины. Выяснилось,
    между прочим, что ночью звонил все тот же незадачливый абонент: на этот раз
    был в ужасном волнении, случилось что-то, -- так и оставшееся неизвестным.
     Борис Иванович в десятый раз перекладывал из одного чемодана в другой
    башмаки на колодках, все чистенькие, блестящие, -- он был необыкновенно
    щепетилен в смысле обуви.
     Потом они оделись и ушли, а Федор Константинович долго и удачно
    купался, брился, подстригал на ногах ногти, было особенно приятно подлезть
    под тугой уголок, щелкнуть, -- они стреляли по всей ванной. Стучался
    швейцар, но не мог войти, потому что Щеголевы, уйдя, заперли дверь на
    американский замок, а ключи Федора Константиновича неизвестно где
    разгуливали. В щелку, звякнув заслонкой, почтальон бросил белградскую
    газетку "За Царя и Церковь", которую выписывал Борис Иванович, а погодя
    кто-то всунул (оставшийся торчать лодочкой) рекламный листок недавно
    открывшейся парикмахерской. Ровно в половине двенадцатого донесся с лестницы
    гулкий лай, и взволнованное нисхождение эльзасской овчарки, которую в это
    время водили гулять. С гребешком в руке он выходил на балкон, посмотреть, не
    прояснилось ли, но хотя не было дождя, небо белело тускло и безнадежно -- и
    немыслимо было представить себе, что можно было вчера лежать в лесу. В
    щеголевской спальне валялась бумажная рвань, один из чемоданов был раскрыт,
    и в нем сверху лежала на вафельном полотенце резиновая груша. На двор пришел
    бродячий усач с цимбалами, барабаном, саксофоном, весь увешанный музыкой, с
    блестящей музыкой на голове, с обезьянкой в красной фуфайке, и долго пел,
    притоптывая и бряцая, -- не заглушая, впрочем, пальбы по коврам на козлах.
    Осторожно толкнув дверь, Федор Константинович вошел в Зинину комнату, где не
    бывал никогда, и со странным чувством веселого новоселья долго смотрел на
    бойко тикающий будильник, на розу в стакане, со стеблем, обросшим
    пузырьками, на оттоманку, превращавшуюся на ночь в постель, и на чулки
    сохнувшие на паровом отоплении. Он закусил, затем сел у своего стола, окунул
    перо и замер над белой страницей. Вернулись Щеголевы, приходил швейцар,
    Марианна Николаевна разбила флакон духбв, -- а он всг сидел над исподлобья
    глядевшим листом и только очнулся, когда Щеголевы собрались ехать на вокзал.
    До отхода поезда оставалось часа два, но вокзал, правда, находился далеко.
    "Грешный человек, -- люблю приезжать сранья", -- бодро сказал Борис
    Иванович, захватывая себя за рукав и манжету, чтобы влезть в пальто. Федор
    Константинович помог ему (тот с вежливым восклицанием, еще половинчатый,
    шарахнулся и вдруг, в углу, превратился в страшного горбуна), а потом пошел
    проститься с Марианной Николаевной, которая перед зеркальным шкапом, странно
    изменив выражение лица (затуманивая и задабривая свое отражение), надевала
    синюю с синей вуалеткой шляпу. Федору Константиновичу вдруг стало странно
    жаль ее и, подумав, он предложил пойти на угол за такси. "Да, пожалуйста",
    -- сказала Марианна Николаевна, тяжело ринувшись к перчаткам на диване.
     На стоянке автомобилей не оказалось, разобрали, и ему пришлось перейти
    через площадь и там поискать Когда он, наконец, подъехал к дому Щеголевы уже
    стояли внизу, сами снеся чемоданы ("тяжелый багаж" был отправлен вчера).
     "Ну, храни вас Бог", -- сказала Марианна Николаевна и гуттаперчевыми
    губами поцеловала его в лоб.
     "Сароцка, Сароцка, телеграфуй!" -- крикнул Борис Иванович, шутливо
    махая ручкой, и автомобиль, повернувшись, отъехал.
     "Навсегда", -- с облегчением подумал Федор Константинович и,
    посвистывая, поднялся наверх.
     Тут только он понял, что войти в квартиру не может. Особенно было
    обидно глядеть, приподняв заслонку, в почтовую щель на связку ключей,
    звездой лежавшую на полу в прихожей: их всунула обратно Марианна Николаевна,
    заперев за собою дверь. Он сошел по ступеням гораздо медленнее, чем
    поднялся. Зина, он знал, собиралась поехать со службы на вокзал: считая, что
    поезд отходит через полтора часа с лишним, и что езды на автобусе час, она
    (и ключи) раньше, чем часа через три не вернется. На улице было ветрено и
    смуро; идти было не к кому, а в пивные, в кафэ, он никогда не захаживал,
    ненавидя их люто. В кармане было три с полтиной, он купил папирос, и так как
    сосущая, как голод, потребность поскорей увидеть Зину (теперь-то, когда всг
    позволено) собственно и оттягивала от улицы, от неба, от воздуха, весь свет
    и смысл, он поспешил на тот угол, где проходил нужный автобус. То, что он
    был в ночных туфлях, в старейшем мятом костюме, запятнанном спереди, с
    недостающей на гульфике пуговкой, мешками на коленях и материнской заплатой
    на заду, ни мало его нь беспокоило. Загар и раскрытый ворот чистой рубашки
    давали ему некий приятный иммунитет.
     Был какой-то государственный праздник. Из окон домов торчали трех
    сортов флаги: черно-желто-красные, черно-бело-красные и просто красные:
    каждый сорт что-то означал, а смешнее всего: это что-то кого-то могло
    волновать гордостью или злобой. Были флаги большие и малые, на коротких
    древках и на длинных, но от всего этого экзибиционизма гражданского
    возбуждения город не стал привлекательнее. На Тауэнтциенштрассе автобус
    задержала мрачная процессия; сзади, на медленном грузовике, ехали
    полицейские в черных крагах, а среди знамен было одно с русской надписью "За
    Серб и Молт!", так что некоторое время Федор тяготился мыслью, где это живут
    Молты, -- или это Молдаване? Вдруг он представил себе казенные фестивалы в
    России, долгополых солдат, культ скул, исполинский плакат с орущим общим
    местом в ленинском пиджачке и кепке, и среди грома глупости, литавров скуки,
    рабьих великолепий, -- маленький ярмарочный писк грошевой истины. Вот оно,
    вечное, всг более чудовищное в своем радушии, повторение Ходынки, с
    гостинцами -- во какими (гораздо больше сперва предлагавшихся) и прекрасно
    организованным увозом трупов... А в общем -- пускай Всг пройдет и забудется,
    -- и опять через двести лет, самолюбивый неудачник отведет душу на мечтающих
    о довольстве простаках (если только не будет моего мира, где каждый сам по
    себе, и нет равенства, и нет властей, -- впрочем, если не хотите, не надо,
    мне решительно всг равно).
     Потсдамская площадь, всегда искалеченная городскими работами (о, старые
    открытки с нее, где всг так просторно, отрада извозчиков, подолы дам в
    кушачках, метущие пыль, -- но те же жирные цветочницы). Псевдо-парижский
    пошиб Унтер-ден-Линдена. Узость торговых улиц за ним. Мост, баржа и чайки.
    Мертвые глаза старых гостиниц второго, третьего, сотого разряда. Еще
    несколько минут езды, и вот -- вокзал.
     Он увидел Зину в бланжевом жоржетовом платье и белой шапочке,
    взбегающую по ступеням. Она взбегала, прижав к бокам розовые локти, зажав
    сумку, -- и когда он ее полуобнял, догнав, она обернулась с той нежной,
    матовой улыбкой, с той счастливой грустью в глазах, которыми она встречала
    его наедине. "Слушай", -- сказала она суетливо, -- "я опаздываю, бежим". Но
    он ответил, что уже распрощался с ними и подождет ее внизу.
     Низкое, садящееся за крыши, солнце, как бы выпало из облаков,
    покрывавших свод (но уже совсем мягких и отрешенных, как волнистое их таяние
    на зеленоватом плафоне), и там, в узком просвете, небо было раскалено, а
    напротив, как медь, горело окно и металлические буквы. Длинная тень
    носильщика, катящая тень тачки, втянула эту тень в себя, но она опять острым
    углом выперла на повороте.
     "Будем скучать без тебя, Зиночка, -- сказала Марианна Николаевна, уже
    из вагона. -- Но ты, во всяком случае, возьми отпуск в августе и приезжай к
    нам, -- посмотрим, может быть и совсем останешься".
     "Не думаю, -- сказала Зина. -- Ах да. Я сегодня дала тебе мои ключи. Не
    увези их, пожалуйста".
     "Я, знаешь их в передней оставила... А борины в столе... Ничего:
    Годунов тебя впустит", -- добавила Марианна Николаевна примирительно.
     "Так-то. Счастливо оставаться, -- вращая глазами, сказал Борис
    Иванович, из-за жениного полного плеча. -- Ах, Зинка, Зинка, -- вот приедешь
    к нам, на велосипеде будешь кататься, молоко хлестать, -- лафа!".
     Поезд содрогнулся и вот пополз. Марианна Николаевна еще долго махала.
    Щеголев, как черепаха, втянул голову (а, сев, вероятно, крякнул).
     Она вприпрыжку сбежала по ступеням, -- сумка теперь свисала с пальцев,
    и от последнего солнечного луча бронзовый блеск пробежал у нее в зрачках,
    когда она подлетела к Федору Константиновичу. Они поцеловались так, словно
    она только-что приехала издалека, после долгой разлуки.
     "А теперь поедем ужинать, -- сказала она, беря его под руку. -- Ты,
    наверное, безумно голоден".
     Он кивнул. Чем это объяснить? Откуда это странное смущение -- вместо
    ликующей, говорливой свободы, которую я так, так предвкушал? Я словно отвык
    от нее или не могу с ней, прежней, примениться к этой свободе.
     "Что с тобой? Почему ты окислился?" -- заметливо спросила она после
    молчания (они шли к остановке автобуса).
     "Грустно расстаться с Борисом Бодрым", -- ответил он, стараясь хоть
    остротой разрешить стеснение чувств.
     "А я думаю, что это вчерашнее безобразие", усмехнулась Зина, -- и вдруг
    он уловил в ее тоне какой-то приподнятый звон, по-своему отвечавший его
    собственному замешательству и тем самым подчеркивавший и усиливавший его.
     "Глупости. Дождь был теплый Я дивно себя чувствую".
     Подкатил, сели. Федор Константинович заплатил из ладони за два билета.
    Зина сказала: "Жалованье я получаю только завтра, так что у меня сейчас
    всего две марки. Сколько у тебя?".
     "Слабо. От твоих двухсот мне отчислилось три с полтиной, но из них
    больше половины уже ухнуло".
     "На ужин-то у нас хватит", -- сказала Зина.
     "Ты совсем уверена, что тебе нравится идея ресторана? потому-что мне --
    не очень".
     "Ничего, примирись. Вообще теперь со здоровым домашним столом кончено.
    Я не умею делать даже яичницу. Надо будет подумать, как устроиться. А сейчас
    я знаю отличное место".
     Несколько минут молчания. Уже зажигались фонари, витрины; от незрелого
    света улицы осунулись и поседели, а небо было светло, широко, в облачках,
    отороченных фламинговым пухом. "Смотри, готовы фоточки".
     Он их взял из ее холодных пальцев. Зина на улице, перед конторой,
    прямая и светлая, с тесно составленными ногами, и тень липового ствола
    поперек панели, как опущенный перед ней шлагбаум; Зина, боком сидящая на
    подоконнике с солнечным венцом вокруг головы; Зина за работой, плохо
    вышедшая, темнолицая, -- зато на первом плане -- царственная машинка, с
    блеском на рычажке каретки.
     Она их засунула обратно в сумку, вынула и положила обратно месячный
    трамвайный билет в целофане, вынула зеркальце, посмотрела, оскалившись на
    пломбу в переднем зубе, положила обратно, защелкнула сумку, опустила ее к
    себе на колени, посмотрела себе на плечо, смахнула пушинку, надела перчатки,
    повернула голову к окну, -- всг это необыкновенно быстро, с движением на
    лице, с миганием, с каким-то внутренним покусыванием и втягиванием щек. Но
    теперь она сидела неподвижно, сухожилье было натянуто на бледной шее, руки в
    белых перчатках лежали на зеркальной коже сумки.
     Теснина бранденбургских ворот.
     За Потсдамской площадью, при приближении к каналу, пожилая скуластая
    дама (где я ее видел?), с глазастой, дрожащей собачкой подмышкой, рванулась
    к выходу, шатаясь, борясь с призраками, и Зина посмотрела вверх на нее
    беглым небесным взглядом.
     "Узнал? -- спросила она. -- Это Лоренц. Кажется, безумно на меня
    обижена, что я ей не звоню. В общем, совершенно лишняя дама".
     "У тебя копоть на скуле, -- сказал Федор Константинович. -- Осторожно,
    не размажь".
     Опять сумка, платочек, зеркальце.
     "Нам скоро вылезать, -- проговорила она погодя. -- Что?".
     "Ничего. Соглашаюсь. Вылезем, где хочешь".
     "Здесь", -- сказала она еще через две остановки, взяв его за локоть,
    приподнявшись, сев опять от толчка, поднявшись окончательно, вылавливая, как
    из воды, сумку.
     Огни уже отстоялись; небо совсем обмерло. Проехал грузовик с
    возвращавшимися после каких-то гражданских оргий, чем-то махавшими, что-то
    выкрикивавшими молодыми людьми. Посреди бездревесного сквера, состоявшего из
    большого продолговатого цветника, обведенного дорожкой, цвела армия роз.
    Открытый загончик ресторана (шесть столиков) против этого сквера был отделен
    от панели беленым барьером с петуньями поверху.
     Рядом жрут кабан с кабанихой, у кельнера черный ноготь окунается в
    соус, а к золотой каемке моего пивного стакана вчера льнула губа с
    язвочкой... Туман какой-то грусти обволок Зину -- ее щеки, прищуренные
    глаза, душку на шее, косточку, -- и этому как-то способствовал бледный дым
    ее папиросы. Шаркание прохожих, как бы месило сгущавшуюся темноту.
     Вдруг, в откровенно ночном небе, очень высоко -- --
     "Смотри, -- сказал он. -- Какая прелесть!".
     По темному бархату медленно скользила брошка с тремя рубинами, -- так


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Набоков В. / Дар


Смотрите также по произведению "Дар":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis