Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [24/33]

  Скачать полное произведение

    - Что ж ты не был вчера? - спросила она, глядя на него таким добывающим взглядом, что он не мог сказать ни слова.
     - Как это ты решилась, Ольга, на такой поступок? - с ужасом заговорил он. - Ты знаешь ли, что ты делаешь...
     - Об этом после! - перебила она нетерпеливо. - Я спрашиваю тебя: что значит, что тебя не видать?
     Он молчал.
     - Не ячмень ли сел? - спросила она.
     Он молчал.
     - Ты не был болен; у тебя не болело горло, - сказала она, сдвинув брови.
     - Не был, - отвечал Обломов голосом школьника.
     - Обманул меня! - Она с изумлением глядела на него. - Зачем?
     - Я все объясню тебе, Ольга, - оправдывался он, - важная причина заставала меня не быть две недели... я боялся...
     - Чего? - спросила она, садясь и снимая шляпу и салоп.
     Он взял то и другое и положил на диван.
     - Толков, сплетней...
     - А не боялся, что я не спала ночь, бог знает что передумала и чуть не слегла в постель? - сказала она, поводя по нем испытующим взглядом.
     - Ты не знаешь, Ольга, что тут происходит у меня, - говорил он, показывая на сердце и голову, - я весь в тревоге, как в огне. Ты не знаешь, что случилось?
     - Что еще случилось? - спросила она холодно.
     - Как далеко распространился слух о тебе и обо мне! Я не хотел тебя тревожить и боялся показаться на глаза.
     Он рассказал ей все, что слышал от Захара, от Анисьи, припомнил разговор франтов и заключил, сказав, что с тех пор он не спит, что он в каждом взгляде видит вопрос, или упрек, или лукавые намеки на их свидания.
     - Но ведь мы решили объявить на этой неделе ma tante, - возразила она, - тогда эти толки должны замолкнуть...
     - Да; но мне не хотелось заговаривать с теткой до нынешней недели, до получения письма. Я знаю, она не о любви моей спросит, а об имении, войдет в подробности, а этого ничего я не могу объяснить, пока не получу ответа от поверенного.
     Она вздохнула.
     - Если б я не знала тебя, - в раздумье говорила она, - я бог знает что могла бы подумать. Боялся тревожить меня толками лакеев, а не боялся мне сделать тревогу! Я перестаю понимать тебя.
     - Я думал, что болтовня их взволнует тебя. Катя, Марфа, Семен и этот дурак Никита бог знает что говорят...
     - Я давно знаю, что они говорят, - равнодушно сказала она.
     - Как - знаешь?
     - Так. Катя и няня давно донесли мне об этом, спрашивали о тебе, поздравляли меня.
     - Ужель поздравляли? - с ужасом спросил он. - Что ж ты?
     - Ничего, поблагодарила; няне подарила платок, а она обещала сходить к Сергию пешком. Кате взялась выхлопотать отдать ее замуж за кондитера: у ней есть свой роман...
     Он смотрел на нее испуганными и изумленными глазами.
     - Ты бываешь каждый день у нас: очень натурально, что люди толкуют об этом, - прибавила она, - они первые начинают говорить. С Сонечкой было то же; что же это так пугает тебя?
     - Так вот откуда эти слухи? - сказал он протяжно.
     - Разве они неосновательны? Ведь это правда?
     - Правда! - ни вопросительно, ни отрицательно повторил Обломов. - Да, - прибавил он потом, - в самом деле, ты права: только я не хочу, чтоб они знали о наших свиданиях, оттого и боюсь...
     - Ты боишься, дрожишь, как мальчик... Не понимаю! Разве ты крадешь меня?
     Ему было неловко; она внимательно глядела на него.
     - Послушай, - сказала она, - тут есть какая-то ложь, что-то не то... Поди сюда и скажи все, что у тебя на душе. Ты мог не быть день, два - пожалуй, неделю, из предосторожности, но все бы ты предупредил меня, написал. Ты знаешь, я уж не дитя и меня не так легко смутить вздором. Что это все значит?
     Он задумался, потом поцеловал у ней руку и вздохнул.
     - Вот что, Ольга, я думаю, - сказал он, - у меня все это время так напугано воображение этими ужасами за тебя, так истерзан ум заботами, сердце наболело то от сбывающихся, то от пропадающих надежд, от ожиданий, что весь организм мой потрясен: он немеет, требует хоть временного успокоения...
     - Отчего ж у меня не немеет, и я ищу успокоения только подле тебя?
     - У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я... но ты знаешь, как я тебя люблю! - сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
     - Нет еще, мало знаю, - ты так странен, что я теряюсь в соображениях; у меня гаснут ум и надежда... скоро мы перестанем понимать друг друга: тогда худо!
     Они замолчали.
     - Что же ты делал эти дни? - спросила она, в первый раз оглядывая глазами комнату. - У тебя нехорошо: какие низенькие комнаты! Окна маленькие, обои старые... Где ж еще у тебя комнаты?
     Он бросился показывать ей квартиру, чтоб замять вопрос о том, что он делал эти дни. Потом она села на диван, он поместился опять на ковре, у ног ее.
     - Что ж ты делал две недели? - допрашивала она.
     - Читал, писал, думал о тебе.
     - Прочел мои книги? Что они? Я возьму их с собой.
     Она взяла со стола книгу и посмотрела на развернутую страницу: страница запылилась.
     - Ты не читал! - сказала она.
     - Нет, - отвечал он.
     Она посмотрела на измятые, шитые подушки, на беспорядок, на запыленные окна, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице и с изумлением поглядела на него.
     - Что ж ты делал? - повторила она. - Ты не читал и не писал?
     - Времени мало было, - начал он запинаясь, - утром встанешь, убирают комнаты, мешают, потом начнутся толки об обеде, тут хозяйские дети придут, просят задачу поверить, а там и обед. После обеда... когда читать?
     - Ты спал после обеда, - сказала она так положительно, что после минутного колебания он тихо отвечал:
     - Спал...
     - Зачем же?
     - Чтоб не замечать времени: тебя не было со мной, Ольга, и жизнь скучна, несносна без тебя.
     Он остановился, а она строго глядела на него.
     - Илья! - серьезно заговорила она. - Помнишь, в парке, когда ты сказал, что в тебе загорелась жизнь, уверял, что я - цель твоей жизни, твой идеал, взял меня за руку и сказал, что она твоя, - помнишь, как я дала тебе согласие?
     - Да разве это можно забыть? Разве это не перевернуло всю мою жизнь? Ты не видишь, как я счастлив?
     - Нет, не вижу; ты обманул меня, - холодно сказала она, - ты опять опускаешься...
     - Обманул! Не грех тебе? Богом клянусь, я кинулся бы сейчас в бездну!..
     - Да, если б бездна была вот тут, под ногами, сию минуту, - перебила она, - а если б отложили на три дня, ты бы передумал, испугался, особенно если б Захар или Анисья стали болтать об этом... Это не любовь.
     - Ты сомневаешься в моей любви? - горячо заговорил он. - Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух тебя... Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! - со слезами досказал он.
     - Этого ничего не нужно, никто не требует! Зачем мне твоя жизнь? Ты сделай, что надо. Это уловка лукавых людей предлагать жертвы, которых не нужно или нельзя приносить, чтоб не приносить нужных. Ты не лукав - я знаю, но...
     - Ты не знаешь, сколько здоровья унесли у меня эти страсти и заботы! - продолжал он. - У меня нет другой мысли с тех пор, как я тебя знаю... Да, и теперь, повторю, ты моя цель, и только ты одна. Я сейчас умру, сойду с ума, если тебя не будет со мной! Я теперь дышу, смотрю, мыслю и чувствую тобой.
     Что ж ты удивляешься, что в те дни, когда не вижу тебя, я засыпаю и падаю?
     Мне все противно, все скучно; я машина: хожу, делаю и не замечаю, что делаю. Ты огонь и сила этой машины, - говорил он, становясь на колени и выпрямляясь.
     Глаза заблистали у него, как бывало в парке. Опять гордость и сила воли засияли в них.
     - Я сейчас готов идти, куда ты велишь, делать, что хочешь. Я чувствую, что живу, когда ты смотришь на меня, говоришь, поешь...
     Ольга с строгой задумчивостью слушала эти излияния страсти.
     - Послушай, Илья, - сказала она, - я верю твоей любви и своей силе над тобой. Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнений? Я цель твоя, говоришь ты и идешь к ней так робко, медленно; а тебе еще далеко идти; ты должен стать выше меня. Я жду этого от тебя! Я видала счастливых людей, как они любят, - прибавила она со вздохом, - у них все кипит, и покой их не похож на твой; они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва спят, они действуют! А ты... нет, не похоже, чтоб любовь, чтоб я была твоей целью...
     Она с сомнением покачала головой.
     - Ты, ты!.. - говорил он, целуя опять у ней руки и волнуясь у ног ее. - Одна ты! Боже мой, какое счастье! - твердил он, как в бреду. - И ты думаешь - возможно обмануть тебя, уснуть после такого пробуждения, не сделаться героем! Вы увидите, ты и Андрей, - продолжал он, озираясь вдохновенными глазами, - до какой высоты поднимает человека любовь такой женщины, как ты!
     Смотри, смотри на меня: не воскрес ли я, не живу ли в эту минуту? Пойдем отсюда! Вон! Вон! Я не могу ни минуты оставаться здесь; мне душно, гадко! - говорил он, с непритворным отвращением оглядываясь вокруг. - Дай мне дожить сегодня этим чувством... Ах, если б этот же огонь жег меня, какой теперь жжет, - и завтра и всегда! А то нет тебя - я гасну, падаю! Теперь я ожил, воскрес. Мне кажется, я... Ольга, Ольга! - Ты прекраснее всего в мире, ты первая женщина, ты... ты...
     Он припал к ее руке лицом и замер. Слова не шли более с языка. Он прижал руку к сердцу, чтоб унять волнение, устремил на Ольгу свой страстный, влажный взгляд и стал неподвижен.
     "Нежен, нежен, нежен!" - мысленно твердила Ольга, но со вздохом, не как бывало в парке, и погрузилась в глубокую задумчивость.
     - Мне пора! - очнувшись, сказала она ласково.
     Он вдруг отрезвился.
     - Ты здесь, боже мой! У меня? - говорил он, и вдохновенный взгляд заменился робким озираньем по сторонам. Горячая речь не шла больше с языка.
     Он торопливо хватал шляпку и салоп и, в суматохе, хотел надеть салоп ей на голову.
     Она засмеялась.
     - Не бойся за меня, - успокоивала она, - ma tante уехала на целый день; дома только няня знает, что меня нет, да Катя. Проводи меня.
     Она подала ему руку и без трепета, покойно, в гордом сознании своей невинности, перешла двор, при отчаянном скаканье на цепи и лае собаки, села в карету и уехала.
     Из окон с хозяйской половины смотрели головы; из-за угла, за плетнем, выглянула из канавы голова Анисьи.
     Когда карета заворотила в другую улицу, пришла Анисья и сказала, что она избегала весь рынок и спаржи не оказалось. Захар вернулся часа через три и проспал целые сутки.
     Обломов долго ходил по комнате и не чувствовал под собой ног, не слыхал собственных шагов: он ходил как будто на четверть от полу.
     Лишь только замолк скрип колес кареты по снегу, увезшей его жизнь, счастье, - беспокойство его прошло, голова и спина у него выпрямились, вдохновенное сияние воротилось на лицо, и глаза были влажны от счастья, от умиления. В организме разлилась какая-то теплота, свежесть, бодрость. И опять, как прежде, ему захотелось вдруг всюду, куда-нибудь далеко: и туда, к Штольцу, с Ольгой, и в деревню, на поля, в рощи, хотелось уединиться в своем кабинете и погрузиться в труд, и самому ехать на Рыбинскую пристань, и дорогу проводить и прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят, и в оперу - сегодня...
     Да, сегодня она у него, он у ней, потом в опере. Как полон день! Как легко дышится в этой жизни, в сфере Ольги, в лучах ее девственного блеска, бодрых сил, молодого, но тонкого и глубокого, здравого ума! Он ходит, точно летает; его будто кто-то носит по комнате.
     - Вперед, вперед! - говорит Ольга, - выше, выше, туда, к той черте, где сила нежности и грации теряет свои права и где начинается царство мужчины!
     Как она ясно видит жизнь! Как читает в этой мудреной книге свой путь и инстинктом угадывает и его дорогу! Обе жизни, как две реки, должны слиться: он ее руководитель, вождь!
     Она видит его силы, способности, знает, сколько он может, и покорно ждет его владычества. Чудная Ольга! Невозмутимая, не робкая, простая, но решительная женщина, естественная, как сама жизнь!
     - Какая, в самом деле, здесь гадость! - говорил он оглядываясь. - И этот ангел спустился в болото, освятил его своим присутствием!
     Он с любовью смотрел на стул, где она сидела, и вдруг глаза его заблистали: на полу, около стула, он увидел крошечную перчатку.
     - Залог! Ее рука: это предзнаменование! О!.. - простонал он страстно, прижимая перчатку к губам.
     Хозяйка выглянула из двери с предложением посмотреть полотно: принесли продавать, так не понадобится ли?
     Но он сухо поблагодарил ее, не подумал взглянуть на локти и извинился, что очень занят. Потом углубился в воспоминания лета, перебрал все подробности, вспомнил о всяком дереве, кусте, скамье, о каждом сказанном слове, и нашел все это милее, нежели как было в то время, когда он наслаждался этим.
     Он решительно перестал владеть собой, пел, ласково заговаривал с Анисьей, шутил, что у нее нет детей, и обещал крестить, лишь только родится ребенок.
     С Машей поднял такую возню, что хозяйка выглянула и прогнала Машу домой, чтоб не мешала жильцу "заниматься".
     Остальной день поубавил сумасшествия. Ольга была весела, пела, и потом еще пели в опере, потом он пил у них чай, и за чаем шел такой задушевный, искренний разговор между ним, теткой, бароном и Ольгой, что Обломов чувствовал себя совершенно членом этого маленького семейства. Полно жить одиноко: есть у него теперь угол; он крепко намотал свою жизнь; есть у него свет и тепло - как хорошо жить с этим!
     Ночью он спал мало: все дочитывал присланные Ольгой книги и прочитал полтора тома.
     "Завтра письмо должно прийти из деревни", - думал он, и сердце у него билось... билось... Наконец-то! VIII
     На другой день Захар, убирая, комнату, нашел на письменном столе маленькую перчатку, долго разглядывал ее, усмехнулся, потом подал Обломову.
     - Должно быть, Ильинская барышня забыла, - сказал он.
     - Дьявол! - грянул Илья Ильич, вырывая у него перчатку из рук. - Врешь! Какая Ильинская барышня! Это портниха приезжала из магазина рубашки примерять. Как ты смеешь выдумывать!
     - Что за дьявол? Что я выдумываю? Вон, уж на хозяйской половине говорят.
     - Что говорят? - спросил Обломов.
     - Да что, слышь, Ильинская барышня с девушкой была...
     - Боже мой! - с ужасом произнес Обломов. - А почем они знают Ильинскую барышню? Ты же или Анисья разболтали...
     Вдруг Анисья высунулась до половины из дверей передней.
     - Как тебе не грех, Захар Трофимыч, пустяки молоть? Не слушайте его, батюшка, - сказала она, - никто и не говорил и не знает, Христом богом...
     - Ну, ну, ну! - захрипел на нее Захар, замахиваясь локтем в грудь. - Туда же суешься, где тебя не спрашивают.
     Анисья скрылась. Обломов погрозил обоими кулаками Захару, потом быстро отворил дверь на хозяйскую половину, Агафья Матвеевна сидела на полу и перебирала рухлядь в старом сундуке; около нее лежали груды тряпок, ваты, старых платьев, пуговиц и отрезков мехов.
     - Послушайте, - ласково, но с волнением заговорил Обломов, - мои люди болтают разный вздор; вы, ради бога, не верьте им.
     - Я ничего не слыхала, - сказала хозяйка. - Что они болтают?
     - Насчет вчерашнего визита, - продолжал Обломов, - они говорят, будто приезжала какая-то барышня...
     - Что нам за дело, кто к жильцам ездит? - сказала хозяйка.
     - Да нет, вы, пожалуйста, не верьте: это совершенная клевета! Никакой барышни не было: приезжала просто портниха, которая рубашки шьет. Примерять приезжала...
     - А вы где заказали рубашки? Кто вам шьет? - живо спросила хозяйка.
     - Во французском магазине...
     - Покажите, как принесут: у меня есть две девушки: так шьют, такую строчку делают, что никакой француженке не сделать. Я видела, они приносили показать, графу Метлинскому шьют: никто так не сошьет. Куда ваши, вот эти, что на вас...
     - Очень хорошо, я припомню. Вы только, ради бога, не подумайте, что это была барышня...
     - Что за дело, кто к жильцу ходит? Хоть и барышня...
     - Нет, нет! - опровергал Обломов. - Помилуйте, та барышня, про которую болтает Захар, огромного роста, говорит басом, а эта, портниха-то, чай, слышали, каким тоненьким голосом говорит, у ней чудесный голос. Пожалуйста, не думайте...
     - Что нам за дело? - говорила хозяйка, когда он уходил. - Так не забудьте, когда понадобится рубашки шить, сказать мне: мои знакомые такую строчку делают... их зовут Лизавета Николавна и Марья Николавна.
     - Хорошо, хорошо, не забуду; только вы не подумайте, пожалуйста.
     И он ушел, потом оделся и уехал к Ольге.
     Воротясь вечером домой, он нашел у себя на столе письмо из деревни, от соседа, его поверенного. Он бросился к лампе, прочел - и у него опустились руки.
     "Прошу покорно передать доверенность другому лицу (писал сосед), а у меня накопилось столько дела, что, по совести сказать, не могу как следует присматривать за вашим имением. Всего лучше вам самим приехать сюда, и еще лучше поселиться в имении. Имение хорошее, но сильно запущено. Прежде всего надо, аккуратнее распределить барщину и оброк; без хозяина этого сделать нельзя: мужики избалованы, старосты нового не слушают, а старый плутоват, за ним надо смотреть. Количество дохода определить нельзя. При нынешнем беспорядке едва ли вы получите больше трех тысяч, и то при себе. Я считаю доход с хлеба, а на оброчных надежда плоха: надо их взять в руки и разобрать недоимки - на это на все понадобится месяца три. Хлеб был хорош и в цене, и в марте или апреле вы получите деньги, если сами присмотрите за продажей. Теперь же денег наличных нет ни гроша. Что касается дороги через Верхлево и моста, то, не получая от вас долгое время ответа, я уж решился с Одонцовым и Беловодовым проводить дорогу от себя на Нельки, так что Обломовка остается далеко в стороне. В заключение повторю просьбу пожаловать как можно скорее: месяца в три можно привести в известность, чего надеяться на будущий год. Кстати, теперь выборы: не пожелали ли бы вы баллотироваться в уездные судьи? Поспешайте. Дом ваш очень плох (прибавлено было в конце). Я велел скотнице, старому кучеру и двум старым девкам выбраться оттуда в избу: долее опасно бы было оставаться".
     При письме приложена была записка, сколько четвертей хлеба снято, умолочено, сколько ссыпано в магазины, сколько назначено в продажу и тому подобные хозяйственные подробности.
     "Денег ни гроша, три месяца, приехать самому, разобрать дела крестьян, привести доход в известность, служить по выборам", - все это в виде призраков обступило Обломова. Он очутился будто в лесу, ночью, когда в каждом кусте и дереве чудится разбойник, мертвец, зверь.
     - Однакож это позор: я не поддамся! - твердил он, стараясь ознакомиться с этими призраками, как и трус силится, сквозь зажмуренные веки, взглянуть на призраки и чувствует только холод у сердца и слабость в руках и ногах.
     Чего ж надеялся Обломов? Он думал, что в письме сказано будет определительно, сколько он получит дохода и, разумеется, как можно больше - тысяч, например, шесть, семь; что дом еще хорош, так что по нужде в нем можно жить, пока будет строиться новый; что, наконец, поверенный пришлет тысячи три, четыре, - словом, что в письме он прочтет тот же смех, игру жизни и любовь, что читал в записках Ольги.
     Он уже не ходил на четверть от полу по комнате, не шутил с Анисьей, не волновался надеждами на счастье: их надо было отодвинуть на три месяца; да нет! В три месяца он только разберет дела, узнает свое имение, а свадьба...
     - О свадьбе ближе года и думать нельзя, - боязливо сказал он: - да, да, через год, не прежде! Ему еще надо дописать свой план, надо порешить с архитектором, потом... потом... - Он вздохнул.
     "Занять!" - блеснуло у него в голове, но он оттолкнул эту мысль.
     "Как можно! А как не отдашь в срок? Если дела пойдут плохо, тогда подадут ко взысканию, и имя Обломова, до сих пор чистое, неприкосновенное..." Боже сохрани! Тогда прощай его спокойствие, гордость... нет, нет! Другие займут да потом и мечутся, работают, не спят, точно демона впустят в себя. Да, долг - это демон, бес, которого ничем не изгонишь, кроме денег!
     Есть такие молодцы, что весь век живут на чужой счет, наберут, нахватают справа, слева, да и в ус не дуют! Как они могут покойно уснуть, как обедают - непонятно! Долг! последствия его - или неисходный труд, как каторжного, или бесчестие.
     Заложить деревню? Разве это не тот же долг, только неумолимый, неотсрочимый? Плати каждый год - пожалуй, на прожиток не останется.
     Еще на год отодвинулось счастье! Обломов застонал болезненно и повалился было на постель, но вдруг опомнился и встал. А что говорила Ольга? Как взывала к нему, как к мужчине, доверилась его силам? Она ждет, как он пойдет вперед и дойдет до той высоты, где протянет ей руку и поведет за собой, покажет ее путь! Да, да! Но с чего начать?
     Он подумал, подумал, потом вдруг ударил себя по лбу и пошел на хозяйскую половину.
     - Ваш братец дома? - спросил он хозяйку.
     - Дома, да спать легли.
     - Так завтра попросите его ко мне, - сказал Обломов, - мне нужно видеться с ним. IX
     Братец опять тем же порядком вошли в комнату, так же осторожно сели на стул, подобрали руки в рукава и ждали, что скажет Илья Ильич.
     - Я получил очень неприятное письмо из деревни, в ответ на посланную доверенность - помните? - сказал Обломов. - Вот потрудитесь прочесть.
     Иван Матвеевич взял письмо и привычными глазами бегал по строкам, а письмо слегка дрожало в его пальцах. Прочитав, он положил письмо на стол, а руки спрятал за спину.
     - Как вы полагаете, что теперь делать? - спросил Обломов.
     - Они советуют вам ехать туда, - сказал Иван Матвеевич. - Что же-с: тысячу двести верст не бог знает что! Через неделю установится дорога, вот и съездили бы.
     - Я отвык совсем ездить; с непривычки, да еще зимой, признаюсь, мне бы трудно было, не хотелось бы... Притом же в деревне одному очень скучно.
     - А у вас много оброчных? - спросил Иван Матвеевич.
     - Да... не знаю: давно не был в деревне.
     - Надо знать-с: без этого как же-с? нельзя справок навести, сколько доходу получите.
     - Да, надо бы, - повторил Обломов, - и сосед тоже пишет, да вот дело-то подошло к зиме.
     - А сколько оброку вы полагаете?
     - Оброку? Кажется... вот позвольте, у меня было где-то расписание... Штольц еще тогда составил, да трудно отыскать: Захар, должно быть, сунул куда-нибудь. Я после покажу... кажется, тридцать рублей с тягла.
     - Мужики-то у вас каковы? Как живут? - спрашивал Иван Матвеевич. - Богатые или разорены, бедные? Барщина-то какова?
     - Послушайте, - сказал, подойдя к нему, Обломов и доверчиво взяв его за оба борта вицмундира.
     Иван Матвеевич проворно встал, но Обломов усадил его опять.
     - Послушайте, - повторил он расстановисто, почти шепотом, - я не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают; не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через год сыт или буду нищий - я ничего не знаю! - заключил он с унынием, выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича. - Следовательно, говорите и советуйте мне, как ребенку...
     - Как же-с, надо знать: без этого ничего сообразить нельзя, - с покорной усмешкой сказал Иван Матвеевич, привстав и заложив одну руку за спину, а другую за пазуху. - Помещик должен знать свое имение, как с ним обращаться... - говорил он поучительно.
     - А я не знаю. Научите меня, если можете.
     - Я сам не занимался этим предметом, надо посоветоваться с знающими людьми.
     Да вот-с, в письме пишут вам, - продолжал Иван Матвеевич, указывая средним пальцем, ногтем вниз, на страницу письма, - чтоб вы послужили по выборам: вот и славно бы! Пожили бы там, послужили бы в уездном суде и узнали бы между тем временем и хозяйство.
     - Я не знаю, что такое уездный суд, что в нем делают, как служат! - выразительно, но вполголоса опять говорил Обломов, подойдя вплоть к носу Ивана Матвеевича.
     - Привыкнете-с. Вы ведь служили здесь, в департаменте: дело везде одно, только в формах будет маленькая разница. Везде предписания, отношения, протокол... Был бы хороший секретарь, а вам что заботы? подписать только.
     Если знаете, как в департаментах дело делается...
     - Я не знаю, как дело делается в департаментах, - монотонно сказал Обломов.
     Иван Матвеевич бросил свой двойной взгляд на Обломова и молчал.
     - Должно быть, все книги читали-с? - с той же покорной усмешкой заметил он.
     - Книги! - с горечью возразил Обломов и остановился.
     Недостало духа и не нужно было обнажаться до дна души перед чиновником. "Я и книг не знаю", - шевельнулось в нем, но не сошло с языка и выразилось печальным вздохом.
     - Изволили же чем-нибудь заниматься, - смиренно прибавил Иван Матвеевич, как будто дочитав в уме Обломова ответ о книгах, - нельзя, чтоб...
     - Можно, Иван Матвеич: вот вам живое доказательство - я! Кто же я? Что я такое? Подите спросите у Захара, и он скажет вам: "барин!" Да, я барин и делать ничего не умею! Делайте вы, если знаете, и помогите, если можете, а за труд возьмите себе что хотите - на то и наука!
     Он начал ходить по комнате, а Иван Матвеевич стоял на своем месте и всякий раз слегка ворочался всем корпусом в тот угол, куда пойдет Обломов. Оба они молчали некоторое время.
     - Где вы учились? - спросил Обломов, остановясь опять перед ним.
     - Начал было в гимназии, да из шестого класса взял меня отец и определил в правление. Что наша наука! Читать, писать, грамматике, арифметике, а дальше и не пошел-с. Кое-как приспособился к делу, да и перебиваюсь помаленьку.
     Ваше дело другое-с: вы проходили настоящие науки...
     - Да, - со вздохом подтвердил Обломов, - правда, я проходил и высшую алгебру, и политическую экономию, и права', а все к делу не приспособился.
     Вот видите, с высшей алгеброй не знаю, много ли у меня дохода. Приехал в деревню, послушал, посмотрел - как делалось у нас в доме и в имении и кругом нас - совсем не те права'. Уехал сюда, думал как-нибудь с политической экономией выйду в люди... А мне сказали, что науки пригодятся мне со временем, разве под старость, а прежде надо выйти в чины, и для этого нужна одна наука - писать бумаги. Вот я и не приспособился к делу, а сделался просто барином, а вы приспособились: ну, так решите же, как изворотиться.
     - Можно-с, ничего, - сказал наконец Иван Матвеевич.
     Обломов остановился против него и ждал, что он скажет.
     - Можно поручить это все знающему человеку и доверенность перевести на него, - прибавил Иван Матвеевич.
     - А где взять такого человека? - спросил Обломов.
     - У меня есть сослуживец, Исай Фомич Затертый: он заикается немного, а деловой и знающий человек. Три года управлял большим имением, да помещик отпустил его по этой самой причине, что заикается. Вот он и вступил к нам.
     - Да можно ли положиться на него?
     - Честнейшая душа, не извольте беспокоиться! Он свое проживет, лишь бы доверителю угодить. Двенадцатый год у нас состоит на службе.
     - Как же он поедет, если служит?
     - Ничего-с, отпуск на четыре месяца возьмет. Вы извольте решиться, а я привезу его сюда. Ведь он не даром поедет...
     - Конечно, нет, - подтвердил Обломов.
     - Вы ему извольте положить прогоны, на прожиток, сколько понадобится в сутки, а там, по окончании дела, вознаграждение, по условию. Поедет-с, ничего!
     - Я вам очень благодарен: вы меня от больших хлопот избавите, - сказал Обломов, подавая ему руку. - Как его?..
     - Исай Фомич Затертый, - повторил Иван Матвеевич, отирая наскоро руку обшлагом другого рукава, и, взяв на минуту руку Обломова, тотчас спрятал свою в рукав. - Я завтра поговорю с ним-с и приведу.
     - Да приходите обедать, мы и потолкуем. - Очень, очень благодарен вам! - говорил Обломов, провожая Ивана Матвеевича до дверей. X
     Вечером в тот же день, в двухэтажном доме, выходившем одной стороной в улицу, где жил Обломов, а другой на набережную, в одной из комнат верхнего этажа сидели Иван Матвеевич и Тарантьев.
     Это было так называемое "заведение", у дверей которого всегда стояло двое - трое пустых дрожек, а извозчики сидели в нижнем этаже, с блюдечками в руках. Верхний этаж назначался для "господ" Выборгской стороны.
     Перед Иваном Матвеевичем и Тарантьевым стоял чай и бутылка рому.
     - Чистейший ямайский, - сказал Иван Матвеевич, наливая дрожащей рукой себе в стакан рому, - не побрезгуй, кум, угощением.
     - Признайся, есть за что и угостить, - отозвался Тарантьев: - дом сгнил бы, а этакого жильца не дождался...
     - Правда, правда, - перебил Иван Матвеевич. - А если наше дело состоится и Затертый поедет в деревню - магарыч будет!
     - Да ты скуп, кум: с тобой надо торговаться, - говорил Тарантьев. - Пятьдесят рублей за этакого жильца!
     - Боюсь, грозится съехать, - заметил Иван Матвеевич.
     - Ах ты: а еще дока! Куда он съедет? Его не выгонишь теперь.
     - А свадьба-то? Женится, говорят.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis