Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души

Мертвые души [24/26]

  Скачать полное произведение

    - Конечно,- сказал Чичиков,- а дело в чем?
     - Видите ли? Ему, точно, нужна [земля]. Да если бы он не так поступал, я бы с охотою отвел в другом месте даром земли, не то что пустошь. А теперь... Занозистый человек подумает...
     - По-моему, лучше переговорить: может быть, дело-то [обделать можно миролюбно]. Мне поручали дела и не раскаивались. Вот тоже и генерал Бетрищев...
     - Но мне совестно, что вам придется говорить с таким человеком...*
     - ...* и наблюдая особенно, чтоб это было втайне,- сказал Чичиков,- ибо не столько самое преступленье, сколько соблазн вредоносен.
    
     * Продолжение в рукописи утрачено.
     * Начало фразы утрачено.
    
     - А, это так, это так,- сказал Леницын, наклонив совершенно голову набок.
     - Как приятно встретить единомыслье! - сказал Чичиков.- Есть и у меня дело, законное и незаконное вместе; с виду незаконное, в существе законное. Имея надобность в залогах, никого не хочу вводить в риск платежом по два рубли за живую душу. Ну, случится, лопну,- чего боже сохрани,- неприятно ведь будет владельцу, я и решился воспользоваться беглыми и мертвыми, еще не вычеркнутыми из ревизии, чтобы за одним разом сделать и христианское дело и снять с бедного владельца тягость уплаты за них податей. Мы только между собой сделаем формальным образом купчую, как на живые.
     "Это, однако же, что-то такое престранное",-подумал Леницын и отодвинулся со стулом немного назад.
     - Да дело-то, однако же... такого рода...- начал <он>.
     - А соблазну не будет, потому что втайне,- отвечал Чичиков,- и притом между благонамеренными людьми.
     - Да все-таки, однако же, дело как-то...
     - А соблазну никакого,- отвечал весьма прямо и открыто Чичиков.-Дело такого рода, как сейчас рассуждали: между людьми благонамеренными, благоразумных лет и, кажется, хорошего чину, и притом втайне.-И, говоря это, глядел он открыто и благородно ему в глаза.
     Как ни был изворотлив Леницын, как ни был сведущ вообще в делопроизводствах, но тут он как-то совершенно пришел в недоуменье, тем более что каким-то странным образом он как бы запутался в собственные сети. Он вовсе не был способен на несправедливости и не хотел бы сделать ничего несправедливого, даже и втайне. "Экая удивительная оказия!-думал он про себя.- Прошу входить в тесную дружбу даже с хорошими людьми! Вот тебе и задача!"
     Но судьба и обстоятельства как бы нарочно благоприятствовали Чичикову. Точно за тем, чтобы помочь этому затруднительному делу, вошла в комнату молодая хозяйка, супруга Леницына, бледная, худенькая, низенькая, но одетая по-петербургскому, большая охотница до людей comme il faut. За нею был вынесен на руках мамкой ребенок-первенец, плод нежной любви недавно бракосочетавшихся супругов. Ловким подходом с прискочкой и наклоненьем головы набок Чичиков совершенно обворожил петербургскую даму, а вслед за нею и ребенка. Сначала тот было разревелся, но словами: "Агу, агу, душенька",-и прищелкиваньем пальцев, и красотой сердоликовой печатки от часов Чичикову удалось его переманить к себе на руки. Потом он начал его приподымать к самому потолку и возбудил этим в ребенке приятную усмешку, чрезвычайно обрадовавшую обоих родителей. Но от внезапного удовольствия или чего-либо другого ребенок вдруг повел себя нехорошо.
     - Ах, боже мой!-вскрикнула жена Леницына,- он вам испортил весь фрак!
     Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь испорчен. "Пострел бы тебя взял, чертенок!"-подумал он в сердцах.
     Хозяин, хозяйка, мамка-все побежали за одеколоном; со всех сторон принялись его вытирать.
     - Ничего, ничего, совершенно ничего! - говорил Чичиков, стараясь сообщить лицу своему, сколько возможно, веселое выражение.- Может ли что испортить ребенок в это золотое время своего возраста!-повторял он; а в то же время думал: "Да ведь как, бестия, Волки б его съели, метко обделал, канальчонок проклятый!"
     Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина в пользу дела Чичикова. Как отказать такому гостю, который оказал столько невинных ласк малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Чтобы не подать дурного примера, решились решить дело секретно, ибо не столько самое дело, сколько соблазн вредоносен.
     - Позвольте ж и мне, в вознагражденье за услугу, заплатить вам также услугой. Хочу быть посредником вашим по делу с братьями Платоновыми. Вам нужна земля, не так ли? *
    
     * На этом обрывается рукопись первых четырех глав второго тома "Мертвых душ".
    
     <ОДНА ИЗ ПОСЛЕДНИХ ГЛАВ>
    
     Все на свете обделывает свои дела. "Что кому тре-бит, тот то и теребит",- говорит пословица. Путешествие по сундукам произведено было с успехом, так что кое-что от этой экспедиции перешло в собственную шкатулку. Словом, благоразумно было обстроено. Чичиков не то чтобы украл, но попользовался. Ведь всякий из нас чем-нибудь попользуется: тот казенным лесом, тот экономическими суммами, тот крадет у детей своих ради какой-нибудь приезжей актрисы, тот у крестьян ради ме-белей Гамбса* или кареты. Что ж делать, если завелось так много всяких заманок на свете? И дорогие рестораны с сумасшедшими ценами, и маскарады, и гулянья, и пля-санья с цыганками. Ведь трудно удержаться, если все со всех сторон делают то же, да и мода велит - изволь удержать себя! Ведь нельзя же всегда удерживать себя. Человек не бог. Так и Чичиков, подобно размножившемуся количеству людей, любящих всякий комфорт, поворотил дело в свою пользу. Конечно, следовало бы выехать вон из города, но дороги испортились. В городе между тем готова была начаться другая ярмарка-собственно дворянская. Прежняя была больше конная, скотом, сырыми произведениями да разными крестьянскими, скупаемыми прасолами и кулаками. Теперь же все, что куплено на Нижегородской ярмарке краснопродав-цами панских товаров, привезено сюда. Наехали истребители русских кошельков, французы с помадами н француженки с шляпками, истребители добытых кровью и трудами денег,- эта египетская саранча, по выражению Костанжогло, которая мало того что все сожрет, да еще и яиц после себя оставит, зарывши их в землю.
    
     * Гамбс - петербургский мебельщик.
    
     Только неурожай да несчастный в самом <деле год> удержали многих помещиков по деревням. Зато чиновники, как не терпящие неурожая, развернулись;
     жены их, на беду, также. Начитавшись разных книг, распущенных в последнее время с целью внушить всякие новые потребности человечеству, возымели жажду необыкновенную испытать всяких новых наслаждений. Француз открыл новое заведение - какой-то дотоле неслыханный в губернии воксал, с ужином, будто бы по необыкновенно дешевой цене и половину на кредит. Этого было достаточно, чтобы <не только> столоначальники, но даже и все канцелярские, в надежде на будущие взятки с просителей, <развернулись>. Зародилось желанье пощеголять друг перед другом лошадьми и кучерами. Уж это столкновенье сословий для увеселения!.. Несмотря на мерзкую погоду и слякоть, щегольские ко-ляски пролетали взад и вперед. Откуда взялись они, бог весть, но в Петербурге не подгадили бы. Купцы, приказчики, ловко приподымая шляпы, запрашивали барыш. Редко где, видны были бородачи в меховых горлатных шапках. Все было европейского вида, с бритыми подбородками, все исчахлое и с гнилыми зубами.
     "Пожалуйте, пожалуйста! Да уж извольте только взойти-с в лавку! Господин, господин!"-покрикивали кое-где мальчишки.
     Но уж на них с презрением смотрели познакомленные с Европой посредники; изредка только с чувством достоинства произносили: "Штакет", или: "Здесь сукны эибер, клер и черные".
     - Есть сукна брусничных цветов с искрой?-спросил Чичиков.
     - Отличные сукна,- сказал купец, приподнимая одной рукой картуз, а другой указывая на лавку.
     Чичиков взошел в лавку. Ловко приподнял < купец > доску стола и очутился на другой стороне его, спиною к товарам, вознесенным от низу до потолка, штука на штуке, и-лицом к покупателю. Опершись ловко обеими руками и слегка покачиваясь на них всем корпусом, произнес:
     - Каких сукон пожелаете?
     - С искрой оливковых или бутылочных, приближающихся, так сказать, к бруснике,-сказал Чичиков.
     - Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого только в просвещенных столицах можно найти. Малый! подай сукно сверху, что за тридцать четвертым номером. Да не то, братец! Что ты вечно выше своей сферы, точно пролетарий какой! Бросай его сюда. Вот суконцо! - И, разворотивши его с другого конца, купец поднес Чичикову к самому носу, так что тот мог не только погладить рукой шелковистый лоск, но даже и понюхать.
     - Хорошо, но все не то,- сказал Чичиков.- Ведь я служил на таможне, так мне высшего сорта, какое есть, и притом больше искрасна, не к бутылке, но к бруснике чтобы приближалось.
     - Понимаю-с: вы истинно желаете такого цвета, какой нонче в Петербурге <в моду> входит. Есть у меня сукно отличнейшего свойства. Предуведомляю, что высокой цены, но и высокого достоинства.
     Европеец полез. Штука упала. Развернул он ее с искусством прежних времен, даже на время позабыв, что он принадлежит уже к позднейшему поколению, и поднес к свету, даже вышедши из лавки, и там его показал, при-щурясь к свету и сказавши: "Отличный цвет! Сукно наваринского дыму с пламенем".
     Сукно понравилось; о цене условились, хотя она и "с прификсом", как утверждал купец. Тут произведено было ловкое дранье обеими руками. Заворочено оно было в бумагу, по-русски, с быстротой неимоверной. Сверток завертелся под легкой бечевкой, охватившей его животрепещущим узлом. Ножницы перерезали бечевку, и все было уже в коляске.
     - Покажите черного сукна,- раздался голос. "Вот, черт побери, Хлобуев",-сказал про себя Чичиков и поворотился, чтобы не видать его, находя неблагоразумным с своей < стороны > заводить с ним какое-либо объяснение насчет наследства. Но -<он> уже его увидел.
     - Что это, право, Павел Иванович, не с умыслом ли уходите от меня? Я вас нигде не могу найти, а ведь дела такого <рода?>, что нам нужно сурьезно переговорить.
     - Почтеннейший, почтеннейший,- сказал Чичиков, пожимая ему руки,- поверьте, что все хочу с вами побе-седовать, да времени совсем нет.-А сам думал: ".Черт бы тебя побрал!" И вдруг увидел входящего Мураэо-ва.-Ах, боже, Афанасий Васильевич! Как здоровье ваше?
     - Как вы?-сказал Муразов, снимая шляпу. Купец и Хлобуев сняли шляпу.
     - Да вот поясница, да и сон как-то все не то. Уж оттого ли, что мало движения...
     Но Муразов, вместо того [чтобы углубляться] в причину припадков Чичикова, обратился к Хлобуеву:
     - А я, Семен Семенович, увидавши, что вы взошли в лавку,- за вами. Мне нужно кое о чем переговорить, так не хотите ли заехать ко мне?
     - Как же, как же,- сказал поспешно Хлобуев и вышел с ним.
     "О чем бы у них разговоры?"-подумал <Чичи-ков>.
     - Афанасий Васильевич - почтенный и умный человек,- сказал купец,- и дело свое знает, но просвети-тельности нет. Ведь купец есть негоциант, а не то, что купец. Тут с этим соединено и буджет, и реакцмя, а иначе выйдет паувпуризм.
     Чичиков махнул рукой.
     - Павел Иванович, я вас ищу везде,- раздался позади голос Леницына.
     Купец почтительно снял шляпу.
     - Ах, Федор Федорыч!
     - Ради бога, едемте ко мне: мне нужно переговорить,-сказал <он">-.
     Чичиков взглянул - на нем не было лица. Расплатившись с купцом, он вышел из лавки.
     * - Вас жду, < Семен Семенович>,-сказал Муразов, увидевши входящего Хлобуева,- пожалуйте ко мне в комнатку.-И он повел Хлобуева в комнатку, уже знакомую читателю, неприхотливее которой нельзя было найти и у чиновника, получающего семьсот рублей в год жалованья.
    
     * Здесь в рукописи остался текст первой редакции, не согласованный с предшествующими исправлениями.
    
     - Скажите, ведь теперь, я полагаю, обстоятельства ваши получше? После тетушки все-таки вам досталось кое-что.
     - Да как вам сказать, Афанасий Васильевич. Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пятьдесят душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен был расплатиться с частью моих долгов,- и у меня вновь ровно ничего. А главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков...
     - Позвольте, Семен Семенович, прежде чем говорить об этом Чичикове, позвольте поговорить собственно о вас. Скажите мне: сколько, по вашему заключению, было <бы> для вас удовлетворительно и достаточно затем, чтобы совершенно выпутаться из обстоятельств?
     - Мои обстоятельства трудные,- сказал Хлобуев.- Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и быть в возможности жить самым умеренным образом, мне нужно по крайней мере сто тысяч, если не больше,- словом, мне это невозможно.
     - Ну, если бы это у вас было, как бы вы тогда повели жизнь свою?
     - Ну, я бы тогда нанял себе квартирку, занялся бы воспитаньем детей. О себе нечего уже думать: карьер мои кончен, я уж никуды не гожусь.
     - И все-таки жизнь останется праздная, а в праздности приходят искушения, о которых бы и не подумал человек, занявшись работою.
     - Не могу, никуда не гожусь: осовел, болит поясница.
     - Да как же жить без работы? Как быть на свете без должности, без места? Помилуйте! Взгляните на всякое творенье божье: всякое чему-нибудь да служит, имеет свое отправление. Даже камень и тот затем, чтобы употреблять на дело, а человек, разумнейшее существо, чтобы оставался без пользы,- статочное ли это дело?
     - Ну, да я все-таки не без дела. Я могу заняться воспитаньем детей.
     - Нет, Семен Семенович, нет, это всего труднее. Как воспитать тому детей, кто сам себя не воспитал? Детей ведь только можно воспитать примером собственной жизни. А ваша жизнь годится им в пример? Чтобы выучиться разве тому, как <в> праздности проводить время да играть в карты? Нет, Семен Семенович, отдайте детей мне: вы их испортите. Подумайте не шутя: вас сгубила праздность. Вам нужно от ней бежать. Как жить на свете не прикрепленну ни к чему? Какой-нибудь да должно исполнять долг. Поденщик, ведь и тот служит. Ок ест грошовый хлеб, да ведь он его добывает и чувствует интерес своего занятия.
     - Ей-богу, пробовал, Афанасий Васильевич, старался преодолеть. Что ж делать, остарел, сделался неспособен. Ну, как мне поступить? Неужели определиться мне в службу? Ну, как же мне, в сорок пять лет, сесть за один стол с начинающими канцелярскими чиновниками? Притом я не способен к взяткам - и себе помешаю, и другим поврежу. Там уж у них и касты свои образовались. Нет, Афанасий Васильич, думал, пробовал, перебирал все места,- везде буду неспособен. Только разве в богадельню...
     - Богадельня <тем>, которые трудились; а тем, которые веселились все время в молодости, отвечают, как муравей стрекозе: "Поди попляши!" Да и в богадельне сидя, тоже трудятся и работают, в вист не играют. Семен Семенович,-говорил < My разов >, смотря ему в лицо пристально,- вы обманываете и себя и меня.
     Муразов глядел пристально ему в лицо, но бедный Хлобуев ничего не мог отвечать, Муразову стало его жалко.
     - Послушайте, Семен Семенович, но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете, я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не хочется рано вставать, но ведь вы встаете же и идете,- идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.
     - Это другое дело, Афанасий Васильевич. Я знаю, что это я делаю не для человека, но для того, кто приказал нам быть всем на свете. Что ж делать? Я верю, что он милостив ко мне. что как я ни мерзок, ни гадок, но он меня может простить и принять, тогда как люди оттолкнут ногою и наилучший из друзей продаст меня, да еще и скажет потом, что он продал из благой цели.
     Огорченное чувство выразилось в лице <Хлобуева>. Старик прослезился, но ничего не перечил .
     - Так послужите же тому, который так милостив. Ему так же угоден труд, как и молитва. Возьмите какое ни есть занятие, но возьмите как бы вы делали для него, а не для людей. Ну, просто хоть воду толките в ступе, но помышляйте только, что вы делаете для него. Уж этим будет выгода, что для дурного не останется времени- для проигрыша в карты, для пирушки с объедалами, для светской жизни. Эх, Семен Семенович! Знаете вы Ивана Потапыча?
     - Знаю и очень уважаю.
     - Ведь хороший был торговец: полмиллиона было;
     да как увидел во всем прибыток - и распустился. Сына по-французски стал учить, дочь - за генерала. И уже не в лавке или в биржевой улице, а все как бы встретить приятеля да затащить в трактир пить чай. Пил целые дни чай, ну и обанкрутился. А тут бог несчастье послал:
     сына не стало. Теперь он, видите ли, приказчиком у меня. Начал сызнова. Дела-то поправились его. Он мог бы опять торговать на пятьсот тысяч. "Приказчиком был, приказчиком хочу и умереть. Теперь, говорит, я стал здоров и свеж, а тогда у меня брюхо-де заводилось, да и водяная началась. Нет",- говорит. И чаю он теперь в рот не берет. Щи да кашу
     - и больше ничего, да-с. А уж молится он так, как никто из нас не молится. А уж помогает он бедным так, как никто из нас не помогает; а другой рад бы помочь, да деньги свои прожил.
     Бедный Хлобуев задумался.
     Старик взял его за обе руки.
     - Семен Семенович! Если бы вы знали, как мне вас жалко. Я об вас все время думал. И вот послушайте. Вы знаете, что в монастыре есть затворник, который никого не видит. Человек этот большого ума,- такого ума, что я не знаю. Я начал ему говорить, что вот у меня есть этакой приятель, но имени не сказал, что болеет он вот чем. Он начал слушать, да вдруг прервал словами:
     "Прежде божье дело, чем свое. Церковь строят, а денег нет: сбирать нужно на церковь". Да и захлопнул дверью. Я думал, что ж это значит? Не хочет, видно, дать совета. Да и зашел к нашему архимандриту. Только что я в дверь, а он мне с первых же слов: не знаю ли я такого человека, которому бы можно было поручить сбор на церковь, который бы был или из дворян, или <из> купцов, повоспитанней Других, смотрел бы на <то>, как на спасение свое? Я так с первого же разу и остановился: "Ах, боже мой! Да ведь это схимник назначает эту должность Семену Семеновичу. Дорога для его болезни хороша. Переходя с книгой от помещика к крестьянину и от крестьянина к мещанину, он узнает и то, как кто живет и кто в чем нуждается,- так что воротится потом, обошедши несколько губернии, так узнает местность и край получше всех тех люден, которые живут в городах... А эдакие люди теперь нужны". Вот мне князь сказывал, что он много бы дал, чтобы достать такого чиновника, который бы знал не по бумагам дело, а так, как оно есть на деле, потому что из бумаг, говорит, ничего уж не видать: так все запуталось.
     - Вы меня совершенно смутили, сбили, Афанасий Васильевич,-сказал Хлобуев, в изумлении смотря <на него>.-Я даже не верю тому, что вы, точно, мне это говорите, для этого нужен неутомимый, деятельный человек. Притом как же мне бросить жену, детей, которым есть нечего?
     - О супруге и детях не заботьтесь. Я возьму их на свое попечение, и учителя будут у детей. Чем вам ходить с котомкой и выпрашивать милостыню для себя, благороднее и лучше просить для бога. Я вам дам простую <кибитку>, тряски не бойтесь: это для вашего здоровья. Я дам вам на дорогу денег, чтобы вы могли мимоходом дать тем, которые посильнее других нуждаются. Вы здесь можете много добрых дел сделать: вы уж не ошибетесь, а кому дадите, тот, точно, будет стоить. Эдаким образом ездя, вы точно узнаете всех, кто и как. Это не то, что иной чиновник, которого все боятся и от которого <таятся>; а с вами, зная, что вы просите на церковь, охотно разговорятся.
     - Я вижу, это прекрасная мысль, и я бы очень <же-лал> исполнить хоть часть; но, право, мне кажется, это свыше сил.
     - Да что же по нашим силам? -сказал Муразов.- Ведь ничего нет по нашим силам. Все свыше наших сил. Без помощи свыше ничего нельзя. Но молитва собирает силы. Перекрестись, говорит человек: "Господи, помилуй",- гребет и доплывает до берега. Об этом не нужно и помышлять долго; это нужно просто принять за повеленье божие. Кибитка будет вам сейчас готова; а вы забегите к отцу архимандриту за книгой и за благословеньем, да и в дорогу.
     - Повинуюсь вам и принимаю не иначе, как за указание божие.-"Господи, благослови!" -сказал он внут-ренно и почувствовал, что бодрость и сила стала проникать к нему в душу. Самый ум его как бы стал пробуждаться надеждой на исход из своего печально-неисходного положенья. Свет стал мерцать вдали...
     Но, оставивши Хлобуева, обратимся к Чичикову. А между тем в самом деле но судам шли просьбы за просьбой. Оказались родственники, о которых и не слышал никто. Как птицы слетаются на мертвечину, так все налетело на несметное имущество, оставшееся после старухи: оказ<ались> доносы на Чичикова, на подложность последнего завещания, доносы на подложность и первого завещания, улики в покраже и в утаении сумм. Явились даже улики на Чичикова в покупке мертвых душ, в провозе контрабанды во время бытности его еще при таможне. Выкопали всё, разузнали его прежнюю историю. Бог весть откуда все это пронюхали и знали;
     только были улики даже и в таких делах, об которых, думал Чичиков, кроме его и четырех стен, никто не знал. Покамест все это было еще судейская тайна и до ушей его не дошло, хотя верная записка юрисконсульта, которую он вскоре получил, несколько дала ему вонять, что каша заварится. Записка была краткого содержания:
     "Спешу вас уведомить, что по делу будет возня, но помните, что тревожиться никак не следует. Главное дело- спокойствие. Обделаем всё". Записка вта успокоила совершенно его. "{Этот человек], точно, гений",-сказал Чичиков. В довершеиье хорошего, портной в это время принес платье. < Чичиков > получил желанье сильное посмотреть на самого себя в новом фраке наварянского пламени с дымом. Натянул штаны, которые обхватили его чудесным образом со всех сторон, так что хоть рисуй. Ляжки так славно обтянуло, икры тоже; сукно обхватило все малости, сообща им еще большую упругость. Как затянул он позади себя пряжку, живот стал точно барабан. Он ударил по нем тут щеткой, прибавив: "Ведь какой дурак! а в целом он составляет картину!" Фрак, казалось, был сшит еще лучше штанов: ни морщинки, все бока обтянул, выгнулся на перехвате, показавши весь его перегиб. На замечанье Чичикова, <что> под правой мышкой немного жало, портной только улыбался: от этого еще лучше прихватывало по талии. "Будьте покойны. будьте покойны насчет работы,- повторял он с нескрытым торжеством.-Кроме Петербурга, нигде так не сошьют". Портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: "Иностранец из Лондона и Парижа". Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным так, чтобы вяредь никто не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь "Карлсеру" или "Копенгара".
     Чичиков великодушно расплатился с портным и, оставшись один, стал рассматривать себя на досуге в зеркало, как артист - с эстетическим чувством и con amore. Оказалось, что все как-то было еще лучше, чем прежде;
     щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам, новомодные складки манишки давали тон галстуку, богатый бархатный жилет давал тон манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему. Поворотился направо - хорошо! Поворотился налево-еще лучше! Перегиб такой, как у камергера или у такого господина, который так <и> чешет по-французски, который, даже и рассердясь, выбраниться не умеет на русском языке, а распечет французским диалектом: деликатность такая! Он попробовал, склоня голову несколько набок, принять позу, как бы адресовался к даме средних лет и последнего просвещения: выходила просто картина. Художник, бери кисть и пиши! В удовольствии он совершил тут же легкий прыжок вроде антраша. Вздрогнул комод, и шлепнула на землю склянка с одеколоном; но это не причинило никакого помешательства. Он назвал, как и следовало, глупую склянку дурой и подумал: "К кому теперь прежде всего явиться? Всего лучше..." Как вдруг в передней- вроде некоторого бряканья сапогов со шпорами, и жандарм в полном вооружении, как <будто> в лице его было целое войско: "Приказано сей же час явиться к генерал-губернатору!" Чичиков так и обомлел. Перед ним торчало страшилище с усами, лошадиный хвост на голове, через плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку. Ему показалось, что при другом боку висело и ружье, и черт знает что: целое войско в одном только! Он начал было возражать, страшило грубо заговорило: "Приказано сей же час!" Сквозь дверь в переднюю он увидел, что там мелькало и другое страшило; взглянул в окошко-и экипаж. Что тут делать? Так, как был, во фраке наваринского пламени с Дымом, должен был сесть и, дрожа всем телом, отправился к генерал-губернатору, и жандарм с ним.
     В передней не дали даже и опомниться ему. "Ступайте! вас князь уже ждет",- сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: "Вот как схватит да без суда, без всего прямо в Сибирь!" Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась роковая дверь: предстал кабинет с портфелями, шкафами и книгами, и князь, гневный, как сам гнев.
     "Губитель, губитель!-сказал Чичиков.-Погубит он мою душу. Зарежет, как волк агнца".
     - Я вас пощадил, я позволил вам остаться в городе, тогда как вам следовало бы в острог, а вы запятнали себя вновь бесчестнейшим мошенничеством, каким когда-либо запятнал себя человек! - Губы князя дрожали от гнева.
     - Каким же, ваше сиятельство, бесчестнейшим поступком и мошенничеством?-спросил Чичиков, дрожа всем телом.
     - Женщина,- произнес князь, подступая несколько ближе и смотря прямо в глаза Чичикову,- женщина, которая подписывала по вашей диктовке завещание, схвачена и станет с вами на очную ставку.
     Свет помутился в очах Чичикова.
     - Ваше сиятельство! Скажу всю истину дела. Я виноват, точно, виноват, но не так виноват: меня обнесли враги.
     - Вас не может никто обнесть, потому что в вас мерзостей в несколько раз больше того, что может <вы-думать> последний лжец. Вы во всю жизнь, я думаю, не делали небесчестного дела. Всякая копейка, добытая вами, добыта бесчестно, есть воровство и бесчестнейшее дело, за которое кнут и Сибирь! Нет, теперь полно!
     С сей же минуты будешь отведен в острог, и там, наряду с последними мерзавцами и разбойниками, ты должен <ждать> разрешенья участи своей. И это милостиво еще, потому, что <ты> хуже их в несколько <раз>:
     они в армяке и тулупе, а ты...-Он взглянул на фрак наваринского пламени с дымом и, взявшись за шнурок, позвонил.
     - Ваше сиятельство,- вскрикнул Чичиков,- умилосердитесь! Вы отец семейства. Не меня пощадите-старуха мать!
     - Врешь! - вскрикнул гневно князь.- Так же ты меня тогда умолял детьми и семейством, которых у тебя никогда не было, теперь - матерью.
     - Ваше сиятельство! я мерзавец и последний негодяй,- сказал Чичиков голосом...*- Я действительно лгал, я не имел ни детей, ни семейства; но, вот бог свидетель, я всегда хотел иметь жену, исполнить долг человека и гражданина, чтобы действительно потом заслужить уваженье граждан и начальства. Но что за бедственные стечения обстоятельств! Кровью, ваше сиятельство, кровью нужно было добывать насущное существование. На всяком шагу соблазны и искушенье... враги, и губители, и похитители. Вся жизнь была точно вихорь буйный или судно среди волн, по воле ветров. Я-человек, ваше сиятельство.
    
     * В рукописи не дописано.
    
     Слезы вдруг хлынули ручьями из глаз его. Он повалился в ноги князю, так, как был: во фраке наваринского пламени с дымом, в бархатном жилете, атласном галстуке, чудесно сшитых штанах и головной прическе. изливавшей ток сладкого дыхания первейшего одеколона, и ударился лбом.
     - Поди прочь от меня! Позвать, чтобы его взяли, солдат! - сказал князь взошедшим.
     - Ваше сиятельство!-кричал <Чичиков> и обхватил обеими руками сапог князя.
     Чувство содроганья пробежало по всем жилам <князя>.
     - Подите прочь, говорю вам!-сказал он, усиливаясь вырвать свою ногу из объятья Чичикова.
     - Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости,-говорил <Чичиков>, не выпуская сапог князя и проехавшись вместе с ногой по полу во фраке наваринского пламени и дыма.
     - Подите, говорю вам!-говорил он с тем неизъяснимым чувством отвращенья, какое чувствует человек при виде безобрааяейшего насекомого, которого нет духу раздавить ногой. Он встряхнул так, что Чичиков почувствовал удар сапога в нос, губы и округленный подбородок, но он не выпустил сапога и еще <с> большей силой держал его в своих объятиях. Два дюжих жандарма в силах оттащили его и, взявши под руки, повели через все комнаты. Он был бледный, убитый, в том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает человек, видящий перед собою черную, неотвратимую смерть, это страшилище, противное естеству нашему...
     В самых дверях на лестницу - навстречу Муразов. Луч надежды вдруг скользнул. В один миг с силой неестественной вырвался он из рук обоих жандармов и бросился в ноги изумленному старику.
     - Батюшка, Павел Иванович! что с вами!
     - Спасите! ведут в острог, на смерть!.. Жандармы схватили его и повели, не дали даже и услышать.
     Промозглый, сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железной решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой только дымило, а тепла не давало,- вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать вниманье соотечественников, в тонком новом фраке наваринского пламени и дыма. Не дали даже ему распорядиться взять с собой необходимые вещи, взять шкатулку, где были деньги, быть может достаточные...* Бумаги, крепости на мертвые <души> - все было теперь у чиновников. Он повалился на землю, и безнадежная грусть плотоядным червем обвилась около его сердца. С возрастающей быстротой стала точить она это сердце, ничем не защищенное. Еще день такой грусти, и не было бы Чичикова вовсе на свете. Но и над Чичиковым не дремствовала чья-то всеспасающая рука. Час спустя двери тюрьмы растворились: взошел старик Муразов.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души


Смотрите также по произведению "Мертвые души":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2017 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis