Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан

Черный тюльпан [5/14]

  Скачать полное произведение

    В саду Бокстель был только мародером, в комнате он был вором.
     Однакоже мужество вернулось к нему: он ведь пришел сюда не для того, чтобы вернуться с пустыми руками.
     Он долго искал, открывая и закрывая все ящики и даже самый заветный ящик, в котором лежал пакет, оказавшийся роковым для Корнелиуса. Он на- шел "Жанну", "де Витта", серый тюльпан и тюльпан цвета жженого кофе, снабженные экетками с надписями, как в ботаническом саду. Но черного тюльпана и, вернее, луковичек, в которых он дремал перед тем, как расцвесть, - не было и следа.
     И все же в книгах записи семян и луковичек, которые ван Берле велпо бухгалтерской системе и с большим старанием и точностью, чем велись бух- галтерские книги в первоклассных фирмах Амстердама, Бокстель прочел сле- дующие строки:
     "Сегодня, 20 августа 1672 года, я вырыл луковицу славного черного тюльпана, от которой получ три превосходные луковички".
     - Луковички! Луковички! - рычал Бокстель, переворачивая в сушильне все вверх дном. - Куда он их мог спрятать?
     Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:
     - О я, несчастный! О, трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками расстаются!? Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Раз- ве можнсуществовать без своих луковичек, когда это луковички знамени- того рного тюльпана!? Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увеих в Гаагу!
     Это был луч, осветивший Бокстелю бездну его бесполезного преступле- ния.
     Бокстель, как громом пораженный, упал на тот самый стол, на то самое место, где несколько часов назад несчастный ван Берле долго и с упоением восхищался луковичками черного тюльпана...
     - Ну, что же, - сказал завистник, поднимая свое мертвенно-бледное - цо, - в конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех пор, пока жив...
     И его гнусная мысль завершилась отвратитьной гримасой.
     - Луковички находятся в Гааге, - сказал он. - Знит, я не могу больше жить в Дордрехте.
     В Гаагу, за луковичками, в Гаагу!
     И Бокстель, не обращая внимания на огромное богатсо, которое он по- кидал, - так он был захвачен стремлением к другому неоценимому сокрови- щу, - Бокстель вылез в окно, спустился по лестнице, отнес орудие во- ровства туда, откуда он его взял, и, рыча, подобн дикому животному, вернулся к себе домой.
     IX
     Фамильная камера
     Было около полуночи, когдбедный ван Берле был заключен в тюрьму Бюйтенгоф.
     ПредположениРозы сбылись. Найдя камеру Корнеля пустой, толпа пришла в такую ярость, что, подвернись под руку этим бешеным людям старик Гри- фус, он, безусловно,оплатился бы за отсутствие своего заключенного.
     Но этот гнев излился на обоих братьев, застигнутых убийцами, благода- ря мерам предосторожности, принятым Вигельмом, этим предусмотри- тельнейшим человеком, который велел запереть городские ворота.
     Наступил, наконец, момент, когда тюрьма опустела, когда после громо- подобного рева, катившегося по лестницам, наступила тишина.
     Роза воспользовалась этим моментом, вышла из своего тайника и вывела оттуда отца.
     Тюрьма была совершенно пуста. Зачем оставаться в тюрьме, когда крова- вая расправа идет на улице?
     Грифус, дрожа всем телом, вышел вслед за мужественной Розой. Они пош-и запереть кое-как ворота. Мы говорим кое-как, ибо ворота были наполо- вину сломаны.
     Было видно, что здесь прокатился мощный поток народного гнева.
     Околчетырех часов вновь послышался шум. Но этот шум уже не был опа- сен для Грифуса и его дочери. Толпа волокла трупы, чтобы повесить их на обычном месте казни.
     Роза снова спралась, но на этот раз только для того, чтобы не ви- деть ужасного зрелища.
     В полночь постучали в ворота Бюйтенгофа или, вернее, в баррикаду, ко- торая их заменяла.
     Это привезли Корнелиуса ван Берле.
     Когда Грифус принял нового гостя и прочев сопроводительном приказе звание арестованного, он пробормотал с угрюмой улыбкой тюремщика:
     - Крестник Корнеля де Витта. А, молодой человек, здесь у нас есть как раз ваша фамильная камера; в нее мы вас и помест.
     И, довольный своей остротой, непримиримый оранжист взял фонарь и клю- чи, чтобы провести Корнелиуса в ту камеру, которую только утром покинул Корнель де Витт.
     Итак, Грифус готовился проводить крестника в камеру его крестного - ца.
     По пути к камере несчастный цветовод слышал только лай собаки и видел только лицо молодой девушки.
     Таща за собой толстую цепь, собака вылезла из большой ниши, выдолб- ленной в стене, и стала обнюхивать Корнелиуса, чтобы его узнать, когда ей будет приказано растерзать его.
     Под напором руки заключенного затрещали перила лестницы, и молодая девушка открыла под самой лестницей окошечко своей комнаты. Лампа, кото- рую она держала в правой руке, осветила ее прелестное розовое личико, обрамленное тугими косами чудесных белокурых волос; левой же рукой она запахивала на груди ночную рубашку, так как неожиданный приезд Корнеу- са прервал ее сон.
     Получился прекрасный сюжет для художника, вполне достойный кисти Рембрандта: черная спираль лестницы, которую красноватым огнем освещал фонарь Грифуса; на самом верху суровое лицо тюремщика, позади него за- думчивое лицо Корнелиуса, склоншегося над перилами, чтобы заглянуть вниз; внизу, под ним, в рамке освещенного окна - милое личико Розы и ее стыдливый жест, несколько смунный, быть может, потому что рассеянный и грустный взгляд Корнелиуса, стоявшего на верхних ступеньках, скользил по белым, округлым плечам лодой девушки.
     Дальше внизу, совсем в тени, в том месте лестницы, где мрак скрывал все детали, красным огнем пламенели глаза громадной собаки, потрясавшей своей цепью, на кольцахоторой блестело яркое пятно от двойного света - лампы Розы и фонаря Грифуса.
     Но и сам великий Рембрандт не смог бы передать страдальческое выраже- ние, появившееся на лице Розы, когда она увидела медленно поднимавшегося по лестнице бледного, красивого молодого человека, к которому относились зловещие слова ее отца - "Вы получите фаминую камеру".
     Однако эта живая картина длилась только один миг, гораздо меньше вре- мени, чем мы употребили на ее описание Грифус продолжил свой путь, а за ним поневоле последовал и Корнелиус. Спустя пятьинут он вошел в каме- ру, описывать которую бесполезно, так как читатель уже знаком с ней.
     Грифус пальцем указал заключенному крать, на которой столько выст- радал скончавшийся днем мученик, и выш.
     Корнелиус, оставшись один, бросился на кровать, но уснуть не мог. Он не спускал глаз с окна с железной решеткой, которое выходило на Бюйтен- гоф; он видел через него появляющийся поверх деревьев первый проблеск света, падающий на землю,ловно белое покрывало.
     Ночью, время от времени, раздавался быстрыйопот лошадей, скачущих галопом по Бюйтенгофу, слышалась тяжелая поступь патруля, шагающего по булыжнику площади, а фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре, посы- лали вплоть тюремных окон свои быстро перемещающиеся искорки.
     Но когда предутренний рассвет посеребрил гребни остроконечных крыш города, Корнелиус дошел к окну, чтобы скорее узнать, нет ли хоть одно- го живого существа вокруг него, и грустно оглядел окрестность.
     В конце площади, вырисовываясь на фоне серых домов, неправильным си- луэтомозвышалось что-то черноватое, в предутреннем тумане приобретав- шее темносиний оттенок.
     Корнелиус понял, что это виселица.
     На ней слегка раскачивались два бесформенных трупа, которые скорее представляли собою окровавленные скелеты.
     Добрые гаагские горожане истерзали тела своих жертв, но честно приво- локли на виселицу их трупы, и имена убитых красовались на огромной дос- ке.
     Корнелиусу удалось разобрать на доске следующие строки, написанные толстой кистью захудалого живописца:
     "Здесь повешены великий злодей, по имени Ян де Витт, и мелкий него- дяй, его брат, два врага народа, но большие друзья французского короля". Корнелиус закричал от ужаса и в безумном исступлении стал стучать но- гами и руками в дверь так стремительно и с такой силой, что прибежал разъяренный Грифус с огромной связкой ключей в руке.
     Он отворил дверь, изрыгая проклятия по адресу заключенного, осмелив- шегося побеспокоить его в неурочный час.
     - Что это! Уж не взбесился ли этот новый де Витт? - воскликнул он. - Да, похоже, что дВитты действительно одержимы дьяволом!
     - Посмотрите, посмотрите, - сказал Корнеус, схватив тюремщика за руку, и потащил его к окну. - Посмотрите, что я там прочел!
     - Где там?
     - На этой доске.
     И, бледный, весь дрожа и задыхаясь, Корнелиус указал на виселицу, возвышавшуюся в глубине площади и украшенную этой цичной надписью.
     Грифус расхохотался.
     - А, - ответил он, - вы прочли... Ну что же, дорогой господин, вот куда докатываются, когда ведут знакомство с врагами Вильгельма Оранско- го.
     - Виттов убили, - прошептал, падая с закрытыми глазами на кровать, Корнелиус; на лбу его выступил пот, руки беспомощно повисли.
     - Господа Витты подверглись народной каре, - возразил Грифус. - Вы именуете это убийством, я же называю это казнью.
     И, увид, что заключенный не только успокоился, но пришел в полное изнеможение, он вышел из камеры, с шумом хлопнув ерью и с треском зад- винув засов.
     Корнелиус пришел в себя; он стал смотреть на камера в которой нахо- дился, на "фамильную камеру", по изречению Грифуса, - как на роковое преддверие к печальной смерти.
     И так как Корнелиус был философом и, кроме того, христианином, он сл молиться за упокой души крестного отца и великого пенсионария и за- тем решил смириться перед всеми бедами, которые ему пошлет судьба.
     Спустившись с небес на землю, очутившись в своей камере и убедившись, что, кроме него, в ней никого нет, он вынул из-за пазухи три луковички черного тюльпана и спрятал их в самом темном углу, за камнем, на который ставят традиционный кувшин.
     Столько лет бесполезного труда! Разбитые мечты! Его открытиканет в ничто так же, как он сойдет в могилу. В тюрьме ни одной травинки, ни од- ной горсти земли, ни одного луча солнца!
     При этой мысли Корнелс впал в мрачное отчаяние, из которого он вы- шел только благодаря чрезвычайному событию.
     Что это за чрезвычайное событие?
     О нем мы расскажем в следующей главе.
     Х
     Дочь тюремщика
     В тот же вечер, когдарифус приносил пищу заключенному, он, открывая дверь камеры, поскользнулся и упал. Стараясь удержать равновесие, он не- ловко подвернул руку и сломал ее повыше кисти.
     Корнелиус бросился было к тюремщику, но Грифус, не почувствовав сразу серьезности ушиба, сказал:
     - Ничего серьезного. Не подходите.
     И он хотел подняться, опираясь на ушибленную руку, но рука согнулась. Тут Грифус ощутил сильнейшую боль и закричал.
     Он понял, что сломал руку. И этот человек, столь жестокий с другими, упал без чувств на порог и лежал без движения, холодный, словно покой- ник.
     Дверь камеры оставась открытой, и Корнелиус был почти на свободе. Но ему и в голову не пришла мысль воспользоваться этим несчастным случа- ем. Как врач, он моментально сообразил по тому, как рука согнулась, по треску, который раздался при этом, что случился перелом, причиняющий пострадавшему боль. Корнелиус старался оказать помощь, забыв о враждеб- ности, с какой пострадавший отнесся к нему при их единственной встрече.
     В ответ на шум, вызванный падением Грифуса, и на его жалобный стон, послышались быстрые шаги на лестнице, и сейчас же появилась девушка. При виде ее у Корнелиуса вырвался возглас удивления, в свою очередь девушка негромко вскрикнула.
     Это была прекрасная фрисландка. Увидев на полу отца и склоненного над ним заключенного, она подумала сначала, что Грифус, грубость которого ей хорошо была известна, пал жертвой борьбы, затеянной им с заключенным.
     Корнелиус сразу уловил это подозрение, родившееся у молодой девуш- ки.
     Но при первом же взгляде девушка поняла истину и, устыдившись своих подозрений, подняла на молодого человека очаровательные глаза и сказала со слезами:
     - Простите и спасибо, сударь. Простите за дурные мысли и спасибо за оказываемую помощь.
     Корнелиус покраснел.
     - Оказывая помощь ближнему, - ответил он, - я только выполняю свой долг.
     - Да, и оказывая ему помощь вечером, вы забываете о тех оскорблениях, которые он вам наносил утром. Это более, чем человечно, сударь, - это более, чем по-христиански.
     Корнелиус посмотрел на красавицу, пораженный тем, что слышит столь благородные слова из уст простой девушки.
     Но он не успел выразить свое удивление. Грифус, пдя в себя, раскрыл глаза, и его обычная грубость ожила вместе с ним.
     - Вот, - сказал он, - что получается, когда торопишься принести ужин заключенному: торопясь - падаешь, падая - ломаешь себе руку, потом валя- ешься на полу безо всякой помощи.
     - Замолчите, - сказала Роза. - Вы несправедливы к молодому челеку; я его застала как раз в тот момент, когда он оказывал вам помощь.
     - Он? - спросил недоверчиво Грифус.
     - Да, это правда, и я готов лечить вас и впредь.
     - Вы? - спросил Грифус. - А разве вы доктор?
     - Да, это моя основная профессия.
     - Так что вы сможете вылечить мне руку?
     - Безусловно.
     - Что же вам для этого потребуется:
     - Две деревянные дощечки и два бинта для перевязки.
     - Ты слышишь, Роза? - сказал Грифус- Заключенный вылечит мне руку; мы избавимся от лишнего расхода; помоги мне подняться, я словно налит свинцом.
     Роза подставила раненому свое плечо; он обвил здоровой кой шею де- вушки и, сделав усилие, поднялся на ноги, а Корнелиус пододвинул к пост- радавшему кресло, чтобы избавить его от лишних движений.
     Грифус сел, затем обернулся к своей дочери:
     - Ну, что же, ты разве не слышала? Пойди принеси то, что требуется.
     Роза спустилась и вскоре вернулась с двумя дощечками и длинным ин- том.
     Корнелиус снял с тюремщика куртку и засучил рукав его рубашки.
     - Вам это нужно, сударь? - спросила Роза.
     - Да, мадемуазель, ответил Корнелиус, бросив взгляд на принесенные предметы, - да, это как раз то, что мне нужно. Теперь я поддержу руку вашего отца, а вы придвиньте стол.
     Роза придвинула стол. Корнелиус положил на него сломанную руку, чтобы она лежала ровнее, и с удивительной ловкосю соединил концы переломан- ной кости, приладил дощечки и наложил бинт.
     В самом конце перевязки тюремщик опять потерял сознание.
     - Пойдите принесите уксус, мадемуазель, - сказал Корнелиус, - мы пот- р ему виски, и он придет в себя.
     Но вместо того, чтобы выполнить это поручение, Роза, убедившись, что отец действительно в бессознательном состоянии, подошла к Корнелиусу.
     - Сударь, - сказала а, - услуга за услугу.
     - Что это значит, милое дитя?
     - А это значит, сударь, что судья, который должен вас завтра допраши- вать, приходил узнать, в какой вы камере, и ему сказали, что вы в той же камере, где находился Корнель де Витт. Услышав это, он так зловеще ус- мехнулся, что я опасаюсь, не ожидает ли вас какая-нибудь беда.
     - Но что же мне могут сделать? - спросил Корнелиус.
     - Вы видите отсюда эту виселицу?
     - Но ведь я же невиновен, - сказал Корнелиус.
     - А разве были виновны те двое, которые там повешены, истерзаны, изу- родованы?
     - Да, это правда, - сказал, омрачившись, Корнелиус.
     - К тому же, - продолжала Роза, - общественное мнение хочет, чтобы вы были виновны. Но виновны вы или нет, ваш процесс начнется завтра; после- завтра вы будете осуждены; в наше время эти дела делаются быстро.
     - Какие же выводы вы делаете из этого? - спросил Корнелс.
     - А вот какие: я одна, я слаба, я женщина, отец лежит в обмороке, со- бака в наморднике; следовательно, никто и ничто не мешает вам скрыться. Спасайтесь бегством, вот какие выводы я делаю.
     - Что вы говорите?
     - Я говорю, что мне, к сожалению, не удалось спасти ни Корнеля, ни Яна де Виттов, и я бы очень хотела спасти. хоть вас. Только торопитесь, вот у отца уже появилось дыхание; через минуту, быть может, он откроет глаза, и тогда будет слишком поздно. Вы колеблетесь?
     Корнелиус стоял, как вкопанный, глядя на Розу, и казалось, что он смотрит на нее, совершенно не слушая, что она говорит.
     - Вы что, не понимаетеазве? - нетерпеливо сказала девушка.
     - Нет, я понимаю, - ответил Корнелиус, - но...
     - Но?
     - Я отказываюсь. В этом обвинят вас.
     - Не все ли равно? - ответила Роза, покраснев.
     - Спасибо, дитя мое, - возразиКорнелиус, - но я остаюсь.
     - Вы остаетесь? Боже мой! Боже мой! Разве вы не пони, что вас при- говорят... приговорят к смерти через повешение, а может быть, вас убьют, растерзают на куски, как растерзали господина Яна и господина Корнеля! Ради всего святого! Я вас заклинаю, не беспойтесь обо мне и бегите из этой камеры! Берегитесь, - она приносит несчастье де Виттам!
     - О, - воскликнул пришедший в себя тюремщик. - Кто там упоминает имена этих негодяев, этих мерзавцев, этих подлых преступников Виттов?
     - Не волнуйтесь, друг мой, - азал Корнелиус, кротко улыбаясь. - При переломе раздражаться очень вредно.
     Обратившись к Розе, он сказал шепотом:
     - Дитя мое, я невиновен и буду ждать своих судей с безмятежным спо- койствием невинного.
     - Тише! - сказала Роза.
     - Почему?
     - Отец не должен подозревать, что мы с вами переговаривались?
     - А что тогда будет?
     - А будет то, что он не позволит мне больше приходить сюда, - ответи- ла девушка.
     Корнелиус с улыбкой принял это наивное признание. Казалось, в несчас- тии ему мелькнул луч света.
     - Нуо чем вы там шепчетесь вдвоем? - закричал Грифус, поднимаясь и поддерживая свою правую руку левой.
     - Ни о чем, - ответила Роза. - Господин объясняет мне тот режим, ко- торому вы должны следовать.
     - Режим, корому я должен следовать! Режим, которому я должен следо- вать! У тебя тоже, голубушка, есть режим, которому ты должна следовать. - Какой режим, отец?
     - Не заходить в камеры к заключенным, а если приходишь, то не засижи- ваться там. Ну-ка, проваливай, да бырей!
     Роза и Корнелиус обменялись взглядом.
     Взгляд Розы говорил: "Видите? "
     Взгляд Корнелиуса означал: "Да будет так, как угодно судьбе".
     XI
     Завещание Корнелиуса ван Берле
     Роза не ошиблась. На другое утро в Бюйтенгоф явились судьи и учинили допрос Корнелиусу ван Берле. Но допрос длился недолго. Было установлено, что Корнелиус хранил себя роковую переписку де Виттов с Францией.
     Он и не отрицал этог
     Судьи сомневались только в том, что эта корреспонденция была ему пе- редана его крестным отцом Корнелем де Виттом. Но так как со смертью этих мучеников Корнелиусу не было неходимости что-либо скрывать, то он не только не скрыл, что бумаги были вручены ему лично Корнелем, но расска- зал также, как и при каких условиях пакет был ему передан.
     изнание свидетельствовало о том, что крестник замешан в преступле- нии крестного отца. Соучастие Корнелиуса было совершенно явно.
     Корнелиус не ограничился только этим признанием. Он подробно расска- зал о своих симпатиях, привычках и привязанностях. Он рассказал о своем безразличном отношении к политике, о любви к искусству, наукам и цветам. Он сказал, что с тех по как Корнель приезжал в Дордрехт и доверил ему эти бумаги, он к ним больше не прикасался и даже не замечал их.
     На это ему возразили, что он говорит неправду, так как пакет был за- перт как раз в тот шкаф, в котый он каждый день заглядывал и с содер- жимым которого постоянно имел дело.
     Корнелиус ответил, что это верно, но что он раскрывал этот шкатолько затем, чтобы убедиться, достаточно ли сухи луковицы, и чтобы пос- мотреть, не дали ли они ростков.
     Ему возражали, что, здраво рассуждая, его пресловутое равнодушие к пакету едва ли правдоподобно, ибо невозможно допустить, чтобы он, полу- чая из рук своего крестного отца пак на хранение, не знал важности его содержания.
     На это он ответил, что его крестный отец Корнель был очень осторожным человеком и к тому же слишком любил его, чтобы рассказать о содержании бумаг, которое могло только встревожить их хранителя. Ему возразили, что если бы это было так, то господин де Витт приложил бы к пакету, на вся- кий случай, какое-нибудь свидетельство, которое удостоверяло бы, что его крестник совершно чужд этой переписки, или во время своего процесса он мог бы написать ему письмо, которое могло бы служить Корнелиусу оправда- нием.
     Корнелиус отвечал, что, по всей роятности, крестный считал, что его пакету не грозит никакая опасност так как он был спрятан в шкаф, кото- рый считался в доме ван Берле столь же священным, как ковчег завета, и, следовательно, он находил такое удостоверение бесполезным. Что касается письма, то ему припоминается: пед самым арестом, когда он был поглощен исследованием одной из своих редчайших луковичек, к нему в сушильню во- шел слуга Яна де Витта и передал какую-то бумагу; но что обо всем этом у негосталось только смутное воспоминание, словно о мимолетном видении. Слуга исчез, а бумагу, если хорошенько поищут, может быть, и найдут.
     Но Кракэ было невозможно найти, он исчез из Голландии. Обнаружить бумагу было так мало шансов, что даже не стали предпринимать поисков.
     Лично Корнелиус особенно и не настаивал на этом, так как, если бы да- же бумага и нашлась, еще неизвестно, имеет ли она какое-нибудь отношение к предъявленному обвинению.
     Судьи делали вид, будто они желают, чтобы Корнелиус защищался энер- гичнее. Они проявляли к нему некое благосклонное терпение, которое обыч- но указывает или на то, что следователь как-то заинтересован в судьбе обвиняемого, или на то, что он чувствует себя победителем, уже сломившим противника и держащим его всецело в своих руках, почему и нет необходи- мости проявлять к нему уже ненужную суровость.
     Корнелиус не принимал этого лицемерного покровительства и в своем последнем ответе, который он произнес с благородством мученика и со спо- койствием праведника, сказал:
     - Вы спрашиваете меня, господа, о вещах, о которых я ничего не могу сказать, кроме чистой правды. И вот эта правда. Пакет попал ко мне ука- заннымною путем, и я перед богом даю клятву в том, что не знал и не знаюо сих пор его содержания. Я только в день ареста узнал, что это была переписка великого пенсионария с маркизом Лувуа. Я уверяю, наконец, что мне также неизвестно, каким образом узнали, что этот пакет у меня, и неогу понять, как можно усматривать преступление в том, что я принял на хранение нечто, врученное мне моим знаменитым и несчастным крестным отцом.
     В этом заключалась вся защитительная речь Корнелиуса. Судьи ушли на сещание.
     Они решили: всякий зародыш гражданских раздоров гибелен, так как он раздувает пламя войны, которое в интересах всех надо погасить.
     Один из судей, слывший за глубокого наблюдателя, определил, что этот молодой человек, по виду такой флегматичный, в действительности должебыть очень опасным человеком, - под своей ледяной личиной он скрывт пылкое желание отомстить за господ де Виттов, своих родственников.
     Другой заметил, что любовь к тюльпанам прекрасно уживается с полити- кой, и исторически доказано, что много очень зловредных людей садовничали так рьяно, как будто это было их единственным занятием, в то время как на самом деле они были заняты совсем другим. Доказательством могут служить Тарквиний Гордый, который разводил мак в Габиях, и великий Кон- дэ, который поливал гвоздики в Венсенской башне, в то время как первый обдумывал свое возвращение в Рим, а второй - свое освобождение из тюрьмы.
     И в заключение судья поставил следующую дилемму: или господин Корне- лиус ван Берле очень люб свои тюльпаны, или он очень любит политику; в том и в другом случае он говорит нам неправду; во-первых, потому о найденными у него письмами доказано, что он занимался и политой; во-вторых, потому что доказано, что он занимался и тюльпанами; лукович- ки, находящиеся здесь, подтверждают это. Наконец - а в этом и заключает- ся величайшая гнусность - то обстоятельство, что Корнелиус ван Берле за- нимался одновременно и тюльпанами и политикой, доказывает, что нара у обвиняемого двойственная, двуличная, раз он способен одинаково увле- каться и цветоводством и политикой, а это характеризует его как человека самого опасного для народного спокойствия. И можно провести некоторую, - вернее, полную аналогию между ним и Тарквинием Гордым и Кондэ, корые только что были приведены в пример.
     В заключение всех этих расждений говорилось, что принц, штатгальтер Голландии, несомненно, будет бесконечно благодарен магистратуре города Гааги за то, что она облегчает ему управление Семью провинциями, истреб- ляя в корне всякие заговоры против его власти.
     Этот довод взял верх над всеми остальными, и, чтобы окончательно пре- сечь всякие зародыши заговоров, судьи единогласно вынесли смертный при- говор Корнелиусу ван Бер, заподозренному и уличенному в том, что он, Корнелиус ван Берле, под видом невинного любителя тюльпанов принимал участие в гнусных интригах и в возмутительном заговоре господ де Виттов против голландского народа и в их тайных сношениях с врагами - француза- ми.
     Кроме того, приговор гласил, что вышеуказанный Корнелиус ван Берле будет выведен из тюрьмы Бюйтенгоф и отправлен на эшафот, воздвигнутына площади того же названия, где исполнитель судебных решений отрубит ему голову. Так как совещание это было серьезное, то оно длилось около полу- часа. В это время заключенный был водворен в камеру, куда и пришел сек- ретарь суда прочесть ему приговор.
     У Грифуса от перелома руки повысилась температура, он был вынужден остаться в постели. Его ключи перешли в руки сверхштатного служителя, который и ввел секретаря, а за ним пришла и стала на пороге прекрасная фрисландка Роза. Она держала у рта платок, чтобы заглушить свои вздохи и рыдания.
     Корнелиус выслушал приговор скорее с удивлением, чем с грустью. Сек- ретарь спросил Корнелиуса, не имеет ли он что-нибудь возразить.
     - Нет, - ответил Корнелиус. - Признаюсь только, что из всех причин смерти, которые предусмотрительный челов может предвидеть для того, чтобы устранить их, я никогда не предполагал этой причины.
     После такого ответа секретарь поклонился Корнелиусу ван Берле с тем почтением, какое эти чиновники оказывают большим преступникам всех ран- гов.
     Когда он собрался выйти, Корнелиус остановил его:
     - Кстати, господин секретарь, скажите, пожалуйста, а на како день назначена казнь?
     - На сегодня, - ответил секретарь, несколько смущенный хладнокровием осужденного.
     За дверью раздались рыдания.
     Корнелиус нагнулся, чтобы посмотреть, кто это рыдает, но Роза угадала его движение и отступила назад.
     - А на который час, - добавил Корнелиус, - назначена казнь?
     - В полдень, сударь.
     - Черт возьми, - заметил Корнелиус, - мне кажется, что минут двадцать тому назад я слышал, как часы пробили десять. Я не могу терять ни одной минуты.
     - Чтобы исповедаться, сударь, не так ли? - сказал, низко кланяясь, секретарь. - И вы можете требовать любого священника.
     При этих словах он вышел, пятясь назад, а заместитель тюремщика пос- ледовал за ним, собираясь запереть дверь Корнелиуса. Но в этот момент дрожащая белая рука прунулась между этим человеком и тяжелой дверью.
     Корнелиус видел только золотую шапочку с белыми кружевными ушками, головной убор прекрасных фрисландок; он слышал только какой-то шопот на ухо привратнику; последний положил тяжелые ключи в протянутую к нему бе- лую руку и, спустившись на несколько ступеней, сел посредине лестницы, которую таким образом он охранял наверху, а собака - внизу.
     Золотая шапочка повернулась, и Корнелиус увидел заплаканное личико и большие голубые, полные слез глаза прекрасной Розы.
     Молодая девушка подошла к Корнелиусу, прижав руки к своей груди.
     - О сударь, сударь! - произнесла она.
     И не докончила своей фразы.
     - Милое дитя, - сказал взволнованный Корнелиус, - чего вы хотите от меня? Теперь я ни в чем не волен, предупреждаю вас.
     - Сударь, я прошу у вас одну милость, - сказала Роза, простирая руки наполовину к небу, наполовину к Корнелиусу.
     - Не плачьте, Роза, - сказал заключенный, - ваши слезы волнуют меня больше, чем предстоящая смерть. И вы знаете, что чем невиннее заключен- ный, тем спокойнее он должен принять смер. Он должен идти на нее даже с радостью, как умирают мученики. Ну, перестаньте плакать, милая Роза, и скажите мне, чего вы желаете.
     Девушка упала на колени.
     - Простите моего отца, - сказала она.
     - Вашего отца? - спросил удивленный Корнелиус.
     - Да, он был так жесток с вам Но такова уж его натура. Он был груб не только с вами.
     - Он наказан. Роза, он больше чем наказан переломом руки, и я его прощаю.
     - Спасибо, - сказала Роза. - А теперь скажите, - не могла ли бы я лично сделать что-нибудь для вас?
     - Вы можете осушить ваши прекрасные глаза, дорогое дитя, - сказал с нежной улыбкой Корнелиус.
     - Но для вас... для вас...
     - Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим сибаритом, если бы вдруг стал что-либо желать.
     - Ну, а священник, которого вам предложили?
     - Я всегда верил в бога, Роза, и никогда не нарушал его воли. Мне не нужно примирения с богом, и потому я не стану просить у вас священника. Но всю мою жизнь я лелеял только одну мечту, Роза. Вот если бы вы помог- ли мне осуществить ее.
     О господин Корнелиус, говорите, говорите, - воскликнула девушка, заливаясь слезами.
     - Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы е будете надо мной смеяться, дитя мое...
     - Смеяться? - с отчаянием воскликнула девушка, - Смеяться в такой мо- мент! Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.
     - Нет, я смотрел на вас, Роз смотрел и плотским и духовным взором. Я еще никогда не встречал более прекрасной женщины, более благородной души, и если с этой минуты я больше не смотрю на вас, так только потому, что, готовый уйти из жизни, я не хочу в ней оставить ничего, с чем мне было бы жалко расстаться.
     за вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на Бюйтенгофской каланче пробило одиннадцать часов.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]

/ Полные произведения / Дюма А. / Черный тюльпан


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis