Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души

Мертвые души [23/26]

  Скачать полное произведение

    Обрадовался им, как бог весть чему: точно как бы увидел он братьев, с которыми надолго расстался.
     - Константин Федорович! Платон Михайлович! Вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! А уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает-попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу-сам всему виной. Что делать? свинья свиньей зажил. Извините. господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Чем прикажете потчевать?
     - Без церемонии. Мы к вам за делом. Вот вам покупщик, Павел Иванович Чичиков,-сказал Костанжогло.
     - Душевно рад познакомиться. Дайте прижать мне вашу руку.
     Чичиков дал ему обе.
     - Хотел бы очень, почтеннейший Павел Иванович, показать вам имение, стоящее внимания... Да что, господа, позвольте спросить: вы обедали?
     - Обедали, обедали,-сказал Костанжогло, желая отделаться.- Не будем мешкать и пойдем теперь же.
     - Пойдем.-Хлобуев взял в руки картуз. Гости надели на головы картузы, и все пошли улицею деревни.
     С обеих сторон глядели слепые лачуги, с крохотными, заткнутыми онучей [окнами].
     - Пойдем же осматривать беспорядки и беспутство мое,- говорил Хлобуев.- Конечно, вы сделали хорошо, что пообедали. Поверите ли, Константин Федорович, курицы нет в доме- до того дожил!
     Он вздохнул и, как бы чувствуя, что мало будет участия со стороны Константина Федоровича, подхватил под руку Платонова и пошел с ним вперед, прижимая крепко его к груди своей. Костанжогло и Чичиков остались позади и, взявшись под руки, следовали за ними в отдалении.
     - Трудно, Платон Михалыч, трудно! - говорил Хлобуев Платонову.- Не можете вообразить, как трудно! Безденежье, бесхлебье, бессапожье. Ведь это для вас слова иностранного языка. Трын-трава бы это было все, если бы был молод и один. Но когда все эти невзгоды станут тебя ломать под старость, а под боком жена, пятеро детей-сгрустнется, поневоле сгрустнется...
     - Ну, да если вы продадите деревню - это вас поправит?-спросил Платонов.
     - Какое поправит! - сказал Хлобуев, махнувши рукой.- Все пойдет на уплату долгов, а для себя не останется и тысячи-
     - Так что ж вы будете делать?
     - А бог знает.
     - Как же вы ничего не предпринимаете, чтобы выпутаться из таких обстоятельств?
     - Что ж предпринять?
     - Что ж, вы, стало быть, возьмете какую-нибудь должность?
     - Ведь я губернский секретарь. Какое же мне могут дать место? Место мне могут дать ничтожное. Как мне взять жалованье-пятьсот? А ведь у меня жена, пятеро детей.
     - Пойдите в управляющие.
     - Да кто ж мне поверит имение: я промотал свое.
     - Ну, да если голод и смерть гроэят, нужно же что-нибудь предпринимать. Я спрошу, не может ли брат мой через кого-либо в городе выхлопотать какую-нибудь должность.
     - Нет, Платон Михайлович,- сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку.-Не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне? Что разорять казну? И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за доставки мне жалованья увеличены были подати на бедное сословие.
     "Вот плоды беспутного поведения,-подумал Платонов.-Это хуже моей спячки".
     А между тем как они так говорили между собой, Костанжогло, идя с Чичиковым позади их, выходил из себя.
     - Вот смотрите,- сказал Костанжогло, указывая пальцем,-довел мужика до какой бедности! Ведь ни телеги, ни лошади. Случился падеж - уж тут нечего глядеть на свое добро: тут все свое продай да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь. И мужик уже изленился, загулял, сделался пьяница. Да этим только, что один год дал ему пробыть без работы, ты уж его развратил навеки:
     уж привык к лохмотью и бродяжничеству. А земля-то какова? разглядите землю!-говорил он, указывая на луга, которые показались скоро за избами.- Всё поёмные места! Да я заведу лен, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею, на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите-по косогору рожь поднялась;
     ведь это все падаль. Он хлеба не сеял - я это знаю А вон овраги... да здесь я заведу такие леса, что ворон не долетит до вершины. И этакое сокровище-землю бросить! Ну, уж если нечем было пахать, так заступом под огород вскопай ... Огородом бы взял. Сам возьми в руку заступ, жену, детей, дворню заставь; безделица! умри, скотина , на работе! Умрешь, по крайней мере исполняя долг, а не то обожравшись,- свиньей за обедом!-Сказавши это, плюнул Костан-жогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело.
     Когда подошли они ближе и стали над крутизной, обросшей чилизником*, и вдали блеснул извив реки и темный отрог, и в перспективе ближе показалась часть скрывавшегося в рощах дома генерала Бетрищева, а за ним лесом обросшая, курчавая гора, пылившая синеватою пылью отдаления, по которой вдруг догадался Чичиков, что это должно быть Тентетникова, <он сказал>":
     - Здесь, если завести леса, деревенский вид может превзойти красотою...
     - А вы охотник до видов?-спросил Костанжогло, вдруг на него взглянувши строго.- Смотрите, погонитесь так за видами - останетесь без хлеба и без видов. Смотрите на пользу, а не на красоту. Красота сама придет. Пример вам города: лучше и красивее до сих пор города, которые сами построились, где каждый строился по своим надобностям и вкусам. А те, которые выстроились по шнурку,- казармы казармами... В сторону красоту, смотрите на потребности...
    
     * ...обросшей чилизником...- Ч и л и з н и к, или чилиш-ник - колючий
    
     - Жалко то, что долго нужно дожидаться. Так бы хотелось увидеть все в том виде, как хочется.
     - Да что вы, двадцатипятилетний разве юноша? Вертун, петербургский чиновник? Чудно! Терпенье. Шесть лет работайте сряду; садите, сейте, ройте землю, не отдыхая ни на минуту. Трудно, трудно. Но зато потом, как расшевелите хорошенько землю да станет она помогать вам сама, так это не то, что какой-нибудь мил <лион>, нет, батюшка, у вас сверх ваших каких-нибудь семидесяти рук будут работать семьсот невидимых. Всё вдесятеро. У меня теперь ни пальцем не двиг-нут-всё делается само собою. Да, природа любит терпение; и это закон, данный ей самим богом, ублажавшим терпеливых.
     - Слушая вас, чувствуешь прибыток сил. Дух воздвигается.
     - Бона земля как вспахана! - вскрикнул Костан-жогло с едким чувством прискорбия, показывая на косогор.-Я не могу здесь больше оставаться: мне смерть - глядеть на этот беспорядок и запустенье. Вы теперь можете с ним покончить и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит божий дар.-И, сказавши это, Костанжогло уже омрачился желчным расположением взволнованного духа;
     простился с Чичиковым и, нагнавши хозяина, стал также прощаться.
     - Помилуйте, Константин Федорович,- говорил удивленный хозяин,-только что приехали-и назад!
     - Не могу. Мне крайняя надобность быть дома,- сказал Костанжогло, простился, сел и уехал на своих пролетках.
     Казалось, как будто Хлобуев понял причину его отъезда.
     - Не выдержал Константин Федорович,- сказал он,- не весело такому хозяину, каков он, глядеть на этакое беспутное управление. Поверьте, Павел Иванович, что даже хлеба не сеял в этом году. Как честный человек! Семян не было, не говоря уж о том, что нечем пахать. Ваш братец, Платон Михайлович, говорят, отличный хозяин: о Константине Федоровиче-что уж говорить! это Наполеон своего рода. Часто, право, думаю: "Ну зачем столько ума дается в одну голову? ну что бы хоть каплю его в мою глупую". Тут, смотрите, господа, осторожнее через мост, чтобы не бултыхнуть в лужу. Доски весною приказывал поправить. Жаль больше всего мне мужичков бедных: им нужен пример; нос меня что за пример? Что прикажете делать? Возьмите их, Павел Иванович, в свое распоряжение. Как могу приучить их к порядку, когда сам беспорядочен? Я бы их отпустил давно на волю, но из этого не будет никакого толку. Вижу, что прежде нужно привести их в такое состояние, чтобы умели жить. Нужен строгий и справедливый человек, который пожил <бы> с ними долго и собственным примером неутомимой деятельности -<действовал на них>. Русский человек, вижу по себе, не может без понукателя: так и задремлет, так и закиснет.
     - Странно,- сказал Платонов,- отчего русский человек способен так задремать и закиснуть, что, если не смотришь за простым человеком, сделается и пьяницей
     и негодяем.
     - От недостатка просвещения,- заметил Чичиков.
     - Бог весть отчего. Ведь вот мы просветились, слушали в университете, а на что годимся? Ну, чему я выучился? Порядку жить не только не выучился, а еще больше - выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да больше познакомился с тэ.кими предметами, на которые нужны деньги. Выучилсл только издерживаться на всякий комфорт. Оттого ли, что я бестолково учился? Нет, ведь так и другие товарищи. Два, три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого, может быть, что и без того были умны, а прочие ведь только и стараются узнать то, что портит здоровье, да и выманивает деньги. Ей-богу! А что я уж думаю: иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек - какой-то пропащий человек. Хочешь все сделать - и ничего не можешь. Все думаешь - с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни сядешь на диету-ничуть не бывало:
     к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается; как сова сидишь, глядя на всех,-право! И этак все.
     - Да,- сказал Чичиков, усмехнувшись,- эта история бывает.
     - Мы совсем не для благоразумия рождены. Я не верю, чтобы из нас был кто-нибудь благоразумным. Если я вижу, что иной даже и порядочно живет, собирает и копит деньгу, не верю я и тому. На старости и его черт попутает: спустит потом все вдруг. И все так, право: и просвещенные и непросвещенные. Нет, чего-то другого недостает, а чего - и сам не знаю.
     Так говоря, обошли они избы, потом проехали в коляске по лугам. Места были бы хороши, если бы не были вырублены. Открылись виды; в стороне засинел бок возвыш <енностей>, тех самых, где еще недавно был Чичиков. Но ни деревни Тентетникова, ни генерала Бет-рищева нельзя было видеть. Они были заслонены горами. Опустившись вниз к лугам, где был один только ивняк и низкий топольник - высокие деревья были срублены,- они навестили плохую водяную мельницу, видели реку, по которой бы можно было сплавить, если б только было что сплавлять. Изредка кое-где паслась тощая скотина. Обсмотревши, не вставая с коляски, они воротились снова <в> деревню, где встретили на улице мужика, который, почесав у Себя рукою пониже [спины], так зевнул, что перепугал даже Старостиных индеек. Зевота была видна на всех строениях. Крыши также зевали. Платонов, глядя на них, зевнул. "Заплата на заплате",- [думал Чичиков, увидевши, как] на одной избе вместо крыши лежали целиком ворота. В хозяйстве исполнялась система Тришкина кафтана: отрезывались обшлага и фалды на заплату локтей.
     - Вот оно как у меня,- сказал Хлобуев.- Теперь посмотрим дом,- и повел их в жилые покои дома.
     Чичиков думал и там встретить лохмотье и предметы, возбуждающие зевоту, но, к изумлению, в жилых покоях было прибрано. Вошедши в комнаты дома, они были поражены как бы смешеньем нищеты с блестящими безделушками позднейшей роскоши. Какой-то Шекспир сидел на чернильнице; на столе лежала щегольская ручка слоновой кости для почесыванья себе самому спины. Встретила их хозяйка, одетая со вкусом, по последней моде; четверо детей, также одетых хорошо, и при них даже гувернантка; они были все миловидны, но лучше бы оделись в пестрядевые юбки, простые рубашки и бегали себе по двору и не отличались ничем от крестьянских детей. К хозяйке скоро приехала гостья, какая-то пустомеля и болтунья. Дамы ушли на свою половину. Дети убежали вслед за ними. Мужчины остались одни.
     - Так какая же будет ваша цена? -сказал Чичиков.- Спрашиваю, признаться, чтобы услышать крайнюю, последнюю цену, ибо поместье в худшем положенье, чем ожидал.
     - В самом скверном, Павел Иванович,- сказал Хлобуев.- И это еще не все. Я не скрою: из ста душ, числящихся по ревизии, только пятьдесят в живых; так у нас распорядилась холера. Прочие отлучились беспаш-портно, так что почитайте их как бы умершими. Так что, если их вытребовать по судам, так все имение останется по судам. Потому-то я и прошу всего только тридцать <пять> тысяч.
     Чичиков стал, разумеется, торговаться.
     - Помилуйте, как же тридцать пять? За этакое тридцать пять! Ну, возьмите двадцать пять тысяч. Платонову сделалось совестно.
     - Покупайте, Павел Иванович,-сказал он.-За именье можно всегда дать эту <цену>. Если вы не дадите за него тридцати <пяти> тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
     - Очень хорошо, согласен,- сказал Чичиков, испугавшись.- Хорошо, только с тем, чтобы половину денег через год.
     - Нет, Павел Иванович! это-то уж никак не могу. Половину мне дайте теперь же, а остальные через пятнадцать дней. Ведь мне эти же самые деньги выдаст ломбард. Было бы только чем пьявок кормить.
     - Как же, право? я уж не знаю, у меня вгего-Навсего теперь десять тысяч,-сказал Чичиков; сказал и соврал:
     всего у него было двадцать, включая деньги, занятые у Костанжогло; но как-то жалко так много дать за одним разом.
     - Нет, пожалуйста, Павел Иванович! Я говорю, что необходимо мне нужны пятнадцать тысяч.
     - Я вам займу пять тысяч,- подхватил Платонов.
     - Разве эдак!-сказал Чичиков и подумал про себя; "А это, однако же, кстати, что он дает взаймы".
     Из коляски была принесена шкатулка, и тут же было из нее вынуто десять тысяч Хлобуеву; остальные же пять тысяч обещано было привезти ему завтра; то есть обещано; предполагалось же привезти три, другие- потом, денька через два или три, а если можно, то и еще несколько просрочить. Павел Иванович как-то особенно не любил выпускать из рук денег. Если ж настояла крайняя необходимость, то все-таки, казалось ему, лучше выдать деньги завтра, а не сегодня. То есть он поступал, как все мы. Ведь нам приятно же поводить просителя: пусть его натрет себе спину в передней! Будто уж и нельзя подождать ему. Какое нам дело до того, что, может быть, всякий час ему дорог и терпят от того дела его: "Приходи, братец, завтра, а сегодня мне как-то некогда".
     - Где же вы после этого будете жить?-спросил Платонов Хлобуева.-Есть у вас другая деревушка?
     - Да в город нужно переезжать: там есть у меня домишка. Это нужно сделать для детей: им нужны будут учителя. Пожалуйста, здесь еще можно достать учителя закону божию; музыке, танцеванью - ни за какие деньги в деревне нельзя достать.
     "Куска хлеба нет, а детей учит танцеванью",-подумал Чичиков.
     "Странно!" - подумал Платонов.
     - Однако ж нужно нам чем-нибудь вспрыснуть сделку,- сказал Хлобуев.- Эй, Кирюшка! принеси, брат, бутылку шампанского.
     "Куска хлеба нет, а шампанское есть",- подумал Чичиков.
     Платонов не знал, что и думать.
     Шампанским <Хлобуев> обзавелся по необходимости. Он послал в город: что делать? -в лавочке не дают квасу в долг без денег, а пить хочется. А француз, который недавно приехал с винами из Петербурга, всем давал в долг. Нечего делать, нужно было брать бутылку шампанского.
     Шампанское было принесено. Они выпили по три бокала и развеселились. Хлобуев развязался, стал мил и умен, сыпал остротами и анекдотами. В речах его обнаружилось столько познанья людей и света! Так хорошо и верно видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал немногими словами соседей помещиков, так видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо знал историю разорившихся бар: и почему, и как, и отчего они разорились; так оригинально и смешно умел передавать малейшие их привычки,- что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.
     - Мне удивительно,- сказал Чичиков,- как вы, при таком уме, не найдете средств и оборотов?
     - Средства-то есть,- сказал Хлобуев и тут <же> выгрузил им целую кучу прожектов. Все они были до того нелепы, так странны, так мало истекали из познанья людей и света, что оставалось пожимать только плечами да говорить: "Господи боже, какое необъятное расстояние между знаньем света и уменьем пользоваться этим знаньем!" Все основывалось на потребности достать откуда-нибудь вдруг сто или двести тысяч. Тогда, казалось ему, все бы устроилось как следует: и хозяйство бы пошло, и прорехи все бы заплатались, и доходы можно учетверить, и себя привести в возможность выплатить все долги, И оканчивал он речь свою: - Но что прикажете делать? Нет, да и нет такого благодетеля, который бы решился дать двести или хоть сто тысяч взаймы. Видно, уж бог не хочет.
     "Еще бы,- подумал Чичиков,- этакому дураку послал бог двести тысяч".
     - Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка.- сказал Хлобуев,-старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре, моськи, приживалки и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет под шестьдесят, хоть она и зовет его: "Эй, малый!" Если гость, как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут. Вот какая!
     Платонов усмехнулся.
     - А как ее фамилия и где проживает? - спросил Чичиков.
     - Живет она у нас же в городе, Александра Ивановна Ханасарова.
     - Отчего ж вы не обратитесь к ней?-сказал с участием Платонов.- Мне кажется, если бы она вошла в положенье вашего семейства, она бы не могла отказать.
     - Ну нет, может. У тетушки натура крепковата. Эта старушка-кремень, Платон Михайлович! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы: приплелся ей в родню. Сделайте мне такое одолжение,- сказал он вдруг, обратясь <к Платонову>,-на будущей неделе я даю обед всем сановникам в городе...
     Платонов растопырил глаза. Он еще не знал того, что на Руси, в городах и столицах, водятся такие мудрецы, которых жизнь-совершенно необъяснимая загадка. Все, кажется, прожил, кругом в долгах, ниоткуда никаких средств, а задает обед; и все обедающие говорят, что это последний, что завтра же хозяина потащат в тюрьму. Проходит после того десять лет - мудрец все еще- держится на свете, еще больше прежнего кругом в долгах и так же задает обед, на котором все обедающие думают, что он последний, и все уверены, что завтра же потащат хозяина в тюрьму.
     Дом <Хлобуева> в городе представлял необыкновенное явление. Сегодни поп в ризах служил там молебен; завтра давали репетицию французские актеры. В иной день ни крошки хлеба нельзя было отыскать; в другой - хлебосольный прием всех артистов и художников и великодушная подача всем. Бывали такие подчас тяжелые времена, что другой давно бы на его месте повесился или застрелился; но его спасало религиозное настроение, которое странным образом совмещалось в нем с беспутною его жизнью. В эти горькие минуты читал он жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше несчастий. Душа его в ато время вся размягчалась, умилялся дух, и слезами исполнялись глаза его. Он молился, и-странное дело!-почти всегда приходила к нему откуда-нибудь неожиданная помощь: или кто-нибудь из старых друзей его вспоминал о нем и присылал ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав о нем историю, с стремительным великодушьем женского сердца присылала ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь в пользу его дело, о котором он никогда и не слышал. Благоговейно признавал он тогда необъятное милосердье провиденья, служил благодарственный молебен и вновь начинал беспутную жизнь свою.
     - Жалок он мне, право, жалок,- сказал Чичикову Платонов, когда они, простившись с ним, выехали от него.
     - Блудный сын! - сказал Чичиков.- О таких людях и жалеть нечего.
     И скоро они оба перестали о нем думать: Платонов - потому, что лениво и полусонно смотрел на положенья людей, так же как и на все в мире. Сердце его сострадало и щемило при виде страданий других, но впечатленья как-то не впечатлевались глубоко в его душе. Он потому не думал о Хлобуеве, что и о себе самом не думал. Чичиков потому не думал о Хлобуеве, что все его мысли были заняты не на шутку приобретенною покупкою. Он стал задумчив, и предположенья и мысли стали степенней и давали невольно значительное выраженье лицу. "Терпенье! Труд! Вещь нетрудная: с ними я познакомился, так сказать, с пелен детских. Мне они не в новость. Но станет ли теперь, в эти годы, столько терпенья, сколько в молодости?" Как бы то ни было, как ни рассматривал он, на какую сторону ни оборачивал приобретенную покупку, видел, что во всяком случае покупка была выгодна. Можно было поступить и так, чтобы заложить имение в ломбард, прежде выпродав по кускам лучшие земли. Можно было распорядиться и так, чтобы заняться самому хозяйством и сделаться помещиком по образцу Костанжогло, пользуясь его советами как соседа и благодетеля. Можно было поступить даже и так, чтобы перепродать в частные руки имение (разумеется, если не захочется самому хозяйничать), оставивши при себе беглых и мертвецов. Тогда представлялась и другая выгода: можно было вовсе улизнуть из этих мест и не заплатить Костанжогло денег, взятых у него взаймы. Странная мысль! не то чтобы Чичиков возымел <ее>, но она вдруг сама собой предстала, дразня и усмехаясь, и прищуриваясь на него. Непотребница! Егоза! И кто творец этих вдруг набегающих мыслей? Он почувствовал удовольствие,-удовольствие оттого, что стал теперь помещиком - помещиком не фантастическим, но действительным, помещиком, у которого есть уже и земли, и угодья, и люди-люди не мечтательные, в воображенье пребываемые, но существующие. И понемногу начал он и подпрыгивать, и потирать себе руки, и подмигивать себе самому и вытрубил на кулаке, приставивши его себе ко рту, как бы на трубе, какой-то марш, и даже выговорил вслух несколько поощрительных слов и названий себе самому, вроде мордашки и каплунчика. Но потом, вспомнивши, что он не один, притихнул вдруг, постарался кое-как замять неумеренный порыв восторгновенья; и когда Платонов, принявши кое-какие из этих звуков за обращенную к нему речь, спросил у него: "Чего?" - он отвечал: "Ничего".
     Тут только, оглянувшись вокруг себя, он увидел, что они уже давно ехали прекрасною рощей; миловидная березовая ограда тянулась у них справа и слева. Белые лесины берез и осин, блестя, как снежный частокол, стройно и легко возносились на нежной зелени недавно развившихся листьев. Соловьи взапуски громко щелкали из рощи. Лесные тюльпаны желтели в траве. Он не мог себе дать отчета, как он успел очутиться в этом прекрас-ном месте, когда еще недавно были открытые поля. Между дерев мелькала белая каменная церковь, а на другой стороне выказалась из рощи решетка. В конце улицы показался господин, шедший к ним навстречу, в картузе, с суковатой палкой в руках. Аглицкий пес на высоких тонких ножках бежал перед ним.
     - А вот и брат, - сказал Платонов.-Кучер, стой! - И вышел из коляски. Чичиков также.
     Псы уже успели облобызаться. Тонконогий проворный Азор лизнул проворным языком своим Ярба в морду, потом лизнул Платонову руки, потом вскочил на Чичикова и лизнул его в ухо.
     Братья обнялись.
     - Помилуй, Платон, что это ты со мною делаешь? - сказал остановившийся брат, которого звали Василием.
     - Как что? - равнодушно отвечал Платонов.
     - Да как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. "Поехал, говорит, с каким-то барином". Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает чего не передумал в эти дни.
     - Ну что ж делать? позабыл,- сказал Платонов.- Мы заехали к Константину Федоровичу: он тебе кланяется, сестра-также. Павел Иванович, рекомендую вам:
     брат Василий. Брат Василий, это Павел Иванович Чичиков.
     Оба приглашенные ко взаимному знакомству пожали друг Другу руки и, снявши картузы, поцеловались.
     "Кто бы такой был этот Чичиков?-думал брат Василий.-Брат Платон на знакомства неразборчив". И оглянул он Чичикова, насколько позволяло приличие, и увидел, что это был человек по виду очень благонамеренный.
     С своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие, брата Василия и увидел, что брат ростом пониже Платона, волосом темней его и лицом далеко не так красив, но в чертах его лица было гораздо больше жизни и одушевления, больше сердечной доброты. Видно было, что он меньше дремал.
     - Я решился, Вася, проездиться вместе с Павлом Ивановичем по святой Руси. Авось-либо это размычет хандру мою.
     - Как же так вдруг решился?..- сказал озадаченный брат Василии; и он чуть было не прибавил: "И еще ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что". Полный недоверия, он оглянул искоса Чичикова и увидел благоприличие изумительное.
     Они повернули направо в ворота. Двор был старинный; дом тоже старинный, каких теперь не строят,- с навесами, под высокой крышей. Две огромные липы, росшие посреди двора, покрывали почти половину его своею тенью. Под ними было множество деревянных скамеек. Цветущие сирени и черемухи бисерным ожерельем обходили двор вместе с оградой, совершенно скрывавшейся под их цветами и листьями. Господский дом был совершенно закрыт, только одни двери и окна миловидно глядели сквозь их ветви. Сквозь прямые, как стрелы, лесины дерев сквозили кухни, кладовые и погреба. Все было в роще. Соловьи высвистывали громко, оглашая всю рощу. Невольно вносилось в душу какое-то безмятежное, приятное чувство. Так и отзывалось все теми беззаботными временами, когда жилось всем добродушно и все было просто и несложно. Брат Василий пригласил Чичикова садиться. Они сели на скамьях под липами.
     Парень лет семнадцати, в красивой рубашке розовой ксандрейки*, принес и поставил перед ними графины с разноцветными фруктовыми квасами всех сортов, то густыми, как масло, то шипевшими, как газовые лимонады. Поставивши графины, схватил он заступ, стоявший у дерева, и ушел в сад. У братьев Платоновых, так же как и у зятя Костанжогло, собственно слуг не было: они были все садовники, или, лучше сказать, слуги были, но все дворовые исправляли по очереди эту должность. Брат Василий все утверждал, что слуги не сословие: подать что-нибудь может всякий, и для этого не стоит заводить особых людей; что будто русский человек потуда хорош и расторопен и не лентяй, покуда он ходит в рубашке и зипуне, но что как только заберется в немецкий сертук, станет вдруг неуклюж и нерасторопен, и лентяй, и рубашки не переменяет, и в баню перестает вовсе ходить, и спит в сертуке, и заведутся у него под сертуком немецким и клопы, и блох несчетное множество. В этом, может быть, он был и прав. В деревне их народ одевался особенно щеголевато: кички у женщин были все в золоте, а рукава на рубахах - точные коимы турецкой шали.
    
     * ксандрейка (александрейка)-грубая красная бумажная ткань с ниткой другого цвета.
    
     - Это квасы, которыми издавна славится наш дом,- сказал брат Василий.
     Чичиков налил стакан из первого графина - точный липец, который он некогда пивал в Польше; игра как у шампанского, а газ так и шибнул приятным кручком изо рта в нос.
     - Нектар! - сказал он. Выпил стакан от другого графина - еще лучше.
     - Напиток напитков! - сказал Чичиков.- Могу сказать, что у почтеннейшего вашего зятя, Константина Федоровича, пил первейшую наливку, а у вас - первейший квас.
     - Да ведь и наливка тоже от нас; ведь вто сестра завела. Мать моя была из Малороссии, из-под Полтавы. Теперь все позабыли хозяйство вести сами. В какую же сторону и в какие места предполагаете ехать? - спросил брат Василий.
     - Еду я,- сказал Чичиков, слегка покачиваясь на лавке и рукой поглаживая себя по колену,-не столько по своей нужде, сколько по нужде другого. Генерал Бе-трищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя: ибо, не говоря уже о пользе в геморроидальном отношении, видеть свет и коловращенье людей есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.
     Брат Василий задумался. "Говорит этот человек несколько витиевато, но в словах его, однако ж, есть правда",-подумал <он>. Несколько помолчав, сказал он, обратясь к Платону:
     - Я начинаю думать, Платон, что путешествие может, точно, расшевелить тебя. У тебя не что другое, как душевная спячка. Ты просто заснул,-и заснул не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал не так живо чувствовать и не так близко принимать к сердцу все, что ни случается.
     - Вольно ж принимать все близко к сердцу,- сказал Платон.- Ты выискиваешь себе беспокойства и сам сочиняешь себе тревоги.
     - Как сочинять, когда и без того на всяком шагу неприятность?-сказал Василий.-Слышал ты, какую без тебя сыграл с нами штуку Леницын? Захватил пустошь. Во-первых, пустоши этой я ни за какие деньги <не отдам >. Здесь у меня крестьяне празднуют всякую весну красную горку, с ней связаны воспоминания деревни; а для меня обычай - святая вещь, и за него готов пожертвовать всем.
     - Не знает, потому и захватил,-сказал Платон,- человек новый, только что приехал из Петербурга; ему нужно объяснить, растолковать.
     - Знает, очень знает. Я посылал ему сказать, но он отвечал грубостью.
     - Тебе нужно было съездить самому, растолковать. Переговори с ним сам.
     - Ну нет. Он чересчур уже заважничал. Я к нему не поеду. Изволь, поезжай сам, если хочешь ты.
     - Я бы поехал, но ведь я не мешаюсь... Он может меня и провести и обмануть.
     - Да если угодно, так я поеду,- сказал Чичиков,- скажите дельцо.
     Василий взглянул на него и подумал: "Экой охотник ездить!"
     - Вы мне подайте только понятие, какого рода он человек,- сказал Чичиков,- и в чем дело.
     - Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию. Человек он, по-моему, дрянь: из простых мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в [Петербурге], женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Тон задает. Да у нас народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург не церковь.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души


Смотрите также по произведению "Мертвые души":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2017 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis