Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан

Черный тюльпан [6/14]

  Скачать полное произведение

    Корнелиус понял.
     - Да, да, - сказал он, - надо торопиться, вы правы, Ро.
     Затем он вынул из-за пазухи завернутые в бумажку луковички.
     -ой милый друг, я очень любил цветы. Это было в то время, когда я не знал, что можно любить что-либо другое. О, не краснейте, не отворачи- ваесь, Роза, если бы я даже признавался вам в любви. Все равно, милое мое дитя, это не имело бы никаких последствий. Там, на площади Бюйтенго- фа, лежит стальное орудие, которое через шестьдесят минут покарает меня за эту дерзость. Итак, я любил цветы, Роза, и я открыл, как мне, по крайней мере, кажется, тайну знаменитого черного тюльпана, вырастить ко- торый до сих пор считалось невозможным и за который, как вы знаете, а быть может не знаете, обществом цветоводов города Гаарлема объявлена премия в сто тысяч флоринов. Эти сто тысяч флоринов, - видит бог, что не о них я жалею, - эти сто тысяч флоринов находятся в этой бумаге. Они вы- играны тремя луковичками, которые в ней находятся, и вы можете взять их себе, Роза. Я дарю вам их.
     - Господин Корнелиус!
     - О, вы можете их взять, Роза. этим никому не нанесете ущерба, до- рогое дитя. Я одинок во всем свете. Мой отец и мать умерли; у меня ни- когда не было ни братьев, ни сестер; я никогда ни в кого не был влюблен, а если меня кто-нибудь любил, то я об этом не знал. Впрочем, вы сами ви- дите, Роза, как я одинок: в мой предсмертный час только вы находитесь в моей камере, утешая и поддерживая меня.
     - Но, сударь, сто тысяч флоринов...
     - Ах, будем серьезны, дорогое дитя, - сказал Корнелиус. - Сто тысяч флоринов составят прекрасное приданое к вашей красоте. Вы получите ти сто тысяч флоринов, так как я уверен в своих луковичках. Они будут ваши, дорогая Роза, и взамен я прошу только, чтобы вы мне обещали выйти замуж за честного молодого человека, которого будете любить так же сильно, как я любил цветы. Не прерывайте меня, Роза, мне осталось только несколько минут...
     Бедная девушка задыхалась от рыданий.
     Корнелиус взяее за руку.
     - Слушайте меня, - продолжал он. - Вот как вы должны действовать. Вы возьмете в моем саду в Дордрехте землю. Попросите у моего садовника Б- рюисгейма земли из моей гряды N 6. Насыпьте эту землю в глубокий ящик и посадите туда луковички. Они расцветут в будущем мае, то есть через семь месяцев, и, как только вы увидите цветок на его стебле, старайтесь ночью охранять его от ветра, а днем - от солнца. Тюльпан будет черного цвета, я уверен. Тогда вы известите об этом председателя общества цветоводов города Гаарлема. Комиссия определит цвет тюльпана, и вам отсчитают сто тысяч флоринов.
     Роза тяжело вздохнула.
     - Теперь, - продолжал Корнелиус, смахнув с ресницы слезу (она относи- лась больше к прекрасному черному тюльпану, который ему не суждено будет увидеть, чем к жизни, с которой он готовился расстаться), теперь у меня больше нет никаких желаний, разве только, чты тюльпан этот назывался Rosa Barlaensis, то есть напоминал бы одновременно и мое и ваше имя. И так как вы, по всей вероятности, не знаете латинского языка и можете за- бы это название, то постарайтесь достать карандаш и бумагу, и я вам это запишу.
     Роза зарыдала и протянула ему книгу в шагреневом переплете, на кото- рой стояли инициалы К. В.
     - Что это такое? - спросил заключенный.
     - Увы, - ответила Роза, - это библия вашего крестного отца Корля де Витта. Я ее нашла в этой камере после смерти мученика. Я ее храню, как реликвию. Напишите на ней ваше пожелание, господин Корнелиус, и хотя, к несчастью, я не умею читать, но все, что вы напишете, будет выполнено.
     Корнелиус взял библию и благоговейно поцеловал ее.
     - Чем же я буду писать? - спросил он.
     - В библии есть карандаш, - сказала Роза, - он там лежал, там я его и оставила.
     Это был тот карандаш, который Ян де Витт одолжил своему брату.
     Корнелиус взял его и на второй странице - первая, как мы помним, была оторвана - он, готовый умереть, подобно Корнелю, написал такой же твер- дой рукой, как М и его крестный:
     "23 августа 1672 года перед тем, как сложить голову на эшафоте, хотя я и ни в чем не виновен, я завещаю Розе Грифус единственное сохранившее- ся у меня в этом мире имущество, - ибо все остальное конфисковано, - три луковички, из коих (я в этом глубоко убежден) вырастет в мае месяце большой черный тюльпан, за который назначена обществом садоводов города Гаарлема премия в сто тысяч флоринов. Я желаю, чтобы она, как единствен- ная моя наследница, получила вместо меня эту премию, при одном условии, что она выйдет замуж за мужчину приблизительно моих лет, который полюбит ее и которого полюбит она, и назовет знаменитый черный тюльпан, который создаст новую разновидность, Rosa Barlaensis, то есть объединенным моим и своим именем.
     Да смилуется надо мною бог и да даст он ей доброго здоровь
     Корнелиус ван Берле".
     Потом, отдавая библию Розе, он сказал:
     - Прочтите.
     - Увы, - ответила девушка Корнелиусу, - я уже вам говорила, что не умею читать.
     Тогда Корнелиус прочел Розе написанное им завещание.
     Рыдания бедной девушкисилились.
     - Принимаете вы мои условия? - спросил заключенный, печально улыбаясь и цуя дрожащие кончики пальцев прекрасной фрисландки.
     - О, я не смогу, сударь, - прошептала она.
     - Вы не сможете, мое дитя? Почему же?
     - Потому что естьдно условие, которое я не смогу выполнить!
     - Какое? Мне казалось, однако, что мы обо всем договорились.
     - Вы мне даете эти сто тысяч флоринов в виде приданого?
     - Да.
     - И чтобы я шла замуж за любимого человека?
     - Безусловно.
     - Ну, вот видите, судь, эти деньги не могут быть моими. Я никогда никого не полюблю и не выйду замуж.
     И, с трудом произнеся эти слова, Роза пошатнулась и от скорби чуть не упала в обморок.
     Испуганный ее бледностью и полубессоательным состоянием, Корнелиус протянул руки, чтобы поддержать ее, как вдруг по лестнице раздались тя- желые шаги, еще какие-то другие, зловещие звуки и лай пса.
     - За вами идут! - воскликнула, ломая руки, Роза. - Боже мой, боже мой! Не нужно ли вам еще что-нибудь сказать мне?
     И она упала на колени, закрыв лицо руками, задыхаясь от рыданий и об- ливаясь слезами.
     - Я хочу вам е сказать, чтобы вы тщательно спрятали ваши три луко- вички и заботились о них согласно моим указаниям и во имя любви ко мне. Прощайте, Роза!
     - О, да, - сказала она, не поднимая головы, - о, да, все, что вы ска- зали, я сделаю, засключением замужества, - добавила она совсем тихо: - ибо это, это, клусь вам, для меня невозможно.
     И она спрятала на своей трепещущей груди дорогое сокровище Корнелиу- са.
     Шум, который услышали Корнелиус и Роза, был вызван приближением сек- ретарявозвращавшегося за осужденным в сопровождении палача, солдат из стражи при эшафоте и толпы любопытных, постоянных посетителей тюрьмы.
     Корнелиус без малодушия, но и без напускной храбрости принял их ско- рее дружелюбно, чем враждебно, и позволил им выполнять свои обязанности таккак они находили это нужным.
     Он взглянул из своего маленького окошечка с решеткой на площадь и увидел там эшафот и шагах в двадцати виселицу, с котой по приказу штатгальтера были уже сняты поруганные останки двух братьев де Виттов.
     Перед тем как последовать за стражей, Корнелиус искал глазами ан- гельский взгляд Розы, но позади шпаг и алебард он увидел только лежавшее ничком у деревянной скамьи тело и помертвевшее лицо, скрытое наполовину длинными волосами.
     Однако, лишаясь чувств, Роза приложила руку квоему бархатному кор- сажу и даже в бессознательном состоянии продолжала инстинктивно обере- гать ценный дар, доверенный ей Корнелиусом.
     Выходя из камеры, молодой человек мог заметить в сжатых пальцах Розы пожелтевший листок библии, на котором Корнель де Витт с таким трудом на- писал несколько строк, которые, если бы Корнелиус прочел их, несомненно спасли бы и человека и тюльпан.
     ХII
     Казнь
     Чтобы дойти от тюрьмы до эшафота, Корнелиусу нужно было сделать не более трехсот шагов.
     Когда он спустился с лестницы, собака спокойно пропустила его. Корне- лиусу показалось даже, чтона посмотрела на него с кротостью, похожей на сострадание.
     Быть может, собака узнавала осужденных и кусала только тех, кто выхо- дил отсюда на свободу.
     Понятно, что, чем коре путь из тюрьмы к эшафоту, тем больше он был запружен любопытными. Та же самая толпа, которая, не утолив еще жажду крови, пролитой три дня назад, поджидала здесь новую жертву.
     И, как только показался Корнелиус, на улице раздался неистовый рев. Он разнесся по площади и покатился по улицам, прилегающим к эшафоту. Та- ким образом эшафот походил на остров, о который ударяются воы четырех или пяти рек.
     Чтобы не слышать угроз, воплей и воя, Корлиус глубоко погрузился в свои мысли.
     О чем думал этот праведник, идя на казнь?
     Он не думал ни о своих враг, ни о своих судьях, ни о своих палачах.
     Он мечтал о прекрасных тюльпанах, на которые он будет взирать с того света.
     "Один удар меча, - говорил себе философ, - и моя прекрасная мечта осуществится".
     Но было еще не известно, одним ли ударом покончит с ним палач или продлит мучения бедного любителя тюльпанов. Тем не менее ван Берле реши- тельно поднялся ступенькам эшафота.
     Он взошел на эшафот гордый тем, что был другом знаменитого Яна де Витта и крестником благородного Корнеля, растерзанных толпой, снова соб- равшейся, чтобы теперь поглазеть на него.
     Он встал на колени, произнес молитву и с радостью заметил: если он положит голову на плаху с открытымглазами, то до последнего момента ему видно будет окно за решеткой в Бюйтенгофской тюрьме.
     Наконец настало время сделать это ужасное движение. Корнелиус спустил свой подбородок на холодный сырой чурбан, но в этот момент глаза не- вольноакрылись, чтобы мужественнее принять страшный удар, который дол- жен обрушиться на его голову и лишить жизни.
     На полу эшафота сверкнул отблеск: это был отблеск меча, поднятого па- лачом.
     Ван Берле попрощался со своим черным тюльпаном, уверенный, что уходит в другой мир, озаренный другим светом и другими красками.
     Трижды он ощутил на трепещущей шее холодный ветерок от меча.
     Но какая неожиданность!..
     Он не почувствовал ни удара, ни боли. Он не увидел переменырасок.
     До сознания ван Берле дошло, что чьи-то руки, он не знал, ьи, до- вольно бережно приподняли его, и он встал, слегка пошатываясь.
     Он раскрыл глаза.
     Около него кто-то что-то читал на большом пергаменте, скрепленном красной печатью.
     То же самое желтовато-бледное солнце, каким ему и подобает быть в Голландии, светило в небе, и то же самое окно с решеткой смотрело на не- го с вышины Бюйтенгофа, и та же самая толпа ротозеев, но уже не вопящая, а изумленная, глазела на него с площади.
     Осмотревшись, прислушавшись, ван Берле сообразил следующее:
     Его высочество Вильгельм, принц Оранский, побоявшись, по всей вероят- ности, как бы семнадцать фунтов крови, которые текли в жилах ван Берле, не переполнили чаши небесного правосудия, сжалия над его мужеством и возможной невиновностью. Вследствие этого его высочество даровал ему жизнь. Вот почему меч, который поднялся с зловещим блеском, три раза взлетел над его головой, подобно зловещей птице, но не опустился на его шею и оставил нетронутым его позвоночник.
     Вот почему не было ни боли, ни удара. Вот почему солнце все еще про- должало улыбаться ему, в неособенно яркой, правда, но все же очень при- ятной, лазури небесного свода.
     Корнелиус, рассчитывавший увидеть бога и тюльпаны всей вселенной, несколько разочаровался, но вскоре утешился тем, что имеет возможность свободно поворачивать голову на шее.
     И кроме того, Корнелиус надеялся, что помилование будет полным, что его выпустят на свободу, он вернется к своим грядкам в Дордрехте.
     Но Корнелиус ошибался.
     Как сказала приблизительно в то же время госпожа де Севинье, в письме бывает приписка. Была приписка и в указе штатгальтера, содержавшая самое существенное. Вильгельм, штатгальтер Голландии, приговаривал Корнелиуса ван Берле к вечному заключению.
     Он был недостаточно виновным, чтобы быть казненным, но слишком винов- ным для того, чтобы остаться на свободе.
     Корнелиус выслушал приписку, но досада его, вызванная разочарованием, скоро рассеялась.
     "Ну, что же, - подумал он, - еще не все потеряно. В вечном заключении есть свои хорошие стороны. В вечном заключении есть Роза. Есть также и мои три луковички черного тюльпана".
     Но Корнелиус забыл о том, что Семь провинций могут иметь семь тюрем, по одной в каждой провинции, что пища заключенного обходится дешевле в другом месте, чем в Гааге, которая является столицей.
     Его высочество Вильгельм, у которого не было, по-видимому, средств содержать ван Берле в Гааге, отправил его отбывать вечное заключение в крепость Левештейн, расположеую, правда, около Дордрехта, но, увы, всетаки очень далеко от него. Левештейн, по словам географов, расположен в конце острова, который образуют против Горкума Вааль и Маас.
     Ван Берле был достаточно хорошо знаком с историей своей страны, чтобы не знать, что знаменитый Гроций был после смерти Барневельта заключен в этот же замок и что правительство, в своем великодушии к знаменитому публицисту, юрисконсульту, историку, поэту и богослову, ассигновало ему на содержание двадцать четыре голландских су в сутки.
     "Мне же, куда менее важному, чем Гроций, - подумал ван Берле, - мне с трудом ассигнуют двенадцать су, и я буду жить очень скудно, но, в конце концов, все же буду жить".
     И вдруг его поразило ужасное воспоминание.
     - Ах, - воскликнул Корнелиус, - там сырая и туманная местность! Так неподходящая почва для тюльпанов! И, затем, Роза, Роза, которой не бет в Левештейне, - шептал он, склонив на грудь голову, которая у него толь- ко что чуть не скатилась значительно ниже.
     XIII
     Что творилось в это время в душе одного зрителя? В то время, как Корнелиус размышлял, к эшафоту подъехала карета. К рета эта предназначалась для заключенного. Ему предложили сесть в нее. Он покорился.
     Его последний взгляд был обращен к Бюйтенгофу. Он надеялся увидеть в окне успокоенное лицо Розы, но карета была запряжена сильными лошадьми, и они быстро вынеслван Берле из толпы, которая ревом выражала свое одобрение великодушию штатгальтера и - одновременно - брань по адресу дВиттов и их спасенного от смерти крестника.
     Зрители рассуждали так образом: "Счастье еще, что мы поторопились расправиться с негодяем из негодяев Яном и с проходимцем Корнелем, а то, без сомнения, милосердие его высочества отняло бы их у нас так же, как оно отняло у нас вот этого".
     Среди зрителей, привлеченных казнью ван Берле на площадь Бюйтенгоф и несколько разочарованных оборотом, какой приняла казнь, самым разочаро- ванным был один хорошо одетый горожанин. Он с утра еще так усиленно ра- ботал ногами и локтями, что вонце концов от эшафота его отделял только ряд солдат, окруживших местказни.
     Многие жаждали видеть, как прольется гнусная кровь преступного Корне- лиуса; но, выражая это жестокое желание, никто не проявлял тако остер- венения, как вышеуказанный горожанин.
     Наиболее ярые пришли в Бюйтенгоф на рассвете, чтобы захватить лучшие места; но он опередил наиболее ярых и провел всю ночь на пороге тюрьмы, аттуда попал в первые ряды, как мы уже говорили, работая ногами и лок- тями, любезничая с одними и награждая ударами других.
     И когда палач возвел осужденного на эшафот, этот горожанин, забрав- шись на тумбу у нтана, чтобы лучше видеть и быть виденным, сделал па- лачу знак, означавший:
     - Решено, не правда ли?
     В ответ ему последовал знак палача:
     - Будьте покойны.
     Кто же был горожанин, состоявший, по-видимому, в близких отношениях с палачом, и что означал этот обмен знаками?
     Очень просто: горожанином был мингер Исаак Бокстель, который тотчас же после ареста Корнелиуса приехал в Гаагу, чтобы попытаться раздобыть луковички черного тюльпана.
     Бокстель попробовал сначала использовать Грифуса, но последний, отли- чаясь верностью хорошего бульдога, обладал и его недоверчивостью и злоб- ностью. Он увидел в ненависти Бокстеля нечто совершенно обратное: он принял его за преданного друга Корнелиуса, который, осведомляясь о пус- тяшных вещах, пытается устроить побег заключенному.
     Поэтому на первое предложение Бокстеля добыть луковички, которые спрятаны, по всей вероятности, если не на груди заключенного, то в ка- ком-нибудь уголке камеры, Грифус прогнал его, напустив на него собаку.
     Но оставшийся в зубах пса клочок штанов Бокстеля не обескуражил его. Он снова начал атаку. Грифус в это время находился в постели в лихора- дочном состоянии, с переломленной рукой. Он же не принял посетителя. Бокстель тогда обратился к Розе, предлагаяевушке взамен трех луковичек головной убор из чистого золота. Но хотя благородная девушка не знала еще цены того,то ее просили украсть и за что ей предлагали невиданно хорошую плат она направила искусителя к палачу, - не только последнему судье, но и последнему наследнику осужденного. Совет Розы породил новую идею в голове Бокстеля.
     Тем временем приговор был вынесен; как мы видели, спешный приговор. У Исаака уже не оставалось емени чтобы подкупить кого-нибудь, так что он остановился на мысли, поданной ему Розой, и пошел к палачу.
     Исаак не сомневался в том, что Корнелиус умт, прижимая луковички тюльпана к сердцу.
     В действительности же Бокстель не мог угадать двух вещей: Розу, то есть любовь, Вильгельма, то есть милосердие.
     Без Розы и Вильгельма расчеты завистника оказались бы правильными. Если бы неильгельм, Корнелиус бы умер. Если бы не Роза, Корнелиус умер бы, прижая луковички к своему сердцу.
     Итак, мингер Бокстель направился к палачу, выдал себя за близкого друга осужденного и купил у него за непомерную сумму - свыше ста флори- нов - всю одежду будущего покойника, кроме золотых и серебряных украше- ний, которые безвозмездно переходили к палачу.
     Но что значила эта сумма в сто флоринов для человека, почти уверенно- го, что он покупает за эти деньги премию общтва цветоводов города Га- арлема? Это значило получить на затраченные деньги тысячу процентов, что было, согласитесь, недурной операцией. Палач, с своей стороны, зарабатывал сто флоринов без всяких хлоп или почти без всяких хлопот. Ему только нужно было после казни пропус- тить мингера Бокстеля и его слуг на эшафот и отдать ему бездыханный уп его Друга.
     К тому же подобные явления были обычны среди привержцев какого-ни- будь деятеля, кончавшего жизнь на эшафоте Бюйтенгофа. Фанатик, вроде Корнелиуса, мог свободно иметь другом такого же фанатика, который дал бы сто флоринов за его останки.
     Итак, палач принял предложение. Он выставил только одно условие: по- лучить плату вперед. Бокстель, подобно людям, которые входят в ярмароч- ные балаганы, мог остаться недовольным и при выходе не пожелать внести плату.
     Но Бокстель заплатил вперед и стал ждать.
     После этого можно судить, насколько он был взволнован и как он следил за стражей, секретарем, палачом, как его волновало каждое движение ван Берле, как он ляжет на плаху, как он упадет и не раздавит ли он, падая, бесценные луковички; позаботился ли он, по крайней мере, положить их хо- тя бы в золотую коробочку, так как золото самый прочный из металлов.
     Мы не решаемся описать топечатление, какое произвела на этого дос- тойного смертного задержка в выполнении приговора. Чего ради палач теря- ет время, сверкая своим мечом над головой Корнелиуса, вместо того, чтобы отрубить эту голову? Но, когда он увиделкак секретарь суда взял осуж- денного за руку и поднял его, вынимая из кармана пергамент, когда он ус- лышал публичное чтение о помиловании, дарованном штатгальтером, Бокстель потерял человеческий облик. Ярость тиг, гиены, змеи вспыхнула в его глазах. Если бы он был ближе к ван Берле, он бросился бы на него и убил бы его.
     Так, значит, Корнелиус будет жить Корнелиус поселится в Левештейне, он унесет туда, в тюрьму луковички и, быть может, найдется там сад, где ему и удастся вырастить свой черный тюльпан.
     Бывают события, которые перо бедного писателя не в силах описать и которые он вынужден предоставить нтазии читателя во всей их простоте.
     Бокстель в полуобморочном состоянии упал со своей тумбы среди группы оранжистов, так же, как и он, недовольных обором, принятым казнью. Они подумали, что крик, который испустил Бокстель, был криком радости, и наградили его кулачными ударами, не хуже, чем это сделали бы ярые боксе- ры-англичане.
     Но что могли прибавить неолько кулачных ударов к тем страданиям, которые испытывал БокстельОн бросился вдогонку за каретой, уносившей Корнелиуса с его луковичками тюльпанов. Но, торопясь, он не заметил кам- ня под ногой - споткнулся, потерял равновесие, отлетел шагов на десять и поднялся, истоптанный и терзанный, только тогда, когда вся грязная толпа Гааги прошла через него. Бокстель, которого положительно преследо- вало несчастье, все же поплатился только изодранным платьем, истоптанной спиной и изодранными руками.
     Можно было подумать, что для Бокстеля достаточно всех этих неудач. Но это было бы ошибкой.
     Бокстель, поднявшись на ноги, вырвал из своей головы столько волос, сколько смог, и принес их в жертва жестокой и бесчувственной богине, именуемой завистью Подношение было, безусловно, приятно богине, у кото- р, как говорит мифология, вместо волос, на голове - змеи.
     XIV
     Голуби Дордрехта
     Для Корнелиуса ван Берле было, конечно, большой честью, что его отп- равили в ту самую тюрьму, в которой когда-то сидел ученый Гуго Гроций.
     По прибыт в тюрьму его ожидала еще большая честь. Случилось так, что, когда благодаря великодушию принца Оранского туда отправили цвето- вода ван Берле, камера Левештейне, в которой в свое время сидел знаме- нитый друг Барневельта, была свободной. Правда, камера эта пользовалась в замке плохой репутаей с тех пор, как Гроций, осуществляя блестящую мысль своей жены, бежал из заключения в ящике из-под книг, который забы- ли осмотреть.
     С другой стороны, ван Берле казалось хорошим предзнаменованием, что ему дали именно эту камеру, так как, по его мнению, ни один тюремщик не должен был бы сажать второго голубя в ту клетку, из которой так легко улетел первый.
     Это историческая камера. Но не станем терять времени на описание деталей, а упомянем только об алькове, который был сделан для супруги Гроция. Это была обычная тюреая камера, в отличие от других, может быть, несколько более высокая. Из окна с решеткой открывался прекрас- ный вид.
     К тому же интерес нашей истории не заключается в описании каких бы то ни было комнат.
     Для ван Берле жизньыражалась не в одном процессе дыхания. Бедному заключенному помимо его легких дороги былива предмета, обладать кото- рыми он мог только в воображении: цветок и женщина, оба утраченные для него навеки.
     К счастью, добряк ван Бее ошибался. Судьба, оказавшаяся к нему бла- госклонной в тот момент, когда он шел на эшафот, эта же судьба создала ему в самой тюрьме, в камере Гроция, существование, полное таких пережи- ваний, о которых любительюльпанов никогда и не думал.
     Однажды утром, стоя у окна и вдыхая свежий воздух, доносившийся из долины Вааля, он любовался видневшимися на горизонте мельницами своего родного Дордрехта и вдруг заметил, как оттуда целой аей летят голуби и, трепеща на солнце, садятся на острые шпили Левештейна.
     "Эти голуби, - подумал ван Берле, - прилетают из Дордрехта и, следо- вательно, могут вернуться обратно. Если бы кто-нибудь привязал к крылу голубя записку, то, возможно, она дошла бы до Дордрехта, где обо мне го- рюют".
     И, помечтав еще некоторое время, ван Берле добавил: "Этим "кто-ни- будь" буду я".
     Можно быть терпеливым, когда вам двадцать восемь лет и вы осуждены на вечное заключение, то есть приблизительно на двадцать две или на двад- цать три тысячи дней.
     Ван Берле не покидала мысль о его трех луковичках, ибо, подобно серд- цу, которое бьется в груди, она жила в его памяти. Итак, ван Бер все время думал только о них, соорудил ловушку для голубей и стал их прима- нивать туда всеми способами, какие предоставлял ему его стол, нкоторый ежедневно выдавалось восемнадцать голландских су, равных двенцати французским. И после целого месяца безуспешных попыток ему удалось пой- мать самку.
     Он употребил еще два месяца, чтобы поймать самца. Он запер их в одной клетке и в начале 1673 года, после того, как самка снесла яа, выпустил ее на волю. Уверенная в своем самце, в том, что он выведеза нее птен- цов, она радостно улетела в Дордрехт, унося под крылышком записку.
     Вечером она вернулась обратно. Записка оставалась под крылом. Она сохраняла эту записку таким образом пятнадцать дней, что вначале очень разочаровало, а потом и привело в отчаяние ван Берле.
     На шестнадцатый день голубка прилетела без записки.
     Записка была адресована Корнелиусом его кормилице, старой фрисландке, и он обращался к милосердию всех, ктоайдет записку, умоляя передать ее по принадлежности как можно скорее. В письме к кормилице была вложена также записка, адресованная Розе.
     Кормилица получила это письмо. И вот каким путем.
     Уезжая из Дордрехта в Гаагу, а из Гааги в Горкум, мингер Исаак Бокс- тель покинул не только свой дом, не только своего слугу, не только свой наблютельный пункт, не только свою подзорную трубу, но и своих голу- бей.
     Слуга, который остался без жалования, проел сначала те небольшие сбе- режения, какие у него были, а затем стал поедать голубей. Увидев этоголуби стали перелетать с крыши Исаака Бокстеля на крышу Корнелиуса ван Берле.
     Кормилица была добрая женщина, и она чувствовала постоянну потреб- ность любить кого-нибудь. Она очень привязалась к голубям, которые приш- ли просить у нее гостеприимства. Когда слуга Исаака потребовал последних двенадцать или пятнадцать голубей, чтобы их съесть, она предложила их продать ей по шесть голландских су а штуку. Это было вдвое больше действительной стоимости голубей. Слуга, конечно, согласился с большой радостью. Таким образом, кормилица осталась законной владелицей голубей завистника.
     и голуби, разыскивая, вероятно, хлебные зерна иных сортов и коноп- лые семена повкуснее, объединились с другими голубями и в своих пере- летах посещали Гаагу, Левештейн и Роттердам. Случаю было угодно, чтобы Корнелиус ван Берле поймал как раз одного из этих голубей.
     Отсюда следует, что если бы завистник не покинул Дордрехта, чтобы поспешь за своим соперником сначала в Гаагу, а затем в Горкум или Ле- вештейн, то записка, написанная Корнелиусом ван Берле, попала бы в го руки, а не в руки кормилицы. И тогда наш бедный заключенный потерял бы даром и свой труд и время. И вместо того, чтобы иметь возможность опи- сать разнообразные события, которые подобно разноцветному кру будут развиваться под нашим пером, нам пришлось бы описывать целый ряд груст- ных, бледных и темных, как ночной покров, дней.
     Итак, записка попала в руки кормилицы ван Берле. И вот однажды, в первых числах февраля, когда, оставляя за собой рождающиеся звезды, с неба спускались первые сумерки, Корнелиус услышал вдруг на лестнице баш- ни голос, который заставил его вздрогнуть.
     Он приложил руку к сердцу и прислушался. Это л мягкий, мелодичный голос Розы.
     Сознаемся, что Корнелиус не был так поражен неожидностью и не ощу- тил той чрезвычайной радости, которую он испытал бы, если бы это прои- зошло помимо истории с голубями. Голубь, взамен его письма, принес ему под крылом надежду, и он, зная Розу, ежедневно ожидал, если только до нее дошла записка, известий о своей любимой и о своих луковичках.
     Он приподнялся, прислушиваясь и наклоняясь к двери. Да, это несомнен- но, был тот же голос, который так нежно взволнов его в Гааге.
     Но сможет ли теперь Роза, которая приехала из Гааги в Левештейн, Ро- за, которой удалось каким-то неведомым Корнелиусу пут проникнуть в тюрьму, - сможет ли она так же счастливо проникнуть к заключенному?
     В то время, как Корнелиус ломал себе голову над этими вопросами, вол- новался и беспокоился, открылось окошечко его камеры, и Роза, сияющая от счастья, еще более прекрасная от пережитого ею в течение пяти месяцев горя, от которого слегка побледнели ее щеки, Роза прислонила свою голову к решетке окошечка и сказала:
     - О сударь, сударь, вот и я.
     Корнелиус простер руки, устремил к небу глаза и радостно воскликнул:
     - О Роза, Роза!
     - Тише, говорите шепотом, отец идет следом за мной, - сказала девуш- ка.
     - Ваш отец?
     - Да, там, во дворе, внизу, у лестницы. Он получает инструкции у ко- менданта. Он сейчас поднимется.
     - Инструкции от коменданта? - Слушайте, я постараюсь объяснить вам все в нескольких словах. У штатгальтера есть усадьба в одном лье от Лейдена. Собственно, это просто большая молочная ферма. Всеми животными этой фермы ведает моя тетка, его кормилица. Как только я получила ваше письмо, которое - увы! - я даже не смогла прочесть, но которое мне прочла ваша кормилица, - я сейчас же по- бежала к своей тетке и оставалась там до тех пор, покауда не приехал принц. А когда он туда приехал, я попросила его перевести отца с долж- ности привратника Гаагской тюрьмы на должность тюремного надзирателя в крепость Левештейн. Он не подозревал моей цели; если бы он знал ее, он, может быть, и отказал бы, но тут он, наоборот, удовлетворил мою просьбу.
     - Таким образом, вы здесь.
     - Как видите.
     - Таким образом, я буду видеть вас ежедневно?
     - Так часто, как только смогу.
     - О Роза, моя прекрасная мадонна, Роза, - воскликнул Корнелиус, - так, значит, вы меня немного любите?
     - Немного... -казала она. - О, вы недостаточно требовательны, гос- подин Корнелиус.
     Корнелиус страстно протянул к ней руки, но сквозь решетку могли встретиться только их пальцы.
     - Отец идет, - сказала девушка.
     И Роза быстро отошла от двери и устремилась навстречу старому Грифу- су, который показался на лестнице.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis