Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [6/33]

  Скачать полное произведение

    - Ни шагу без этого! - сказал Илья Ильич. - Ну, хоть подними же, что уронил; а он еще стоит да любуется!
     Захар, с подносом в руках, наклонился было поднять булку, но, присев, вдруг увидел, что обе руки заняты и поднять нечем.
     - Ну-ка, подними! - с насмешкой говорил Илья Ильич. - Что ж ты? За чем дело стало?
     - О, чтоб вам пусто было, проклятые! - с яростью разразился Захар, обращаясь к уроненным вещам. - Где это видано завтракать перед самым обедом?
     И, поставив поднос, он поднял с пола, что уронил; взяв булку, он дунул на нее и положил на стол.
     Илья Ильич принялся завтракать, а Захар остановился в некотором отдалении от него, поглядывая на него стороной и намереваясь, по-видимому, что-то сказать.
     Но Обломов завтракал, не обращая на него ни малейшего внимания.
     Захар кашлянул два раза.
     Обломов все ничего.
     - Управляющий опять сейчас присылал, - робко заговорил наконец Захар, - подрядчик был у него, говорит: нельзя ли взглянуть на нашу квартиру? Насчет переделки-то все...
     Илья Ильич кушал, не отвечая на слова.
     - Илья Ильич, - помолчав, еще тише сказал Захар.
     Илья Ильич сделал вид, что он не слышит.
     - На будущей неделе велят съезжать, - просипел Захар.
     Обломов выпил рюмку вина и молчал.
     - Как же нам быть-то, Илья Ильич? - почти шепотом спросил Захар.
     - А я тебе запретил говорить мне об этом, - строго сказал Илья Ильич и, привстав, подошел к Захару.
     Тот попятился от него.
     - Какой ты ядовитый человек, Захар! - прибавил Обломов с чувством.
     Захар обиделся.
     - Вот, - сказал он, - ядовитый! Что я за ядовитый? Я никого не убил.
     - Как же не ядовитый! - повторил Илья Ильич, - ты отравляешь мне жизнь.
     - Я не ядовитый! - твердил Захар.
     - Что ты ко мне пристаешь с квартирой?
     - Что ж мне делать-то?
     - А мне что делать?
     - Вы хотели ведь написать к домовому хозяину?
     - Ну и напишу; погоди; нельзя же вдруг!
     - Вот бы теперь и написали.
     - Теперь, теперь! Еще у меня поважнее есть дело. Ты думаешь, что это дрова рубить? тяп да ляп? Вон, - говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, - и чернил-то нет! Как я стану писать?
     - А я вот сейчас квасом разведу, - сказал Захар и, взяв чернильницу, проворно пошел в переднюю, а Обломов начал искать бумаги.
     - Да, никак, и бумаги-то нет! - говорил он сам с собой, роясь в ящике и ощупывая стол. - Да и так нет! Ах, этот Захар: житья нет от него!
     - Ну, как же ты не ядовитый человек? - сказал Илья Ильич вошедшему Захару, - ни за чем не посмотришь! Как же в доме бумаги не иметь?
     - Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли до греха? Вот бумага, извольте.
     Он взял с этажерки и подал ему пол-листа серой бумаги.
     - На этом разве можно писать? - спросил Обломов, бросив бумагу. - Я этим на ночь стакан закрывал, чтоб туда не попало что-нибудь... ядовитое.
     Захар отвернулся и смотрел в стену.
     - Ну, да нужды нет: подай сюда, я начерно напишу, а Алексеев ужо перепишет.
     Илья Ильич сел к столу и быстро вывел: "Милостивый государь!.."
     - Какие скверные чернила! - сказал Обломов. - В другой раз у меня держи ухо востро, Захар, и делай свое дело как следует!
     Он подумал немного и начал писать.
     "Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома, в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему образу жизни и приобретенной вследствие долгого пребывания в сем доме привычке. Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира..."
     Обломов остановился и прочитал написанное.
     - Нескладно, - сказал он, - тут два раза сряду что, а там два раза который.
     Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу - опять неловко. Кое-как переправил и начал думать, как бы избежать два раза что.
     Он то зачеркнет, то опять поставит слово. Раза три переставлял что, но выходило или бессмыслица, или соседство с другим что.
     - И не отвяжешься от этого другого-то что! - сказал он с нетерпением. - Э!
     да черт с ним совсем, с письмом-то! Ломать голову из таких пустяков! Я отвык деловые письма писать. А вот уж третий час в исходе.
     - Захар, на вот тебе. - Он разорвал письмо на четыре части и бросил на пол.
     - Видел? - спросил он.
     - Видел, - отвечал Захар, подбирая бумажки.
     - Так не приставай больше с квартирой. А это что у тебя?
     - А счеты-то.
     - Ах ты, господи! Ты совсем измучишь меня! Ну сколько тут, говори скорей!
     - Да вот мяснику восемьдесят шесть рублей пятьдесят четыре копейки.
     Илья Ильич всплеснул руками:
     - Ты с ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?
     - Не платили месяца три, так и будет куча! Вот оно тут записано, не украли!
     - Ну, как же ты не ядовитый? - сказал Обломов. - На мильон говядины купил!
     Во что это в тебя идет? Добро бы впрок.
     - Не я съел! - огрызался Захар.
     - Нет! Не ел?
     - Что ж вы мне хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!
     И он совал ему счеты.
     - Ну, еще кому? - говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные тетрадки.
     - Еще сто двадцать один рубль восемнадцать копеек хлебнику да зеленщику.
     - Это разорение! Это ни на что не похоже! - говорил Обломов, выходя из себя. - Что ты, корова, что ли, чтоб столько зелени сжевать...
     - Нет! Я ядовитый человек! - с горечью заметил Захар, повернувшись совсем стороной к барину. - Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! - прибавил он.
     - Ну, сколько ж это будет всего, считай! - говорил Илья Ильич и сам начал считать.
     Захар делал ту же выкладку по пальцам.
     - Черт знает, что за вздор выходит: всякий раз разное! - сказал Обломов. - Ну, сколько у тебя? двести, что ли?
     - Вот погодите, дайте срок! - говорил Захар, зажмуриваясь и ворча. - Восемь десятков да десять десятков - восемнадцать, да два десятка...
     - Ну, ты никогда этак не кончишь, - сказал Илья Ильич. - Поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах... Этакая куча денег! Говорил, чтоб понемножку платить - нет, норовит все вдруг... народец!
     - Двести пять рублей семьдесят две копейки, - сказал Захар сосчитав. - Денег пожалуйте.
     - Как же, сейчас! Еще погоди: я поверю завтра...
     - Воля ваша, Илья Ильич, они просят...
     - Ну, ну, отстань! Сказал - завтра, так завтра и получишь. Иди к себе, а я займусь: у меня поважнее есть забота.
     Илья Ильич уселся на стуле, подобрал под себя ноги и не успел задуматься, как раздался звонок.
     Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-официальным приличием.
     Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Белье на нем так и блистало белизной, как будто под стать лысине. На указательном пальце правой руки надет был большой, массивный перстень с каким-то темным камнем.
     - Доктор! Какими судьбами? - воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.
     - Я соскучился, что вы все здоровы, не зовете, сам зашел, - отвечал доктор шутливо. - Нет, - прибавил он потом серьезно, - я был вверху, у вашего соседа, да и зашел проведать.
     - Благодарю. А что сосед?
     - Что: недели три-четыре, а может быть, до осени дотянет, а потом... водяная в груди: конец известный. Ну, вы что?
     Обломов печально тряхнул головой:
     - Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело... - говорил Обломов с жалкой миной.
     - Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза. - А кашель есть? - спросил он.
     - По ночам, особенно когда поужинаю.
     - Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?
     И доктор сделал еще несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:
     - Если вы еще года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и тяжелое - вы умрете ударом.
     Обломов встрепенулся.
     - Что ж мне делать? Научите, ради бога! - спросил он.
     - То же, что другие делают: ехать за границу.
     - За границу! - с изумлением повторил Обломов.
     - Да; а что?
     - Помилуйте, доктор, за границу! Как это можно?
     - Отчего же не можно?
     Обломов молча обвел глазами себя, потом свой кабинет и машинально повторил:
     - За границу!
     - Что ж вам мешает?
     - Как что? Все...
     - Что ж все? Денег, что ли, нет?
     - Да-да, вот денег-то в самом деле нет, - живо заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, за которое он мог спрятаться совсем с головой. - Вы посмотрите-ка, что мне староста пишет... Где письмо, куда я его девал? Захар!
     - Хорошо, хорошо, - заговорил доктор, - это не мое дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие - все, все.
     - Хорошо, я подумаю, - сказал Обломов. - Куда же мне ехать и что делать? - спросил он.
     - Поезжайте в Киссинген или в Эмс, - начал доктор, - там проживете июнь и июль; пейте воды; потом отправляйтесь в Швейцарию или в Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь и октябрь...
     - Черт знает что, в Тироль! - едва слышно прошептал Илья Ильич.
     - Потом куда-нибудь в сухое место, хоть в Египет...
     "Вона!" - подумал Обломов.
     - Устраняйте заботы и огорчения...
     - Хорошо вам говорить, - заметил Обломов, - вы не получаете от старосты таких писем...
     - Надо тоже избегать мыслей, - продолжал доктор..
     - Мыслей?
     - Да, умственного напряжения.
     - А план устройства имения? Помилуйте, разве я осиновый чурбан?..
     - Ну, там как хотите. Мое дело только остеречь вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят лечению. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.
     Обломов слушал его, повеся голову.
     - Потом? - спросил он.
     - Потом от чтения, писанья - боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов, чтоб около были музыка да женщины...
     - А пищу какую?
     - Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже.
     Можете кушать легкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее... Ходить можете часов восемь в сутки. Заведите ружье...
     - Господи!.. - простонал Обломов.
     - Наконец, - заключил доктор, - к зиме поезжайте в Париж и там, в вихре жизни, развлекайтесь, не задумывайтесь: из театра на бал, в маскарад, за город с визитами, чтоб около вас друзья, шум, смех...
     - Не нужно ли еще чего-нибудь? - спросил Обломов с худо скрытой досадой.
     Доктор задумался...
     - Разве попользоваться морским воздухом: сядьте в Англии на пароход да прокатитесь до Америки...
     Он встал и стал прощаться.
     - Если вы все это исполните в точности... - говорил он...
     - Хорошо, хорошо, непременно исполню, - едко отвечал Обломов, провожая его.
     Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.
     Сзади его послышался робкий зов:
     - Илья Ильич!
     - Ну? - откликнулся он.
     - А что ж управляющему-то сказать?
     - О чем?
     - А насчет того, чтоб переехать?
     - Ты опять об этом? - с изумлением спросил Обломов.
     - Да как же, батюшка, Илья Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: и так жизнь-то моя горькая, я в гроб гляжу...
     - Нет, ты, видно, в гроб меня хочешь вогнать своим переездом, - сказал Обломов. - Послушай-ка, что говорит доктор!
     Захар не нашел, что сказать, только вздохнул так, что концы шейного платка затрепетали у него на груди.
     - Ты решился уморить, что ли, меня? - спросил опять Обломов. - Я надоел тебе - а? Ну, говори же?
     - Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам зла желает? - ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который начинала принимать речь.
     - Ты! - сказал Илья Ильич. - Я запретил тебе заикаться о переезде, а ты, не проходит дня, чтоб пять раз не напомнил мне: ведь это расстроивает меня - пойми ты. И так здоровье мое никуда не годится.
     - Я думал, сударь, что... отчего, мол, думал, не переехать? - дрожащим от душевной тревоги голосом говорил Захар.
     - Отчего не переехать! Ты так легко судишь об этом! - говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару. - Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать - а? Верно, не вникнул?
     - И так не вникнул! - смиренно отвечал Захар, готовый во всем согласиться с барином, лишь бы не доводить дела до патетических сцен, которые были для него хуже горькой редьки.
     - Не вникнул, так слушай, да и разбери, можно переезжать или нет. Что значит переехать? Это значит: барин уйди на целый день, да так одетый с утра и ходи...
     - Что ж, хоть бы и уйти? - заметил Захар. - Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы какие нехорошие стали!
     Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, бог знает на что похожи.
     Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что...
     - Полно вздор молоть, а слушай! - сказал Обломов. - Ходить по улицам!
     - Да, право, - продолжал Захар с большим жаром. - Вон, говорят, какое-то неслыханное чудовище привезли: его бы поглядели. В тиатр или маскарад бы пошли, а тут бы без вас и переехали.
     - Не болтай пустяков! Славно ты заботишься о барском покое! По-твоему, шатайся целый день - тебе нужды нет, что я пообедаю невесть где и как и не прилягу после обеда?.. Без меня они тут перевезут! Недогляди, так и перевезут - черепки. Знаю я, - с возрастающей убедительностью говорил Обломов, - что значит перевозка! Это значит ломка, шум; все вещи свалят в кучу на полу: тут и чемодан, и спинка дивана, и картины, и чубуки, и книги, и склянки какие-то, которых в другое время и не видать, а тут черт знает откуда возьмутся! Смотри за всем, чтоб не растеряли да не переломали...
     Половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а табак уже уехал... Хочешь сесть, да не на что; до чего ни дотронулся - выпачкался; все в пыли; вымыться нечем, и ходи вон с этакими руками, как у тебя...
     - У меня руки чисты, - заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук.
     - Ну, уж не показывай только! - сказал Илья Ильич отворачиваясь. - А захочется пить, - продолжал Обломов, - взял графин, да стакана нет...
     - Можно и из графина напиться! - добродушно прибавил Захар.
     - Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, - продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, - дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на полу, калоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни спросишь - нет, никто не знает - где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда...
     - В ину пору раз десять взад и вперед сбегаешь, - перебил Захар.
     - Вот видишь ли! - продолжал Обломов. - А встанешь на новой квартире утром, что за скука! Ни воды, ни угольев нет, а зимой так холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; поди бегай, занимай...
     - Еще каких соседей бог даст, - заметил опять Захар, - от иных не то что вязанки дров - ковша воды не допросишься.
     - То-то же! - сказал Илья Ильич. - Переехал - к вечеру, кажется бы, и конец хлопотам: нет, еще провозишься недели две. Кажется, все расставлено...
     смотришь, что-нибудь да осталось: шторы привесить, картинки приколотить - душу всю вытянет, жить не захочется... А издержек, издержек...
     - Прошлый раз, восемь лет назад, рублев двести стало - как теперь помню, - подтвердил Захар.
     - Ну вот, шутка! - говорил Илья Ильич. - А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну на новом месте; меня тоска загрызет, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь напротив, или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно... Видишь ли ты сам теперь, до чего доводил барина - а? - спросил с упреком Илья Ильич.
     - Вижу, - прошептал смиренно Захар.
     - Зачем же ты предлагал мне переехать? Станет ли человеческих сил вынести все это?
     - Я думал, что другие, мол, не хуже нас, да переезжают, так и нам можно...
     - сказал Захар.
     - Что? Что? - вдруг с изумлением спросил Илья Ильич, приподнимаясь с кресел. - Что ты сказал?
     Захар вдруг смутился, не зная, чем он мог подать барину повод к патетическому восклицанию и жесту... Он молчал.
     - Другие не хуже! - с ужасом повторил Илья Ильич. - Вот ты до чего договорился! Я теперь буду знать, что я для тебя все равно, что "другой"!
     Обломов поклонился иронически Захару и сделал в высшей степени оскорбленное лицо.
     - Помилуйте, Илья Ильич, разве я равняю вас с кем-нибудь?..
     - С глаз долой! - повелительно сказал Обломов, указывая рукой на дверь. - Я тебя видеть не могу. А! "другие"! Хорошо!
     Захар с глубоким вздохом удалился к себе.
     - Эка жизнь, подумаешь! - ворчал он, садясь на лежанку.
     - Боже мой! - стонал тоже Обломов. - Вот хотел посвятить утро дельному труду, а тут расстроили на целый день! И кто же? свой собственный слуга, преданный, испытанный, а что сказал! И как это он мог?
     Обломов долго не мог успокоиться; он ложился, вставал, ходил по комнате и опять ложился. Он в низведении себя Захаром до степени других видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому.
     Он вникал в глубину этого сравнения и разбирал, что такое другие и что он сам, в какой степени возможна и справедлива эта параллель и как тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, сознательно ли оскорбил его Захар, то есть убежден ли он был, что Илья Ильич все равно, что "другой", или так это сорвалось у него с языка, без участия головы. Все это задело самолюбие Обломова, и он решился показать Захару разницу между ним и теми, которых разумел Захар под именем "других", и дать почувствовать ему всю гнусность его поступка.
     - Захар! - протяжно и торжественно кликнул он.
     Захар, услышав этот зов, не прыгнул, по обыкновению, с лежанки, стуча ногами, не заворчал; он медленно сполз с печки и пошел, задевая за все и руками и боками, тихо, нехотя, как собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа ее открыта и что зовут ее на расправу.
     Захар отворил вполовину дверь, но войти не решался.
     - Войди! - сказал Илья Ильич.
     Хотя дверь отворялась свободно, но Захар отворял так, как будто нельзя было пролезть, и оттого только завяз в двери, но не вошел.
     Обломов сидел на краю постели.
     - Поди сюда! - настойчиво сказал он.
     Захар с трудом высвободился из двери, но тотчас притворил ее за собой и прислонился к ней плотно спиной.
     - Сюда! - говорил Илья Ильич, указывая пальцем место подле себя.
     Захар сделал полшага и остановился за две сажени от указанного места.
     - Еще! - говорил Обломов.
     Захар сделал вид, что будто шагнул, а сам только качнулся, стукнул ногой и остался на месте.
     Илья Ильич, видя, что ему никак не удается на этот раз подманить Захара ближе, оставил его там, где он стоял, и смотрел на него несколько времени молча, с укоризной.
     Захар, чувствуя неловкость от этого безмолвного созерцания его особы, делал вид, что не замечает барина, и более, нежели когда-нибудь, стороной стоял к нему и даже не кидал в эту минуту своего одностороннего взгляда на Илью Ильича.
     Он упорно стал смотреть налево, в другую сторону: там увидал он давно знакомый ему предмет - бахрому из паутины около картин, и в пауке - живой упрек своему нерадению.
     - Захар! - тихо, с достоинством произнес Илья Ильич.
     Захар не отвечал; он, кажется, думал: "Ну, чего тебе? Другого, что ли, Захара? Ведь я тут стою", и перенес взгляд свой мимо барина, слева направо; там тоже напомнило ему о нем самом зеркало, подернутое, как кисеей, густою пылью; сквозь нее дико, исподлобья смотрел на него, как из тумана, собственный его же угрюмый и некрасивый лик.
     Он с неудовольствием отвратил взгляд от этого грустного, слишком знакомого ему предмета и решился на минуту остановить его на Илье Ильиче. Взгляды их встретились.
     Захар не вынес укора, написанного в глазах барина, и потупил свои вниз, под ноги: тут опять, в ковре, пропитанном пылью и пятнами, он прочел печальный аттестат своего усердия к господской службе.
     - Захар! - с чувством повторил Илья Ильич.
     - Чего изволите? - едва слышно прошептал Захар и чуть-чуть вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.
     - Дай мне квасу! - сказал Илья Ильич.
     У Захара отлегло от сердца; он с радости, как мальчишка, проворно бросился в буфет и принес квасу.
     - Что, каково тебе? - кротко спросил Илья Ильич, отпив из стакана и держа его в руках. - Ведь нехорошо?
     Вид дикости на лице Захара мгновенно смягчился блеснувшим в чертах его лучом раскаяния. Захар почувствовал первые признаки проснувшегося в груди и подступившего к сердцу благоговейного чувства к барину, и он вдруг стал смотреть прямо ему в глаза.
     - Чувствуешь ли ты свой проступок? - спросил Илья Ильич.
     "Что это за "проступок" за такой? - думал Захар с горестью. - Что-нибудь жалкое; ведь нехотя заплачешь, как он станет этак-то пропекать".
     - Что ж, Илья Ильич, - начал Захар с самой низкой ноты своего диапазона, - я ничего не сказал, окроме того, что, мол...
     - Нет, ты погоди! - перебил Обломов. - Ты понимаешь ли, что ты сделал? На вот, поставь стакан на стол и отвечай!
     Захар ничего не отвечал и решительно не понимал, что он сделал, но это не помешало ему с благоговением посмотреть на барина; он даже понурил немного голову, сознавая свою вину.
     - Как же ты не ядовитый человек? - говорил Обломов.
     Захар все молчал, только крупно мигнул раза три.
     - Ты огорчил барина! - с расстановкой произнес Илья Ильич и пристально смотрел на Захара, наслаждаясь его смущением.
     Захар не знал, куда деваться от тоски.
     - Ведь огорчил? - спросил Илья Ильич.
     - Огорчил! - шептал, растерявшись совсем, Захар от этого нового жалкого слова. Он метал взгляды направо, налево и прямо, ища в чем-нибудь спасения, и опять замелькали перед ним и паутина, и пыль, и собственное отражение, и лицо барина.
     "Хоть бы сквозь землю провалиться! Эх, смерть нейдет!" - подумал он, видя, что не избежать ему патетической сцены, как ни вертись. И так он чувствовал, что мигает чаще и чаще, и вот, того и гляди, брызнут слезы.
     Наконец он отвечал барину известной песней, только в прозе.
     - Чем же я огорчил вас, Илья Ильич? - почти плача сказал он.
     - Чем? - повторил Обломов. - Да ты подумал ли, что такое другой?
     Он остановился, продолжая глядеть на Захара.
     - Сказать ли тебе, что это такое?
     Захар повернулся, как медведь в берлоге, и вздохнул на всю комнату.
     - Другой - кого ты разумеешь - есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет... "Куда, мол, ты?" - "Переезжаю", - говорит. Вот это так "другой"! А я, по-твоему, "другой" - а?
     Захар взглянул на барина, переступил с ноги на ногу и молчал.
     - Что такое другой? - продолжал Обломов. - Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого - сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...
     - Из немцев много этаких, - угрюмо сказал Захар.
     - То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?
     - Вы совсем другой! - жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. - Бог знает, что это напустило такое на вас...
     - Я совсем другой - а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, - продолжал Обломов, - не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я
     - а?
     - Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! - умолял Захар. - Ах ты, господи!
     - Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать
     - есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу!
     Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?
     Захар потерял решительно всякую способность понять речь Обломова; но губы у него вздулись от внутреннего волнения; патетическая сцена гремела, как туча, над головой его. Он молчал.
     - Захар! - повторил Илья Ильич.
     - Чего изволите? - чуть слышно прошипел Захар.
     - Дай еще квасу.
     Захар принес квасу, и когда Илья Ильич, напившись, отдал ему стакан, он было проворно пошел к себе.
     - Нет, нет, ты постой! - заговорил Обломов. - Я спрашиваю тебя: как ты мог так горько оскорбить барина, которого ты ребенком носил на руках, которому век служишь и который благодетельствует тебе?
     Захар не выдержал: слово благодетельствует доконало его! Он начал мигать чаще и чаще. Чем меньше понимал он, что говорил ему в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.
     - Виноват, Илья Ильич, - начал он сипеть с раскаянием, - это я по глупости, право по глупости...
     И Захар, не понимая, что он сделал, не знал, какой глагол употребить в конце своей речи.
     - А я, - продолжал Обломов голосом оскорбленного и не оцененного по достоинству человека, - еще забочусь день и ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по ночам не спишь, ворочаешься, все думаешь, как бы лучше... а о ком? Для кого? Все для вас, для крестьян; стало быть, и для тебя. Ты, может быть, думаешь, глядя, как я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что я лежу как пень да сплю; нет, не сплю я, а думаю все крепкую думу, чтоб крестьяне не потерпели ни в чем нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на меня господу богу на страшном суде, а молились бы да поминали меня добром. Неблагодарные! - с горьким упреком заключил Обломов.
     Захар тронулся окончательно последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье и хрипенье слились в этот раз в одну, невозможную ни для какого инструмента ноту, разве только для какого-нибудь китайского гонга или индийского там-тама.
     - Батюшка, Илья Ильич! - умолял он. - Полно вам! Что вы, господь с вами, такое несете! Ах ты, мать пресвятая богородица! Какая беда вдруг стряслась нежданно-негаданно...
     - А ты, - продолжал, не слушая его, Обломов, - ты бы постыдился выговорить-то! Вот какую змею отогрел на груди!
     - Змея! - произнес Захар, всплеснув руками, и так приударил плачем, как будто десятка два жуков влетели и зажужжали в комнате. - Когда же я змею поминал? - говорил он среди рыданий. - Да я и во сне-то не вижу ее, поганую!
     Оба они перестали понимать друг друга, а наконец каждый и себя.
     - Да как это язык поворотился у тебя? - продолжал Илья Ильич. - А я еще в плане моем определил ему особый дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье! Ты у меня и управляющий, и мажордом, и поверенный по делам!
     Мужики тебе в пояс; все тебе: Захар Трофимыч да Захар Трофимыч! А он все еще недоволен, в "другие" пожаловал! Вот и награда! Славно барина честит!
     Захар продолжал всхлипывать, и Илья Ильич был сам растроган. Увещевая Захара, он глубоко проникся в эту минуту сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, и последние упреки досказал дрожащим голосом, со слезами на глазах.
     - Ну, теперь иди с богом! - сказал он примирительным тоном Захару. - Да постой, дай еще квасу! В горле совсем пересохло: сам бы догадался - слышишь, барин хрипит? До чего довел!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis