Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души

Мертвые души [17/26]

  Скачать полное произведение

    сопровождалось движениями обворожительными. Если при этом распахивалась
    как-нибудь пола халата, то рука в ту же минуту старалась дело поправить и
    придержать полу. Но ни завтра, ни послезавтра, ни на третий день не несут
    дела на дом. Проситель берется за ум: да полно, нет ли чего? Выведывает;
    говорят, нужно дать писарям. "Почему ж не дать? я готов четвертак, другой".
    - "Нет, не четвертак, а по беленькой". - "По беленькой писарям!" -
    вскрикивает проситель. "Да чего вы так горячитесь? - отвечают ему, - оно так
    и выйдет, писарям и достанется по четвертаку, а остальное пойдет к
    начальству". Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет
    стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные
    обращения чиновников. Прежде было знаешь по крайней мере, что делать: принес
    правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще
    неделю провозишься, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие и чиновное
    благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все
    правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря
    мошенники. Скоро представилось Чичикову поле гораздо пространнее:
    образовалась комиссия для построения какого-то казенного весьма капитального
    строения. В эту комиссию пристроился и он, и оказался одним из деятельнейших
    членов. Комиссия немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около
    здания; но климат, что ли, мешал или материал уже был такой, только никак не
    шло казенное здание выше фундамента. А между тем в других концах города
    очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры:
    видно, грунт земли был там получше. Члены уже начинали благоденствовать и
    стали заводиться семейством. Тут только и теперь только стал Чичиков
    понемногу выпутываться из-под суровых законов воздержанья и неумолимого
    своего самоотверженья. Тут только долговременный пост наконец был смягчен, и
    оказалось, что он всегда не был чужд разных наслаждений, от которых умел
    удержаться в лета пылкой молодости, когда ни один человек совершенно не
    властен над собою. Оказались кое-какие излишества: он завел довольно
    хорошего повара, тонкие голландские рубашки. Уже сукна купил он себе такого,
    какого не носила вся губерния, и с этих пор стал держаться более коричневых
    и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал
    одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай
    вытираться губкой, намоченной в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он
    весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже...
     Но вдруг на место прежнего тюфяка был прислан новый начальник, человек
    военный, строгий, враг взяточников и всего, что зовется неправдой. На другой
    же день пугнул он всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
    каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой
    гражданской архитектуры, и пошла переборка. Чиновники были отставлены от
    должности; дома гражданской архитектуры поступили в казну и обращены были на
    разные богоугодные заведения и школы для кантонистов, все распушено было в
    пух, и Чичиков более других. Лицо его вдруг, несмотря на приятность, не
    понравилось начальнику, почему именно, бог ведает, - иногда даже просто не
    бывает на это причин, - и он возненавидел его насмерть. И грозен был сильно
    для всех неумолимый начальник. Но так как все же он был человек военный,
    стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько
    времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться во всему,
    втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках
    еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был
    доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не в шутку тонким
    уменьем различать способности. Чиновники вдруг постигнули дух его и
    характер. Все, что ни было под начальством его, сделалось страшными
    гонителями неправды; везде, во всех делах они преследовали ее, как рыбак
    острогой преследует какую-нибудь мясистую белугу, и преследовали ее с таким
    успехом, что в скором времени у каждого очутилось по нескольку тысяч
    капиталу. В это время обратились на путь истины многие из прежних чиновников
    и были вновь приняты на службу. Но Чичиков уж никаким образом не мог
    втереться, как ни старался и как стоял за него подстрекнутый письмами князя
    Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье
    генеральским носом, но тут он ничего решительно не мог сделать. Генерал был
    такого рода человек, которого хотя и водили за нос (впрочем, без его
    ведома), но зато уже, если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она
    там была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда
    вытеребить. Все, что мог сделать умный секретарь, было уничтоженье
    запачканного послужного списка, и на то уже он подвинул начальника не иначе,
    как состраданием, изобразив ему в живых красках трогательную судьбу
    несчастного семейства Чичикова, которого, к счастию, у него не было.
     "Ну, что ж! - сказал Чичиков, - зацепил - поволок, сорвалось - не
    спрашивай. Плачем горю не пособить, нужно дело делать". И вот решился он
    сызнова начать карьер, вновь вооружиться терпением, вновь ограничиться во
    всем, как ни привольно и ни хорошо было развернулся прежде. Нужно было
    переехать в другой город, там еще приводить себя в известность. Все как-то
    не клеилось. Две, три должности должен он был переменить в самое короткое
    время. Должности как-то были грязны, низменны. Нужно знать, что Чичиков был
    самый благопристойный человек какой когда-либо существовал в свете. Хотя он
    и должен был вначале протираться в грязном обществе, но в душе всегда
    сохранял чистоту, любил, чтобы в канцеляриях были столы из лакированного
    дерева и все бы было благородно. Никогда не позволял он себе в речи
    неблагопристойного слова и оскорблялся всегда, если в словах других видел
    отсутствие должного уважения к чину или званию. Читателю, я думаю, приятно
    будет узнать, что он всякие два дни переменял на себе белье, а летом во
    время жаров даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже
    оскорблял его. По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил
    раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих
    случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
    было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
    в поступках. Как ни крепился он духом, однако же похудел и даже позеленел во
    время таких невзгод. Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и
    приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним
    знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом
    приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но
    теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не
    вскрикнуть: "Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!" И после долго
    не хотел смотреться. Но переносил все герой наш, переносил сильно, терпеливо
    переносил, и - перешел наконец в службу по таможне. Надобно сказать, что эта
    служба давно составляла тайный предмет его помышлений. Он видел, какими
    щегольскими заграничными вещицами заводились таможенные чиновники, какие
    фарфоры и батисты пересылали кумушкам, тетушкам и сестрам. Не раз давно уже
    он говорил со вздохом: "Вот бы куда перебраться: и граница близко, и
    просвещенные люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно
    обзавестись!" Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном
    сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть
    щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям, непременно
    находилось на границе. Итак, он давно бы хотел в таможню, но удерживали
    текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал справедливо,
    что таможня, как бы то ни было, все еще не более как журавль в небе, а
    комиссия уже была синица в руках. Теперь же решился он во что бы то ни стало
    добраться до таможни, и добрался. За службу свою принялся он с ревностью
    необыкновенною. Казалось, сама судьба определила ему быть таможенным
    чиновником. Подобной расторопности, проницательности и прозорливости было не
    только не видано, но даже не слыхано. В три-четыре недели он уже так набил
    руку в таможенном деле, что знал решительно все: даже не весил, не мерил, а
    по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи;
    взявшив руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов. Что же
    касается до обысков, то здесь, как выражались даже сами товарищи, у него
    просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться, видя, как у него
    доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку, и все это
    производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности. И в
    то время, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя и чувствовали
    злобное побуждение избить щелчками приятную его наружность, он, не изменяясь
    ни в лице, ни в вежливых поступках, приговаривал только: "Не угодно ли вам
    будет немножко побеспокоиться и привстать?" Или: "Не угодно ли вам будет,
    сударыня, пожаловать в другую комнату? там супруга одного из наших
    чиновников объяснится с вами". Или: "Позвольте, вот я ножичком немного
    распорю подкладку вашей шинели" - и, говоря это, он вытаскивал оттуда шали,
    платки, хладнокровно, как из собственного сундука. Даже начальство
    изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах,
    лошадиных ушах и невесть в какие местах, куда бы никакому автору не пришло в
    мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным
    чиновникам. Так что бедный путешественник, переехавший через границу, все
    еще в продолжение нескольких минут не мог опомниться и, отирая пот,
    выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да приговаривал:
    "Ну, ну!" Положение его весьма походило на положение школьника, выбежавшего
    из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с с тем чтобы дать
    кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом.
    В непродолжительное время не было от него никакого житья контрабандистам.
    Это была гроза и отчаяние всего польского жидовства. Честность и
    неподкупность его были неодолимы, почти неестественны. Он даже не составил
    себе небольшого капитальца из разных конфискованных товаров и отбираемых
    кое-какие вещиц, не поступающих в казну во избежание лишней переписки. Такая
    ревностно-бескорыстная служба не могла не сделаться предметом общего
    удивления и не дойти наконец до сведения начальства. Он получил чин и
    повышение и вслед за тем представил проект изловить всех контрабандистов,
    прося только средств исполнить его самому. Ему тот же час вручена была
    команда и неограниченное право производить всякие поиски. Этого только ему и
    хотелось. В то время образовалось сильное общество контрабандистов
    обдуманно-правильным образом; на миллионы сулило выгод дерзкое предприятие.
    Он давно уже имел сведение о нем и даже отказал подосланным подкупить,
    сказавши сухо: "Еще не время".
     Получив же в свое распоряжение все, в ту же минуту дал знать обществу,
    сказавши: "Теперь пора". Расчет был слишком верен. Тут в один год он мог
    получить то, чего не выиграл бы в двадцать лет самой ревностной службы.
    Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения с ними, потому что был не
    более как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь...
    теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно условия. Чтобы
    дело шло беспрепятственней, он склонил и другого чиновника, своего товарища,
    который не устоял против соблазна, несмотря на то что волосом был сед.
    Условия были заключены, и общество приступило к действиям. Действия начались
    блистательно: читатель, без сомнения, слышал так часто повторяемую историю
    об остроумном путешествии испанских баранов, которые, совершив переход через
    границу в двойных тулупчиках, пронесли под тулупчиками на миллион
    брабантских кружев. Это происшествие случилось именно тогда, когда Чичиков
    служил при таможне. Не участвуй он сам в этом предприятии, никаким жидам в
    мире не удалось бы привести в исполнение подобного дела. После трех или
    четырех бараньих походов через границу у обоих чиновников очутилось по
    четыреста тысяч капиталу. У Чичикова, говорят, даже перевалило и за пятьсот,
    потому что был побойчее. Бог знает до какой бы громадной цифры не возросли
    благодатные суммы, если бы какой-то нелегкий зверь не перебежал поперек
    всему. Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники, говоря попросту,
    перебесились и поссорились ни за что. Как-то в жарком разговоре, а может
    быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а
    тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и
    ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: "Нет,
    врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!" И потом еще
    прибавил ему в пику для большей досады: "Да вот, мол, что!" Хотя он отбрил
    таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя
    выражение "вот, мол, что!" могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал
    еще на него тайный донос. Впрочем, говорят, что и без того была у них ссора
    за какую-то бабенку, свежую и крепкую, как ядреная репа, по выражению
    таможенных чиновников; что были даже подкуплены люди, чтобы под вечерок в
    темном переулке поизбить нашего героя; но что оба чиновника были в дураках и
    бабенкой воспользовался какой-то штабс-капкан Шамшарев. Как было дело в
    самом деле, бог их ведает; пусть лучше читатель-охотник досочинит сам.
    Главное в том, что тайные сношения с контрабандистами сделались явными.
    Статский советник хоть и сам пропал, но-таки упек своего товарища.
    Чиновников взяли под суд, конфисковали, описали все, что у них ни было, и
    все это разрешилось вдруг как гром над головами их. Как после чаду
    опомнились они и увидели с ужасом, что наделали. Статский советник, по
    русскому обычаю, с горя запил, но коллежский устоял. Он умел затаить часть
    деньжонок, как ни чутко было обоняние наехавшего на следствие начальства.
    Употребив все тонкие извороты ума, уже слишком опытного, слишком знающего
    хорошо людей: где подействовал приятностью оборотов, где трогательной речью,
    где покурил лестью, ни в коем случае не портящею дела, где всунул деньжонку,
    - словом, обработал дело по крайней мере так, что отставлен был не с таким
    бесчестьем, как товарищ, и увернулся из-под уголовного суда. Но уже ни
    капитала, ни разных заграничных вещиц, ничего не осталось ему; на все это
    нашлись другие охотники. Удержалось у него тысячонок десяток, запрятанных
    про черный день, да дюжины две голландских рубашек, да небольшая бричка, в
    какой ездят холостяки, да два крепостных человека, кучер Селифан и лакей
    Петрушка, да таможенные чиновники, движимые сердечною добротою, оставили ему
    пять или шесть кусков мыла для сбережения свежести щек - вот и все. Итак,
    вот в каком положении вновь очутился герой наш! Вот какая громада бедствий
    обрушилась ему на голову! Это называл он: потерпеть по службе за правду.
    Теперь можно бы заключить, что после таких бурь, испытаний, превратностей
    судьбы и жизненного горя он удалится с оставшимися кровными десятью
    тысчонками в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там
    заклекнет вовеки в ситцевом халате у окна низенького домика, разбирая по
    воскресным дням драку мужиков, возникшую пред окнами, или для освежения
    пройдясь в курятник пощупать лично курицу, назначенную в суп, и проведет
    таким образом нешумный, но в своем роде тоже небесполезный век. Но так не
    случилось. Надобно отдать справедливость непреодолимой силе его характера.
    После всего того, что бы достаточно было если не убить, то охладить и
    усмирить навсегда человека, в нем не потухла непостижимая страсть. Он был в
    горе, в досаде, роптал на весь свет, сердился на несправедливость судьбы,
    негодовал на несправедливость людей и, однако же, не мог отказаться от новых
    попыток. Словом, он показал терпенье, пред которым ничто деревянное терпенье
    немца, заключенное уже в медленном, ленивом обращении крови его. Кровь
    Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб
    набросить узду на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе. Он
    рассуждал, и в рассуждении его видна была некоторая сторона справедливости:
    "Почему ж я? зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на
    должности? - все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил
    вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где
    всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же
    другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем? И что я теперь?
    Куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому
    почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная,
    что даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец,
    скотина, не оставил нам никакого состояния!"
     Уже известно, что Чичиков сильно заботился о своих потомках. Такой
    чувствительный предмет! Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку,
    если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а что
    скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только
    одним глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все, что к
    нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась под лапу
    - словом, не пропускает ничего. Так жаловался и плакал герой наш, а между
    тем деятельность никак не умирала в голове его; там все хотело что-то
    строиться и ждало только плана. Вновь съежился он, вновь принялся вести
    трудную жизнь, вновь ограничил себя во всем, вновь из чистоты и приличного
    положения опустился в грязь и низменную жизнь. И в ожидании лучшего
    принужден был даже заняться званием поверенного, званием, еще не приобретшим
    у нас гражданства, толкаемым со всех сторон, плоха уважаемым мелкою
    приказною тварью и даже самими доверителями, осужденным на пресмыканье в
    передних, грубости и прочее, но нужда заставила решиться на все. Из
    поручений досталось ему, между прочим, одно: похлопотать о заложении в
    опекунский совет нескольких сот крестьян. Имение было расстроено в последней
    степени. Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками,
    неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и,
    наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в
    последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней
    копейки, так что уж не на что было есть. По этой-то причине понадобилось
    наконец заложить последнее оставшееся имение. Заклад в казну был тогда еще
    дело новое, на которое решались не без страха. Чичиков в качестве
    поверенного, прежде расположивши всех (без предварительного расположения,
    как известно, не может быть даже взята простая справка или выправка, все же
    хоть по бутылке мадеры придется влить во всякую глотку), - итак,
    расположивши всех, кого следует, объяснил он, что вот какое, между прочим,
    обстоятельство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было каких-нибудь
    потом привязок...
     - Да ведь они по ревизской сказке числятся? - сказал секретарь.
     - Числятся, - отвечал Чичиков.
     - Ну, так чего же вы оробели? - сказал секретарь, - один умер, другой
    родится, а все в дело годится.
     Секретарь, как видно, умел говорить и в рифму. А между тем героя нашего
    осенила вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в человеческую
    голову. "Эх я Аким-простота, - сказал он сам в себе, - ищу рукавиц, а обе за
    поясом! Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых
    ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский
    совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу! А теперь
    же время удобное, недавно была эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало.
    Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались как следует; все
    полезло в Петербург служить; имения брошены, управляются как ни попало,
    подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с робостью уступит их
    каждый уже потому только, чтобы не платить за них подушных денег; может, в
    другой раз так случится, что с иного и я еще зашибу за это копейку. Конечно,
    трудно, хлопотливо, страшно, чтобы как-нибудь еще не досталось, чтобы не
    вывести из этого истории. Ну да ведь дан же человеку на что-нибудь ум. А
    главное то хорошо, что предмет то покажется всем невероятным, никто не
    поверит. Правда, без земли нельзя ни купить, ни заложить. Да ведь я куплю на
    вывод, на вывод; теперь земли в Таврической и Херсонской губерниях отдаются
    даром, только заселяй. Туда я их всех и переселю! в Херсонскую их! пусть их
    там живут! А переселение можно сделать законным образом, как следует по
    судам. Если захотят освидетельствовать крестьян: пожалуй, я и тут не прочь,
    почему же нет? я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием
    капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени,
    данному при крещении: сельцо Павловское". И вот таким образом составился в
    голове нашего героя сей странный сюжет, за который, не знаю, будут ли
    благодарны ему читатели, а уж как благодарен автор, так и выразить трудно.
    Ибо, что ни говори, не приди в голову Чичикову эта мысль, не явилась бы на
    свет сия поэма.
     Перекрестясь по русскому обычаю, приступил он к исполнению. Под видом
    избрания места для жительства и под другими предлогами предпринял он
    заглянуть в те и другие углы нашего государства, и преимущественно в те,
    которые более других пострадали от несчастных случаев, неурожаев,
    смертностей и прочего и прочего, - словом, где бы можно удобнее и дешевле
    накупить потребного народа. Он не обращался наобум ко всякому помещику, но
    избирал людей более по своему вкусу или таких, с которыми бы можно было с
    меньшими затруднениями делать подобные сделки, стараясь прежде
    познакомиться, расположить к себе, чтобы, если можно, более дружбою, а не
    покупкою приобрести мужиков. Итак, читатели не должны негодовать на автора,
    если лица, доныне являвшиеся, не пришлись по его вкусу; это вина Чичикова,
    здесь он полный хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться. С
    нашей стороны, если, точно, падет обвинение за бледность и невзрачность лиц
    и характеров, скажем только то, что никогда вначале не видно всего широкого
    теченья и объема дела. Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу,
    всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные
    заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы шестиэтажных
    домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в колокольнях,
    колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом и всем, что
    на диво произвела рука и мысль человека. Как произвелись первые покупки,
    читатель уже видел; как пойдет дело далее, какие будут удачи и неудачи
    герою, как придется разрешить и преодолеть ему более трудные препятствия,
    как предстанут колоссальные образы, как двигнутся сокровенные рычаги широкой
    повести, раздастся далече ее горизонт и вся она примет величавое лирическое
    течение, то увидит потом. Еще много пути предстоит совершить всему походному
    экипажу, состоящему из господина средних лет, брички, в которой ездят
    холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже известных
    поименно от Заседателя до подлеца чубарого. Итак, вот весь налицо герой наш,
    каков он есть! Но потребуют, может быть, заключительного определения одною
    чертою: кто же он относительно качеств нравственных? Что он не герой,
    исполненный совершенств и добродетелей, это видно. Кто же он? стало быть,
    подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так строгу к другим? Теперь у нас
    подлецов не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а таких, которые бы
    на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется
    разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о
    добродетели. Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель.
    Приобретение - вина всего; из-за него произвелись дела, которым свет дает
    название не очень чистых. Правда, в таком характере есть уже что-то
    отталкивающее, и тот же читатель, который на жизненной своей дороге будет
    дружен с таким человеком, будет водить с ним хлеб-соль и проводить приятно
    время, станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы.
    Но мудр тот, кто не гнушается никаким характером, но, вперя в него
    испытующий взгляд, изведывает его до первоначальных причин. Быстро все
    превращается в человеке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри
    страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки. И не раз
    не только широкая страсть, но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому
    разрасталась в рожденном на лучшие подвиги, заставляла его позабывать
    великие и святые обязнности и в ничтожных побрякушках видеть великое и
    святое. Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти, и все не
    похожи одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, вначале покорны
    человеку и потом уже становятся страшными властелинами его. Блажен избравший
    себе из всех прекраснейшую страсть; растет и десятерится с каждым часом и
    минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже в бесконечный
    рай своей души. Но есть страсти, которых избранье не от человека. Уже
    родились они с ним в минуту рожденья его в свет, и не дано ему сил
    отклониться от них. Высшими начертаньями они ведутся, и есть в них что-то
    вечно зовущее, неумолкающее во всю жизнь. Земное великое поприще суждено
    совершить им: все равно, в мрачном ли образе, или пронестись светлым
    явленьем, возрадующим мир, - одинаково вызваны они для неведомого человеком
    блага. И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не
    от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в
    прах и на колени человека пред мудростью небес. И еще тайна, почему сей
    образ предстал в ныне являющейся на свет поэме.
     Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что живет в
    душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем, тем же самым
    Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже ему в душу,
    не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь
    сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи
    его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все
    были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека. Нет нужды, что
    ни лицо, ни весь образ его не метался бы как живой пред глазами; зато по
    окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь к
    карточному столу, тешащему всю Россию. Да, мои добрые читатели, вам бы не
    хотелось видеть обнаруженную человеческую бедность. Зачем, говорите вы, к
    чему это? Разве мы не знаем сами, что есть много презренного и глупого в
    жизни? И без того случается нам часто видеть то, что вовсе не утешительно.
    Лучше же представляйте нам прекрасное, увлекательное. Пусть лучше
    позабудемся мы! "Зачем ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут
    скверно? - говорит помещик приказчику. - Я, брат, это знаю без тебя, да у
    тебя речей разве нет других, что ли? Ты дай мне позабыть это, не знать
    этого, я тогда счастлив". И вот те деньги, которые бы поправили
    сколько-нибудь дело, идут на разные средства для приведения себя в забвенье.
    Спит ум, может быть обретший бы внезапный родник великих средств; а там
    имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться по миру с душою, от
    крайности готовою на низости, которых бы сам ужаснулся прежде.
     Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов,
    которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними
    делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но
    как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества,
    появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они
    выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха,
    и подымут вдруг клики: "Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об
    этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше - хорошо ли это? А
    что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе. Думают,
    разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?" Да такие мудрые
    замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя
    прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдаленном уголке России два
    обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава
    кроткого, проводивший жизнь халатным образом. Семейством своим он не
    занимался; существованье его было обращено более в умозрительную сторону и
    занято следующим. как он называл, философическим вопросом: " Вот, например,
    зверь, - говорил он, ходя по комнате, - зверь родится нагишом. Почему же
    именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?
    Как, право, того: совсем не поймешь натуры, как побольше в нее углубишься!"


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души


Смотрите также по произведению "Мертвые души":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2018 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis