Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан

Черный тюльпан [1/14]

  Скачать полное произведение

    I
     Благодарный народ
     20 августа 1672 года город Гаага, такой оживленный, сияющий и нарядный, словно в нем царит вечный праздник, - город Гаага со своим тенистым парком, огромными деревьями, склоненными над готическими зданиями, с зеркальной поверхностью широких каналов, в которых отражаются почти в- точные по стилю купола его колоколен, - 20 августа 1672 года, городаа- га - столица семи Соединенных провинций, был заполнен высыпавшими на улицу возбужденными толпами граждан. Они, торопясь и волнуясь, с ножами за поясом, с мушкетами на плечах или с дубинами в руках, пестрым потоком стекались со всех сторон к грозной тюрьме Бюйтенгоф. Там в то вре то- мился по доносу врача Тикелара, за покушение на убийство, Корнель де Витт, брат Яна де Витта, бывшего великого пенсионария Голландии.
     Если бы история этой эпохи и в особенности того года, с серены ко- торого начинается наш рассказ, не была неразрывно связана с дмя вышеу- помянутыми именами, то несколько последующих пояснительных строк могли бы показаться излишними. Но мы предупреждаем нашего старогодруга-чита- теля, которому на первых страницах всегда обещаем, что онполучит удо- вольствие, по мере наших сил выполняя это обещание, - мы предупреждаем его, что это введение так же необходимо для ясности наго повествова- ния, как и для понимания того великого политического события, с которым связана эта повесть.
     Корнелю, или Корнелиусу де Витту, главному инспектору плотин области, бывшему бургомистру своего родного города Дордрехта депутату гене- ральных штатов Голландии, было сорок девять лет, коа голландский на- род, разочаровавшись в республиканском образе правления, как его понимал великий пенсионарий Голландии Ян де Витт, проникся страстной любовью к идее штатгальтерства, которое в свое время было особым эдиктом навсегда упразднено в Голландии по настоянию Яна де Витта.
     Так как очень редко бывает, чтобы общественноенение в своей каприз- ной изменчивости не связывало определенного приипа с какой-нибудь лич- ностью, то и в данном случае народ связывал республику с двумя суровыми братьями де Витт, этими римлянами Голландии, непоколебимыми сторонниками умеренной свободы и благосостояния без излиств. А за идеей штат- гальтерства, казалось народу, стоит, склонив свое суровое, осененное мыслью чело, молодой Вильгельм Оранский, которому современники дали прозвище Молчаливый.
     Оба брата де Витт проявляли величайшую осторожность в отношениях с Людовиком XIV, так как они видели рост его влияния на всю Европу, силу же его они почувствовали на самой Голландиикогда столь блестящим успе- хом закончилась его Рейнская кампания, в три месяца сломившая могущество Соединенных провинций.
     Людовик XIV с давних пор был врагом голландцев, и они оскорбляли его или насмехались над ним всеми способами, правда - почти всегда устами находившихся в Голландии французских эмигрантов. Национальное самолюбие голландцев видело в нем современного Митрата, угрожающего их республи- ке.
     Народ питал к де Виттам двойную неприязнь. Вызывалась она, с одной стороны, упорной борьбой этих представителей государственной власти с устремлениями всей нации, с другой - есственным разочарованием побеж- денного народа, надеющегося, что друг вождь сможет спасти его от разо- рения и позора.
     Этим другим вождем, готовым появиться, чтобы дерзновенно начать борьбу с Людовиком XIV, и был Вильгельм, принц Оранский, сын Вильгельма II, внук (через Генриету Стюарт) Каа I - короля английского, тот мол- чаливый юноша, тень которого, как мы уже говорили, вырисовывалась за идеей штатгальтерства. В 1672 году ему было 22 года. Его воспитателем был Ян де Витт, стремившийся сдель из бывшего принца хорошего гражда- нина. Он-то и лишил его надеждыа получение власти своим эдиктом об уп- разднении штатгальтерства на вечные времена. Но страх перед Людовиком XIV заставил голландцев отказься от политики великого пенсионария, от- менить этот эдикт и восстанить штатгальтерство для Вильгельма Оранско- го.
     Великий пенсионарий преклонился перед волей сограждан; но Корнель де Витт проявил больше упорства и, несмотря на угрозы смертью со стороны оранжистских толп, осаждавших его дома в Дордрехте, отказался подписать восстанавливавший штатгалерство акт. Только мольбы и рыдания жены зас- тавили его, наконец, поставить свою подпись под этим актом, но к подписи он прибавил две буквы: V.С. - то есть vi coactus - "вынужденный силой".
     И только чудом он спасся в этот день от своих врагов.
     Что касается Яна де Витта, то и он ничего не выиграл от того, что быстрее и легче склонился перед волей сограждан. Спустя несколько дней после этого события на него было произведено покушение, - пронзенный несколькими ударами кинжала, он все же не умер от ран.
     Эго не удовлетворило оранжистов. Жизнь обоих братьев была постоянной преградой их замыслам. и изменили свою тактику и пытались достичь кле- ветой того, чего не могли выполнить при помощи кинжала, рассчитывая в любой момент, когда будет нужно, вернуться к первой своей тактике.
     Не всегда случается, чтобы для выполнения великого исторического дела появлялся столь же векий деятель. Когда же такое совпадение происхо- дит, история тотчасе отмечает имя такого деятеля, чтобы им могли вос- хищаться потомки.
     Но когда сам чт вмешивается в людские дела, чтобы погубить како- го-нибудь человека или целое государство, редко бывает, чтобы у него под рукой не оказаль подлеца, которому достаточно шепнуть на ухо одно сло- во - и он тотчас же примется за работу.
     Таким подлом, в данных обстоятельствах оказавшимся весьма подходя- щей для черта личностью, явился, как мы уже, кажется, говорили, Тикелар, по профессии врач.
     Он заяви что Корнель де Витт, возмущенный отменой эдикта о штат- гальтерст, что он, впрочем, доказал припиской к своей подписи, и восп- ламененй ненавистью к Вильгельму Оранскому, подговорил убийцу освобо- дить республику от нового штатгальтера и что этим убийцей является он, Тикел. Однако при одной лишь мысли о данном ему поручении он по- чуввовал такое угрызение совести, что предпочел лучше разоблачить пре- ступление, чем его совершить.
     Можно себе представить, какое возмущение охватило оранжистов при из- вестии о заговоре. 16 августа 1672 года Корнель был арестован в своем доме, и его подвергли в Бюйтенгофской тюрьме пытке, чтобы вырвать у него признание в заговоре против Вильгельма.
     Но Корнель был не только выдающимся умом, - он был также человеком великого мужества. Он принадлежал к той породе людей, которые преданывоим политическим убеждениям так, как их деды преданы были вере, кото- рые улыбаются под пыткой; и в то время, как его терзали, он декламировал твердым голосом, скандируя размер, первую строфу оды Горация Yustum tenacem, - ни в чем не признался и не только измотал палачей, но и поко- лебал их фанатическую уверенность в своей праве.
     Тем не менее судьи не предъявили Тикелару никакого обвинения, а Кор- неля де Витта лишили всех должностей и званий и приговорили к вечному изгнанию из пределов респуики.
     При первых же слухах о возведенных на брата обвинениях Ян де Витт от- казался от своей должности великого пенсионария. А Вильгельм Оранский, стараясь, впрочем, несколько ускорить события, поджидал, чтобы народ, идолом которого он являлся в то время, сложил ему из трупов обоих братьев две ступеньки, необходимые ему для того, чтобы взойти к месту штатгальтера.
     Итак, 20 августа 1672 года, как мы уже сказали в начале этой главы, все население города стекалось к Бюйтенгофу, чтобы присутствовь при выходе из тюрьмы Корнеля де Витта, отправлявшегося в изгнание.сем хо- телось увидеть, какие следы оставила пытка на благородном теле этого че- ловека, который так хорошо зл Горация.
     Поспешим добавить, что не вся масса, стекавшаяся к Бюйтгофу, стре- милась туда с безобидной целью присутствовать на необычн зрелище; мно- гие из толпы хотели сыграть при этом активную роль или, вернее, высту- пить в роли, которая, по их мнению, была раньше плохо сыграна.
     Мы имеем в виду роль палача.
     Правда, в толпе были также люди, спешившие к зданию тюрьмы с менее враждебными намерениями. Их главным образом интересовало зрелище, столь привлекательное для толпы и льстящее ее самолюбию, зрелище повергнутого в прах человека, который долго и гордо стоял во весь свой рост.
     Ведь Корнель де Витт - этот бесстрашный человек - сел в заключении и был измучен пыткой. Не увидят ли они его бледным, ровавленным, уни- женным? Разве это не блестящий триумф для буржуазии, еще более завистли- вой, чем простой народ, триумф, в котором каждый порядочный горожанин Гааги должебыл принять участие?
     - И к тому же, - говорили оранжистские подстрекатели, ловко рассеяв- шиеся в толпе, с расчетом превратить ее одновременно в острое и тупое орудие, - не подвернется ли случай по пути от Бюйтенгофа до заставы швырнуть грязью, а может быть, даже и камнем в эго гордеца, главного инспектора плотин, который не только дал принцу Оранскому штат- гальтерство vi coactu но еще хотел его убить?
     А более ярые враги Франции говорили, что надо бы действовать с тол- ком, и если б нашлись в Гааге смелые люди, - они никогда бы не допустили Корнеля де Витта отправиться в изгнание. Ведь он, как только очутится за пределами Голландии, сейчас же снова начнет месте с Францией плести свои интриги и будет жить со своим негодяем-братом Яном на золото марки- за Лувуа.
     Понятно, что при таком настроении люди,аждущие зрелища, обычно не идут шагом, а бегут. Вот почему жители Гааги стремительно бежали по нап- равлению к Бюйтенгофу.
     Среди наиболее торопившихся бежал и Телар, полный озлобления и не знающий, что же ему теперь предпринять. У оранжистов он считался олицет- ворением честности, национальной гордости и христианского милосердия.
     Этот благородный негодяй изощрял все свое остроумие и пускал в ход всю силу своего воображения, рассказыв, как Корнель де Витт пытался купить его совесть, какие суммы денег он сулил ему и какие адские махи- нации строил заблаговременно, чтобы устранить для него, Тикелара, все зауднения при покушении на убийство.
     И каждая его фраза жадно воспринималась толпой, вызывала бурные возг- ласы восторженной любви к Вильгельму Оранскому и спой ненависти к братьям де Виттам.
     Толпа готова была проклинать неправедных судей, которые своим приго- вором давали возможность скрыться живым и невредимым такому ужасному преступнику, каким был этот негодяй Корнель де Витт.
     А подстрекатели тем временем шептали исподтишка:
     - Он ускользнет от нас. Он уедет.
     Другие добавляли:
     - В Схвенингене его поджидает корабль, французский корабль. Тикелар видел его.
     - Доблестный Тикелар! Честный Тикелар! - хором кричала толпа.
     - А вы не думаете о том, - произнес кто-то, - что вместе с Корнелем сбежит и Ян, такой же предатель, как и его брат?
     - И эти два мерзавца будут проедать во Франции наши деньги, деньги за наши корабли, наши арсеналы, наши верфи, проданные Людовику XIV!
     - Не дадим им уехать! - воскликнул некий патриот, более ярый, чем прочие.
     К тюрьме! К тюрьме! - завопила толпа.
     И под эти возгласы ускорялись шаги горожан, заряжались мушкеты, свер- кали бердыши и загорались глаза.
     Однако никакого насилия пока еще не было совершено, и кавалерийская цепь, охранявшая доступ к Бюйтенгофу, стояла суровая, непроницаемая, молчаливая и более грозная в своей неподвижности, чем эти возбужденные толпы гаагских буржуа с их крими и угрозами. Отряд стоял неподвижно под зорким взглядом своего командира, капитана гаагской кавалерии, кото- рый сидел на коне с обнаженной, но опущенной к стремени шпагой.
     Этому отряду кавалерии, единственному барьеру, защищавшему тюрьму, пришлось сдерживать не толькбушующую, разнузданную толпу народа, но также и отряд гражданской милиции, выстроенный перед тюрьмой для сов- местного с кавалерией поддержания порядка. Милиция подавала пример смутьянам провокационными выкриками:
     - Дадравствует принц Оранский! Долой предателей!
     Правда, присутствие капитана Тилли и его кавалеристов несколько сдер- живало пыл вооруженных бжуа, но вскоре они разъярились от собственных криков, и, так как им не было понятно, что можно быть храбрыми, не про- изводя шума, они приняли спокойствие кавалеристов за робость и двинулись к тюрьме, увлекая за собой толпу.
     Тогда граф Тилли, нахмурив брови и подняв шпагу, один двинулся им навстречу:
     - Эй вы, господа из гражданской милиции! - воскликнул он, - зачем вы тронулись с места и чего вы хотите?
     Буржуа замахали мушкетами, продолжая кричать:
     - Да здравствует принц Оранский! Смерть предателям!
     - Да здравствует принц Оранский, пусть так, - сказал Тилли, - хотя я и предпочитаю веселые лица мрачным. Смерть предателям! Если вам угодно, но при условии, что вы ограничитесь только криками. Кричите сколько вам угодно: "Смерть предателям", но выполнить этой угрозы вам не придется. Я поставлен здесь, чтобы этого не допустить, и не допущу.
     И затем, поверншись к своим солдатам, скомандовал:
     - Целься!
     Солдаты Тилли выполнили команду с невозмутимым спокойствием. И мили- ция и толпа немедленно отступили назад в некотором смятении, вызвавшем улыбку у командира кавалерии.
     - Ну, ну, - сказал он насмешливым тоном, свойственным только военным: - не пугайтесь, граждане, мои солдаты не сделают ни одного выстрела, но зато и вы, со своей стороны, не сделаете ни одного шага к тюрьме.
     - А знаете ли вы, господин офицер, что у нас есть мушкеты? - крикнул взбешенный командир гражданской милиции.
     - Еще бы, я хорошо вижу, что у вас есть мушкеты, - ответил Тилли, - они все время мелькают у меня перед глазами; но заметьте также и вы, что у нас есть пистолеты, которые прекрасно бьют на пятьдесят шагов, а вы стоите только в двадцати пяти.
     - ерть предателям! - загорланили возмущенные буржуа.
     - Ну, - проворчал офицер, - вы повторяете все одно и то же; это надо- едает.
     И он занял свой пост во главе отряда, в то время как смятение вокруг Бюйтенгофа все усиливалось.
     И, однако, возбужденные толпы не знали, что в тот самый момент, когда они чуяли кровь одй из своих жертв, другая жертва, словно спеша навстречу своей судьбе, направлялась в Бюйтенгоф и проходила в какихнибудь ста шагах от площади, позади отряда кавалеристов.
     Действительно, Ян де Витт только что вышел из своей кареты и в сопро- вождении слуги спокойно шел пешком по переднему двору, ведущему к тюрьме.
     Он назвал себя привратнику, который, впрочем, и так знал его.
     - Здравствуй, Грифус, - сказал он, - я пришел, чтобы увезти моего брата Корнелде Витта, приговоренного, как тебе известно, к изгнанию.
     Привратник, похожий на выдрессированного медведя, обученного откры- вать и закрывать двери тюрьмы, поклонился Яну де Витту и пропустил его внутрь здания, двери которого сейчас же за ним закрылись.
     Пройдя шагов десять, Ян де Витт встретил очаровательную семнадцати - или восемнадцатилетнюю девушку в фрисландском костюме, которая сделала ему изящный реверанс.
     - Здравствуй, прекрасная милая Роза, - сказал он, взяв ее ласково за подбородок. - Как чувствует себя мой брат?
     - О, господин Ян, - ответила девушка, - я опасаюсь не за страдания, которые ему причинили- они ведь уже прошли.
     - Чего же ты боишься, красавица?
     - Я опасаюсь, господин Ян, зла, которое ему намереваются еще причи- нить.
     - Ах, да, - сказал де Витт: - ты думаешь об этой толпе, не правда ли?
     - Вы слышите, как она бушует?
     - Да, действительно, народ очень возбужден, но так как мы ему, кроме добра, ничего не сделали, то, может быть, при виде нас он успокоится.
     - К несчастью, этого недостаточно, - прошептала девушка и удалилась, заметив властный знак, который ей сделал отец.
     - Да, недостаточно, дитя мое, ты права.
     - Вот моденькая девушка, - шептал, продолжая свой путь, Ян де Витт, - по всевероятности, она не умеет даже читать и, следовательно, никог- да ничего не читала, но она одним словом охарактеризовала историю чело- вечества.
     И Яде Витт, бывший великий пенсионарий, по-прежнему спокойный, но только более грустный, чем при входе, продолжал свой путь к камере бра- та.
     II
     Два брата
     Вревоге красавицы Розы было верное предчувствие: в то время как Ян деитт поднимался по каменной лестнице, ведущей в тюрьму к брату, воо- руженные буржуа прилага все усилия, чтобы удалить отряд Тилли, не да- вавший им действовать.
     При виде их стараний народ, одобрявший благие намерения своей мили- ции, кричал во всю глотку:
     - Да здравствует гражданская милиция Что касается Тилли, то он, столь же осторожный, сколь и решительн, вел под охраной пистолетов своего эскадрона переговоры с гражданской ми- лицией, стараясь втолковать ей, что правительством дан ему приказ охра- нять тремя кавалерийскими взводами тюрьму и прилегаюе улицы.
     - Зачем этот приказ? Зачем охранять тюрьму? - кричали оранжисты.
     - Ну вот, - ответил Тилли, - теперь вы мне задаете вопросы, на кото- рые я вам не могу ответить. Мне приказали: "Охраняйте", - я охраняю. Вы, господа, сами почти военные, и вы должны знать, что военный приказ не оспаривается.
     - Но этот приказ вам далиля того, чтобы предоставить возможность предателям выйти за пределы города.
     - Вполне возможно, раз предатели осуждены на изгнание, - ответил Тил- ли.
     - Но от кого исходит приказ?
     - От правительства, конечно.
     - Ониредают нас!
     - Этого я не знаю.
     - И вы также изменник!
     - Я?
     - Да, вы.
     - Ах, вот как! Но подумайте, господа горожане, кому мог бы я изме- нить? Правительству? Но где же здесь измена? Ведь я нахожусь у него на службе и в точности выполняю его приказ.
     Ввиду того, что граф был совершенно прав и на его ответ нечего было возразить, крики и угрозы стали еще громче. Эти крики и угрозы были ужасны, а граф отвечал на них с самой изысканной вежливостью:
     - Господа горожане, убедительно прошу вас, разрядите сво мушкеты; может произойти случайный выстрел, и, если он ранит хоть одного из моих кавалеристов, мы уложим у вас человек двести. Нам это будет очень непри- ятно, а вам еще неприятнее; тем более, что ни у меня" ни у вас подобных намерений нет.
     - Если бы вы это сделали, - кричали буржуа, - мы бы тоже открыли вас огонь.
     - Так, так, но если бы вы, стреляя в нас, перебили бы нас всех от первого до последнего, все же от этого не воскресли бы и ваши люди, уби- тые нами.
     - Уступите нам площадь, и вы поступите, как чесый гражданин.
     - Во-первых, я не гражданин, - ответил Тилли, - я офер, что далеко не одно и то же; а затем я не голландец, а француз, ч еще более усу- губляет разницу. Я признаю только правительство, которое платит мне жа- лованье. Принесите мне от него приказ очистить площадь, и я в ту же ми- нуту сделаю полуоборот, тем более, что мне самому ужасно надоело здесь торчать.
     - Да! Да! - закричала сотня голосов, которую сейчас же поддержали еще пятьсот других. - К ратуше! К депутатам! Скорей! Скорей!
     - Так, так, - бормотал Тилли, глядя, как удаляются самые неистовые из горожан, - идите к ратуше, идите требовать, чтобы депутаты совершили подлость, и вы увидите, удовлетворят ли ваше требование. Идите, мои друзья, идите!
     Достойный офицер полагался на честь должностных лиц так же, как и они полагались на его честь солдата.
     - Знаете, капитан, - шепнул графу на ухо его старший лейтенант, - пусть депутаты откажут этим бесноват в их просьбе, но все же пусть они нам пришлют подкрепление; я полага оно нам не повредит.
     В это время Ян де Витт, оставленный нами, коа он поднимался по ка- менной лестнице после разговора с тюремщиком Грифусом и его дочерью Ро- зой, подошел к двери камеры, где на матраце лежал его брат Корнель, ко- торого, как мы уже говорили, прокурор велел подвергнуть предварительной пытке.
     Приговор об его изгнании был получен, и тем самым отпала надобность в дальнейшем дознании и новых пытках.
     Корнель, вытянувшись на своем ложе, лежал с раздробленными кистями, с переломанными пальцами. Он не сознался в несовершенном им преступлении и после трехдневных страданий вздохнул, наконец, с облегчением, узнав, что судьи, от которых он ожидал смерти, соблаговолили приговоть его только к изгнанию.
     Сильный телом и непреклонный духом, он бы очень разочаровал своих врагов, если бы они могли в глубоком мраке Бюйтенгофской камеры разгля- деть игравшую на его бледном лице ыбку мученика, который забывает о всей мерзости земной, когда переним раскрывается сияние неба.
     Напряжением скорее своей воли, чем благодаря какойлибо реальной помо- щи, Корнель собрал все свои силы, теперь он подсчитывал, сколько вре- мени еще могут юридические формальности задержать его в заключении.
     Это было как раз в то время, когда гражданская милиция, которой вто- рила толпа, яростно поносила братьев де Витт и угрожала защищавшему их капитану Тилли. Шум, подобно поднимающемуся морскому приливу, докатился до стен тюрьмы и дошел до слуха узника.
     Но, несмотря на угрожающий характер, этот шум не встревожил Корнеля, он даже не поднялся к узкому решетчатому окну, через которое пникал уличный гул и дневной свет.
     Узник был в таком оцепенении от прерывных физических страданий, что они стали для него почти привычны. Наконец он с наслаждением чувство- вал, что его дух и его разум готовы отделиться от тела; ему даже каза- лось, будто о уже распрощались с телом и витают над ним подобно пламе- ни, которое взлетает к небу над почти потухшим очагом.
     Он думал также о своем брате. И, может быть, эта мысль появилась по- тому, что он каким-то неведомым обрам издали почувствовал приближение брата.
     В ту самую минуту, когда представление о Яне так отчетливо возникло в мозгу у Корнеля, что он готов был прошептать его имя, дверь камеры рас- пахнулась, вошел Ян и быстрыми шагами направился к ложу заключенного. Корнель протянул изувеченныруки с забинтованными пальцами к своему прославленному брату, которого ему удалось кое в чем превзойти: если ему не удалось оказать стране больше услуг, чем Ян, то во всяком случае гол- ландцы ненавидели его сильнее, чем брата.
     Ян нежно поцеловал Корнеля в лоб и осторожно опустил на тюфяк его больные руки.
     - Корнель, бедный мой брат, - произнес он, - ты очень страдаешь, не правда ли?
     - Нет, я больше не страдаю, ведь я увидел тебя.
     - Но зато какие для меня мучения видеть тебя в таком состоянии, мой бедный, дорогой Корнель.
     - Потому-то и я больше думал о тебе, чем о себе самом, и все их пытки вырвали у меня только одну жалобу: "бедный брат". Но ты здесь, и забудем обо всем. Ты ведь приехал за мной?
     - Да.
     - Я выздоровел. Помоги мне подняться, брат, и ты увидишь, как хорошо я могу ходить.
     - Тебе не придется далеко идти, мой друг, - моя карета стоит позади стрелков отряда Тилли.
     - Стрелки Тилли? Почему же они стоят там?
     - А вот почему: предполагают, - ответил со свойственной ему печальной улыбкой великий пенсионарий, - что жители Гааги захотят посмотреть на твой отъезд и опасаются, как бы не произошло волнений.
     - Волнений? - переспросил Корнель, пристально взглянув на несколько смущенного брата: - волнений?
     - Да, Корнель.
     - Так вот что я сейчас слышал, - произнес Корнель, как бы говоря сам с собой. Потом он опять обратился к брату- Вокруг Бюйтенгофа толпится народ?
     - Да, брат.
     - Как же тебе удалось?
     - Что?
     - Как тебя сюда пропустили?
     - Ты хорошо знаешь, Корнель, что народ нас не особенно любит, - заме- тил с горечью великий пенсионарий. - Я пробирался боковыми уличками.
     - Ты прятался, Ян?
     - Мне надо было попасть к тебе, не теряя времени Я поступил так, как поступают в политике и на море при встречном ветре: я лавировал.
     В этот момент в тюрьму донеслись с площади еще более яростные крики Тилли вел переговоры с гражданской милицией.
     - О, ты - великий рмчий, Ян, - заметил Корнель, - но я не уверен, удастся ли тебе сквозь бурный прибой толпы вывести своего брата из Бюй- тенгофа так же благополучно, как ты провел между мелей Шельды до Антвер- пена флот Тромпа.
     - Мы все же с божьей помощью попытаемся, Корнель, - ответил Ян, - но сначала я должен тебе кое-что сказать.
     - Говори.
     С площади снова донеслись крики.
     - О, о, - заметил Корнель, - к разъярены эти люди! Против тебя? Или против меня?
     - Я думаю, что против нас обоих, Корнель. Я хотел сказать тебе, брат, что оранжисты, распуская про нас гнусную клевету, ставят нам в вину пе- реговоры с Францией.
     - Глупцы!..
     - Да, но они все же упрекают нас в этом.
     - Но ведь еслиы наши переговоры успешно закончились, они избавили бы их от поражений при Орсэ, Везеле и Рейнберге. Они избавилиы их от перехода французов через Рейн, и Голландия все еще могла бы считать се- бя, среди своих каналов и болот, непобедимой.
     - Все это рно, брат, но еще вернее то, что если бы сейчас нашли на- шу переписку с господином де Лувуа, то хоть я и опытный лоцман, но не смог бы спасти даже и тот хрупкий челнок, который должен увезти за пре- делы Голлани де Виттов, вынужденных теперь искать счастья на чужбине. Эта перепка, которая честным людям доказала бы, как сильно я люблю свою стну и какие личные жертвы я готов был принести во имя ее свобо- ды, во имя ее славы, - эта переписка погубила бы нас в глазах оранж- тов, наших победителей. И я надеюсь, дорогой Корнель, что ты ее сжег пе- ред отъездом из Дордрехта, когда ты направлялся ко мне в Гаагу.
     - Брат, - ответил Корнель, - твоя переписка с господином де Лувуа до- казывает, что в последнее время ты был самым великим, самым великодушным и самым мудрым гражданином Семи Соединенных провинций. Я дорожу славой своей родины, особенно я дорожу твоей славой, брат, и я, конечно, не сжег этой переписки.
     - Тогда мы погибли для этой земной жизни, - спокойно сказал бывший великий пенсионарий, дходя к окну.
     - Нет, Ян, наоборот, мы спасем нашу жизнь и одновременно вернем былую популярность.
     - Что же ты сделал с этими письмами?
     - Я поручил в Дордрехте моему крестнику, известному тебе Корнелиу- су ван Берле.
     - О бедняга! Этот милый, наивный мальчик, этот ученый, который, что так редко встречается, знает столько вещей, а думает только о своих цве- тах. И ты дал ему на хранение этот смертоносный пакет! Да, брат, этот славный бедняга Корнелиус погиб.
     - Погиб?
     - Да. Он проявит либо душевную силу, либо слабость. Если он окажетсяильным (ведь, несмотря на то, что он живет вне всякой политики, что он похоронил себя в Дордрехте, что он страшно рассеян, он все же рано или поздно узнает о нашей судьбе), если он окажется сильным, он будет гор- диться нами; если окажется слабым, он испугается своей близости к нам. Сильный, он громко заговорит о нашей тайне, слабый, он ее так или иначе выдаст. В том и другом случае, Корнель, он погиб и мы тоже. Итак, брат, бежим скорее, если еще не поздно.
     Корнель приподнялся на своем ложе и взял за руку брата, который вздрогнул от прикосновения повязки.
     - Разве я не знаю своего крестника? - сказал Корнель. - Разве я не научился читать каждую мысль в голове ван Берле, каждое чувство в его душе? Ты спрашиваешь меня, - силен ли он? Ты спрашиваешь меня, - слаб ли он? Ни то ни другое. Но не все ли равно, каков он сам. Ведь в анном случае важно лишь, чтоб он не выдал тайны, но он и не может ее выдать, так как он ее даже не знает.
     Ян с удивлением повернулся к брату.
     - О, - продолжал с кроткой улыбкой Корнель, - главный инспектор пло- тин ведь тоже политик, воспитанный в школе Яна. Я тебе повторяю, что ван Берле не знает ни содержания, ни значения доверенного ему пакета.
     - Тогда поспешим, - воскликнул Ян: - пока еще не поздно, дадим ему распоряжение сжечь пакет.
     - С кем же мы пошлем это распоряжение?
     - С моим слугой Кракэ, который должен был сопровождать нас верхом на лошади. Он вместе со мной пришел в тюрьму, чтобы помочь тебе сойти с лестницы.
     - Подумай хорошенько, прежде чем сжечь эти славные документы.
     - Я думаю, что раньше всего, мой славный Корнель, необходимо братьям де Витт спасти свою жизнь для того, чтобы спасти затем св репутацию. Если мы умрем, кто защитит нас, Корнель? Кто сможет хотя бы понять нас?
     - Так ты думаешь, что они убьют пас, если найдут эти бумаги?
     Не отвечая брату, Ян протянул руку по направлению к площади Бюйтенго- фа, откуда до них донеслись яростные крики.
     - Да, да, - сказал Корнель, - я хорошо слышу эти крики, но что они значат?
     Ян распахнул окно.
     - Смерть предателям! - вопила толпа.
     - Теперь ты слышишь, Корнель?
     - И это мы - предатели? - сказал заключенный, подняв глаза к небу и пожимая плечами.
     - Да, это мы, - повторил Ян де Витт.
     - Где Кракэ?
     - Вероятно, за дверью камеры.
     - Так позови его.
     Ян открыл дверь и позвал верного слугу:
     - Войдите, Кракэ, и запомните хорошенько, что вам скажет мой брат.
     - О нет, Ян, словесного распоряжения недостаточно, к несчастью, мне необходимо написать его.
     - Почему же?
     - Потому что ван Берле никому не отдаст и не сожжет пакета без моего точного приказа.
     - Но сможешь ли ты, дорогой друг, писать? - спросил Ян, взглянув на опаленные и изувеченные руки несчастного.
     - О, были бы только чернила и перо!
     - Вот, по крайней мере, карандаш.
     - Нет ли у тебя бумаги? Мне ничего не оставили.
     - А вот библия, оторви первую страницу.
     - Хорошо.
     - Но твой почерк сейчас будет неразборчив.
     - Пустяки, - сказал Корнель, взглянув на брата, - эти пальцы, вынес- шие огонь палача, и эта воля, победившая боль, объединятся в одном общем усилии, и не бойся, брат, строчки будут безукоризненно ровные.
     И действительно, Корнель взял карандаш и стал писать.
     Тогда стало заметно, как, от давления израненных пальцев на карандаш, на повязке выступи капли крови.
     На висках великого пенсионария выступил пот.
     Корнь писал:


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis