Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [25/33]

  Скачать полное произведение

    Тарантьев захохотал.
     - Он женится! Хочешь об заклад, что не женится? - возразил он. - Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе я ему все благодетельствовал: ведь без меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть - все я! Ничего не смыслит...
     - Подлинно ничего: в уездном суде, говорит, не знаю, что делают, в департаменте то же; какие мужики у него - не ведает. Что за голова! Меня даже смех взял...
     - А контракт-то, контракт-то каков заключили? - хвастался Тарантьев. - Мастер ты, брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер!
     Вспомнишь покойника отца! И я был горазд, да отвык, видит бог, отвык!
     Присяду: слеза так и бьет из глаз. Не читал, так и подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
     - Да, кум, пока не перевелись олухи на Руси, что подписывают бумаги не читая, нашему брату можно жить. А то хоть пропадай, плохо стало! Послышишь от стариков, так не то! В двадцать пять лет службы какой я капитал составил? Можно прожить на Выборгской стороне, не показывая носа на свет божий: кусок будет хороший, не жалуюсь, хлеба не переешь! А чтоб там квартиры на Литейной, ковры да жениться на богатой, детей в знать выводить - прошло времечко! И рожа-то, слышь, не такая, и пальцы, видишь, красны, зачем водку пьешь... А как ее не пить-то? Попробуй! Хуже лакея, говорят: нынче и лакей этаких сапог не носит и рубашку каждый день меняет.
     Воспитание не такое - все молокососы перебили: ломаются, читают да говорят по-французски...
     - А дела не смыслят, - прибавил Тарантьев.
     - Нет, брат, смыслят: дело-то нынче не такое; всякий хочет проще, все гадят нам. Так не нужно писать: это лишняя переписка, трата времени; можно скорее... гадят!
     - А контракт-то подписан: не изгадили! - сказал Тарантьев.
     - То уж, конечно, свято. Выпьем, кум! Вот пошлет Затертого в Обломовку, тот повысосет немного: пусть достается потом наследникам...
     - Пусть! - заметил Тарантьев. - Да наследники-то какие: троюродные, седьмая вода на киселе.
     - Вот только свадьбы боюсь! - сказал Иван Матвеевич.
     - Не бойся, тебе говорят. Вот помяни мое слово.
     - Ой ли? - весело возразил Иван Матвеевич. А ведь он пялит глаза на мою сестру... - шопотом прибавил он.
     - Что ты? - с изумлением сказал Тарантьев.
     - Молчи только! Ей-богу, так...
     - Ну, брат, - дивился Тарантьев, насилу приходя в себя, - мне бы и во сне не приснилось! Ну, а она что?
     - Что она? Ты ее знаешь - вот что!
     Он кулаком постучал об стол.
     - Разве умеет свои выгоды соблюсти? Корова, сущая корова: ее хоть ударь, хоть обними - все ухмыляется, как лошадь на овес. Другая бы... ой-ой! Да я глаз не спущу - понимаешь, чем это пахнет! XI
     "Четыре месяца! Еще четыре месяца принуждений, свиданий тайком, подозрительных лиц, улыбок! - думал Обломов, поднимаясь на лестницу к Ильинским. - Боже мой! когда это кончится? А Ольга будет торопить: сегодня, завтра. Она так настойчива, непреклонна! Ее трудно убедить..."
     Обломов дошел почти до комнаты Ольги, не встретив никого. Ольга сидела в своей маленькой гостиной, перед спальной, и углубилась в чтение какой-то книги.
     Он вдруг явился перед ней, так что она вздрогнула; потом ласково, с улыбкой, протянула ему руку, но глаза еще как будто дочитывали книгу: она смотрела рассеянно.
     - Ты одна? - спросил он ее.
     - Да; ma tante уехала в Царское Село; звала меня с собой. Мы будем обедать почти одни: Марья Семеновна только придет; иначе бы я не могла принять тебя. Сегодня ты не можешь объясниться. Как это все скучно! Зато завтра... - прибавила она и улыбнулась. - А что, если б я сегодня уехала в Царское Село? - спросила она шутливо.
     Он молчал.
     - Ты озабочен? - продолжала она.
     - Я получил письмо из деревни, - сказал он монотонно.
     - Где оно? с тобой?
     Он подал ей письмо.
     - Я ничего не разберу, - сказала она, посмотрев на бумагу.
     Он взял у ней письмо и прочел вслух. Она задумалась.
     - Что ж теперь? - спросила она помолчав.
     - Я сегодня советовался с братом хозяйки, - отвечал Обломов, - и он рекомендует мне поверенного, Исая Фомича Затертого: я поручу ему обделать все это..
     - Чужому, незнакомому человеку! - с удивлением возразила Ольга. - Собирать оброк, разбирать крестьян, смотреть за продажей хлеба...
     - Он говорит, что это честнейшая душа, двенадцать лет с ним служит...
     Только заикается немного.
     - А сам брат твоей хозяйки каков? Ты его знаешь?
     - Нет; да он, кажется, такой положительный, деловой человек, и притом я живу у него в доме: посовестится обмануть!
     Ольга молчала и сидела, потупя глаза.
     - Иначе ведь самому надо ехать, - сказал Обломов, - мне бы, признаться, этого не хотелось. Я совсем отвык ездить по дорогам, особенно зимой... никогда даже не езжал.
     Она все глядела вниз, шевеля носком ботинки.
     - Если даже я и поеду, - продолжал Обломов, - то ведь решительно из этого ничего не выйдет: я толку не добьюсь; мужики меня обманут; староста скажет, что хочет, - я должен верить всему; денег даст, сколько вздумает. Ах, Андрея нет здесь: он бы все уладил! - с огорчением прибавил он.
     Ольга усмехнулась, то есть у ней усмехнулись только губы, а не сердце: на сердце была горечь. Она начала глядеть в окно, прищуря немного один глаз и следя за каждой проезжавшей каретой.
     - Между тем поверенный этот управлял большим имением, - продолжал он, - да помещик отослал его именно потому, что заикается. Я дам ему доверенность, передам планы: он распорядится закупкой материалов для постройки дома, соберет оброк, продаст хлеб, привезет деньги, и тогда... Как я рад, милая Ольга, - сказал он, целуя у ней руку, - что мне не нужно покидать тебя! Я бы не вынес разлуки; без тебя в деревне, одному... это ужас! Но только теперь нам надо быть очень осторожными.
     Она взглянула на него таким большим взглядом и ждала.
     - Да, - начал он говорить медленно, почти заикаясь, - видеться изредка; вчера опять заговорили у нас даже на хозяйской половине... а я не хочу этого... Как только все дела устроятся, поверенный распорядится стройкой и привезет деньги... все это кончится в какой-нибудь год... тогда нет более разлуки, мы скажем все тетке, и... и..
     Он взглянул на Ольгу: она без чувств. Голова у ней склонилась на сторону, из-за посиневших губ видны были зубы. Он не заметил, в избытке радости и мечтанья, что при словах: "когда устроятся дела, поверенный распорядится", Ольга побледнела и не слыхала заключения его фразы.
     - Ольга!.. Боже мой, ей дурно! - сказал он и дернул звонок.
     - Барышне дурно, - сказал он прибежавшей Кате. - Скорее, воды!.. спирту...
     - Господи! Все утро такие веселые были... Что с ними? - шептала Катя, принеся со стола тетки спирт и суетясь со стаканом воды.
     Ольга очнулась, встала с помощью Кати и Обломова с кресла и, шатаясь, пошла к себе в спальню.
     - Это пройдет, - слабо сказала она, - это нервы; я дурно спала ночь. Катя, затвори дверь, а вы подождите меня: я оправлюсь и выйду.
     Обломов остался один, прикладывал к двери ухо, смотрел в щель замка, но ничего не слышно и не видно.
     Чрез полчаса он пошел по коридору до девичьей и спросил Катю: "Что барышня?"
     - Ничего, - сказала Катя, - они легли, а меня выслали; потом я входила: они сидят в кресле.
     Обломов опять пошел в гостиную, опять смотрел в дверь - ничего не слышно.
     Он чуть-чуть постучал пальцем - нет ответа.
     Он сел и задумался. Много передумал он в эти полтора часа, много изменилось в его мыслях, много он принял новых решений. Наконец он остановился на том, что сам поедет с поверенным в деревню, но прежде выпросит согласие тетки на свадьбу, обручится с Ольгой, Ивану Герасимовичу поручит отыскать квартиру и даже займет денег... немного, чтоб свадьбу сыграть.
     Это долг можно заплатить из выручки за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, боже мой, как все может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет... А там они, с Ольгой!.. Боже! вот оно, счастье!.. Как это все ему в голову не пришло!
     Вдруг ему стало так легко, весело; он начал ходить из угла в угол, даже пощелкивал тихонько пальцами, чуть не закричал от радости, подошел к двери Ольги и тихо позвал ее веселым голосом:
     - Ольга, Ольга! Что я вам скажу! - говорил он, приложив губы сквозь двери.
     - Никак не ожидаете...
     Он даже решил не уезжать сегодня от нее, а дождаться тетки. "Сегодня же объявим ей, и я уеду отсюда женихом".
     Дверь тихо отворилась, и явилась Ольга; он взглянул на нее и вдруг упал духом: радость его как в воду канула: Ольга как будто немного постарела.
     Бледна, но глаза блестят; в замкнутых губах, во всякой черте таится внутренняя напряженная жизнь, окованная, точно льдом, насильственным спокойствием и неподвижностью.
     Во взгляде ее он прочел решение, но какое - еще не знал, только у него сердце стукнуло, как никогда не стучало. Таких минут не бывало в его жизни.
     - Послушай, Ольга, не гляди на меня так: мне страшно! - сказал он. - Я передумал: совсем иначе надо устроить... - продолжал потом, постепенно понижая тон, останавливаясь и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл ее глаз, губ и говорящих бровей. - Я решил сам ехать в деревню, вместе с поверенным... чтоб там... - едва слышно досказал он.
     Она молчала, глядя на него пристально, как привидение.
     Он смутно догадывался, какой приговор ожидал его, и взял шляпу, но медлил спрашивать: ему страшно было услыхать роковое решение и, может быть, без апелляции. Наконец он осилил себя.
     - Так ли я понял?.. - спросил он ее изменившимся голосом.
     Она медленно, с кротостью наклонила, в знак согласия, голову. Он хотя до этого угадал ее мысль, но побледнел и все стоял перед ней.
     Она была несколько томна, но казалась такою покойною и неподвижною, как будто каменная статуя. Это был тот сверхъестественный покой, когда сосредоточенный замысел или пораженное чувство дают человеку вдруг всю силу, чтоб сдержать себя, но только на один момент. Она походила на раненого, который зажал рану рукой, чтоб досказать, что нужно, и потом умереть.
     - Ты не возненавидишь меня? - спросил он.
     - За что? - сказала она слабо.
     - За все, что я сделал с тобой...
     - Что ты сделал?
     - Любил тебя: это оскорбление!
     Она с жалостью улыбнулась.
     - За то, - говорил он, поникнув головой, - что ты ошибалась... Может быть, ты простишь меня, если вспомнишь, что я предупреждал, как тебе будет стыдно, как ты станешь раскаиваться...
     - Я не раскаиваюсь. Мне так больно, так больно... - сказала она и остановилась, чтоб перевести дух.
     - Мне хуже, - отвечал Обломов, - но я сто'ю этого: за что ты мучишься?
     - За гордость, - сказала она, - я наказана, я слишком понадеялась на свои силы - вот в чем я ошиблась, а не в том, чего ты боялся. Не о первой молодости и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, - а ты уж давно умер. Я не предвидела этой ошибки, а все ждала, надеялась... и вот!.. - с трудом, со вздохом досказала она.
     Она замолчала, потом села.
     - Я не могу стоять: ноги дрожат. Камень ожил бы от того, что я сделала, - продолжала она томным голосом. - Теперь не сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно - ты умер!.. Ты согласен со мной, Илья? - прибавила она потом, помолчав. - Не упрекнешь меня никогда, что я по гордости или по капризу рассталась с тобой?
     Он отрицательно покачал головой.
     - Убежден ли ты, что нам ничего не осталось, никакой надежды?
     - Да, - сказал он, - это правда... Но, может быть... - нерешительно прибавил потом, - через год... - У него недоставало духа нанести решительный удар своему счастью.
     - Ужели ты думаешь, что через год ты устроил бы свои дела и жизнь? - спросила она. - Подумай!
     Он вздохнул и задумался, боролся с собой. Она прочла эту борьбу на лице.
     - Послушай, - сказала она, - я сейчас долго смотрела на портрет моей матери и, кажется, заняла в ее глазах совета и силы. Если ты теперь, как честный человек... Помни, Илья, мы не дети и не шутим: дело идет о целой жизни!
     Спроси же строго у своей совести и скажи - я поверю тебе, я тебя знаю: станет и тебя на всю жизнь? Будешь ли ты для меня тем, что мне нужно? Ты меня знаешь, следовательно понимаешь, что я хочу сказать. Если ты скажешь смело и обдуманно да, я беру назад свое решение: вот моя рука, и пойдем, куда хочешь, за границу, в деревню, даже на Выборгскую сторону!
     Он молчал.
     - Если б ты знала, как я люблю...
     - Я жду не уверений в любви, а короткого ответа, - перебила она почти сухо.
     - Не мучь меня, Ольга! - с унынием умолял он.
     - Что ж, Илья, права я или нет?
     - Да, - внятно и решительно сказал он, - ты права!
     - Так нам пора расстаться, - решила она, - пока не застали тебя и не видали, как я расстроена!
     Он все не шел.
     - Если б ты и женился, что потом? - спросила она.
     Он молчал.
     - Ты засыпал бы с каждым днем все глубже - не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать рождества, потом масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера... вот наше будущее - да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру... за что, Илья? Будешь ли ты счастлив...
     Он мучительно провел глазами по потолку, хотел сойти с места, бежать - ноги не повиновались. Хотел сказать что-то: во рту было сухо, язык не ворочался, голос не выходил из груди. Он протянул ей руку.
     - Стало быть... - начал он упавшим голосом, но не кончил и взглядом досказал: "прости!"
     И она хотела что-то сказать, но ничего не сказала, протянула ему руку, но рука, не коснувшись его руки, упала; хотела было также сказать: "прощай", но голос у ней на половине слова сорвался и взял фальшивую ноту; лицо исказилось судорогой, она положила руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней как будто вырвали оружие из рук. Умница пропала - явилась просто женщина, беззащитная против горя.
     - Прощай, прощай... - вырывалось у ней среди рыданий.
     Он молчал и в ужасе слушал ее слезы, не смея мешать им. Он не чувствовал жалости ни к ней, ни к себе; он был сам жалок. Она опустилась в кресло и, прижав голову к платку, оперлась на стол и плакала горько. Слезы текли не как мгновенно вырвавшаяся жаркая струя, от внезапной и временной боли, как тогда в парке, а изливались безотрадно, холодными потоками, как осенний дождь, беспощадно поливающий нивы.
     - Ольга, - наконец сказал он, - за что ты терзаешь себя? Ты меня любишь, ты не перенесешь разлуки! Возьми меня, как я есть, люби во мне, что есть хорошего.
     Она отрицательно покачала головой, не поднимая ее.
     - Нет... нет... - силилась выговорить потом, - за меня и за мое горе не бойся. Я знаю себя: я выплачу его и потом уж больше плакать не стану. А теперь не мешай плакать... уйди... Ах, нет, постой!.. Бог наказывает меня!.. Мне больно, ах, как больно... здесь, у сердца.
     Рыдания возобновились.
     - А если боль не пройдет, - сказал он, - и здоровье твое пошатнется? Такие слезы ядовиты. Ольга, ангел мой, не плачь... забудь все...
     - Нет, дай мне плакать! Я плачу не о будущем, а о прошедшем... - выговаривала она с трудом, - оно "поблекло, отошло"... Не я плачу, воспоминания плачут!.. Лето... парк... помнишь? Мне жаль нашей аллеи, сирени... Это все приросло к сердцу: больно отрывать!..
     Она, в отчаянии, качала головой и рыдала, повторяя:
     - О, как больно, больно!
     - Если ты умрешь? - вдруг с ужасом сказал он. - Подумай, Ольга...
     - Нет, - перебила она, подняв голову и стараясь взглянуть на него сквозь слезы. - Я узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова! Ты кроток, честен, Илья; ты нежен... голубь; ты прячешь голову под крыло - и ничего не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей... да я не такая: мне мало этого, мне нужно чего-то еще, а чего - не знаю! Можешь ли научить меня, сказать, что это такое, чего мне недостает, дать это все, чтоб я... А нежность... где ее нет!
     У Обломова подкосились ноги; он сел в кресло и отер платком руки и лоб.
     Слово было жестоко; оно глубоко уязвило Обломова: внутри оно будто обожгло его, снаружи повеяло на него холодом. Он в ответ улыбнулся как-то жалко, болезненно-стыдливо, как нищий, которого упрекнули его наготой. Он сидел с этой улыбкой бессилия, ослабевший от волнения и обиды; потухший взгляд его ясно говорил: "Да, я скуден, жалок, нищ... бейте, бейте меня!.."
     Ольга вдруг увидела, сколько яду было в ее слове; она стремительно бросилась к нему.
     - Прости меня, мой друг! - заговорила она нежно, будто слезами. - Я не помню, что говорю: я безумная! Забудь все; будем по-прежнему; пусть все останется, как было...
     - Нет! - сказал он, вдруг встав и устраняя решительным жестом ее порыв. - Не останется! Не тревожься, что сказала правду: я стою... - прибавил он с унынием.
     - Я мечтательница, фантазерка! - говорила она. - Несчастный характер у меня. Отчего другие, отчего Сонечка так счастлива...
     Она заплакала.
     - Уйди! - решила она, терзая мокрый платок руками. - Я не выдержу; мне еще дорого прошедшее.
     Она опять закрыла лицо платком и старалась заглушить рыдания.
     - Отчего погибло все? - вдруг, подняв голову, спросила она. - Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умен, нежен, благороден... и... гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...
     - Есть, - сказал он чуть слышно.
     Она вопросительно, полными слез глазами взглянула на него.
     - Обломовщина! - прошептал он, потом взял ее руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы.
     Не поднимая головы, не показывая ей лица, он обернулся и пошел. XII
     Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой вернулся поздно ночью. Хозяйка первая услыхала стук в ворота и лай собаки и растолкала от сна Анисью и Захара, сказав, что барин воротился.
     Илья Ильич почти не заметил, как Захар раздел его, стащил сапоги и накинул на него - халат!
     - Что это? - спросил он только, поглядев на халат.
     - Хозяйка сегодня принесла: вымыли и починили халат, - сказал Захар.
     Обломов как сел, так и остался в кресле.
     Все погрузилось в сон и мрак около него. Он сидел, опершись на руку, не замечал мрака, не слыхал боя часов. Ум его утонул в хаосе безобразных, неясных мыслей; они неслись, как облака в небе, без цели и без связи, - он не ловил ни одной.
     Сердце было убито: там на время затихла жизнь. Возвращение к жизни, к порядку, к течению правильным путем скопившегося напора жизненных сил совершалось медленно.
     Прилив был очень жесток, и Обломов не чувствовал тела на себе, не чувствовал ни усталости, никакой потребности. Он мог лежать, как камень, целые сутки или целые сутки идти, ехать, двигаться, как машина.
     Понемногу, трудным путем выработывается в человеке или покорность судьбе - и тогда организм медленно и постепенно вступает во все свои отправления; или горе сломит человека, и он не встанет больше, смотря по горю, и по человеку тоже.
     Обломов не помнил, где он сидит, даже сидел ли он: машинально смотрел и не замечал, как забрезжилось утро; слышал и не слыхал, как раздался сухой кашель старухи, как стал дворник колоть дрова на дворе, как застучали и загремели в доме, видел и не видел, как хозяйка и Акулина пошли на рынок, как мелькнул пакет мимо забора.
     Ни петухи, ни лай собаки, ни скрип ворот не могли вывести его из столбняка.
     Загремели чашки, зашипел самовар.
     Наконец часу в десятом Захар отворил подносом дверь в кабинет, лягнул, по обыкновению, назад ногой, чтоб затворить ее, и, по обыкновению, промахнулся, но удержал, однакож, поднос: наметался от долговременной практики, да притом знал, что сзади смотрит в дверь Анисья, и только урони он что-нибудь, она сейчас подскочит и сконфузит его.
     Он благополучно дошел, уткнув бороду в поднос и обняв его крепко, до самой постели и только располагал поставить чашки на стол подле кровати и разбудить барина - глядь, постель не измята, барина нет!
     Он встрепенулся, и чашка полетела на пол, за ней сахарница. Он стал ловить вещи на воздухе и качал подносом, другие летели. Он успел удержать на подносе только ложечку.
     - Что это за напасть такая? - говорил он, глядя, как Анисья подбирала куски сахару, черепки чашки, хлеб. - Где же барин?
     А барин сидит в кресле, и лица на нем нет. Захар посмотрел на него с разинутым ртом.
     - Вы зачем это, Илья Ильич, всю ночь просидели в кресле, не ложились? - спросил он.
     Обломов медленно обернул к нему голову, рассеянно посмотрел на Захара, на разлитый кофе, на разбросанный по ковру сахар.
     - А ты зачем чашку-то разбил? - сказал он, потом подошел к окну.
     Снег валил хлопьями и густо устилал землю.
     - Снег, снег, снег! - твердил он бессмысленно, глядя на снег, густым слоем покрывший забор, плетень и гряды на огороде. - Все засыпал! - шепнул потом отчаянно, лег в постель и заснул свинцовым, безотрадным сном.
     Уж было за полдень, когда его разбудил скрип двери с хозяйской половины; из двери просунулась обнаженная рука с тарелкой; на тарелке дымился пирог.
     - Сегодня воскресенье, - говорил ласково голос, - пирог пекли; не угодно ли закусить?
     Но он не отвечал ничего: у него была горячка.
     * ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ *
    I
     Год прошел со времени болезни Ильи Ильича. Много перемен принес этот год в разных местах мира: там взволновал край, а там успокоил; там закатилось какое-нибудь светило мира, там засияло другое; там мир усвоил себе новую тайну бытия, а там рушились в прах жилища и поколения. Где падала старая жизнь, там, как молодая зелень, пробивалась новая...
     И на Выборгской стороне, в доме вдовы Пшеницыной, хотя дни и ночи текут мирно, не внося буйных и внезапных перемен в однообразную жизнь, хотя четыре времени года повторили свои отправления, как в прошедшем году, но жизнь все-таки не останавливалась, все менялась в своих явлениях, но менялась с такою медленною постепенностью, с какою происходят геологические видоизменения нашей планеты: там потихоньку осыпается гора, здесь целые века море наносит ил или отступает от берега и образует приращение почвы.
     Илья Ильич выздоровел. Поверенный Затертый отправился в деревню и прислал вырученные за хлеб деньги сполна и был из них удовлетворен прогонами, суточными деньгами и вознаграждением за труд.
     Что касается оброка, то Затертый писал, что денег этих собрать нельзя, что мужики частью разорились, частью ушли по разным местам и где находятся - неизвестно, и что он собирает на месте деятельные справки.
     О дороге, о мостах писал он, что время терпит, что мужики охотнее предпочитают переваливаться через гору и через овраг до торгового села, чем работать над устройством новой дороги и мостов.
     Словом, сведения и деньги получены удовлетворительные, и Илья Ильич не встретил крайней надобности ехать сам и был с этой стороны успокоен до будущего года.
     Поверенный распорядился и насчет постройки дома: определив, вместе с губернским архитектором, количество нужных материалов, он оставил старосте приказ с открытием весны возить лес и велел построить сарай для кирпича, так что Обломову оставалось только приехать весной и, благословясь, начать стройку при себе. К тому времени предполагалось собрать оброк и, кроме того, было в виду заложить деревню - следовательно, расходы было из чего покрыть.
     После болезни Илья Ильич долго был мрачен, по целым часам повергался в болезненную задумчивость и иногда не отвечал на вопросы Захара, не замечал, как он ронял чашки на пол и не сметал со стола пыль, или хозяйка, являясь по праздникам с пирогом, заставала его в слезах.
     Потом мало-помалу место живого горя заступило немое равнодушие. Илья Ильич по целым часам смотрел, как падал снег и наносил сугробы на дворе и на улице, как покрыл дрова, курятники, конуру, садик, гряды огорода, как из столбов забора образовались пирамиды, как все умерло и окуталось в саван.
     Подолгу слушал он треск кофейной мельницы, скаканье на цепи и лай собаки, чищенье сапог Захаром и мерный стук маятника.
     К нему по-прежнему входила хозяйка, с предложением купить что-нибудь или откушать чего-нибудь; бегали хозяйские дети: он равнодушно-ласково говорил с первой, последним задавал уроки, слушал, как они читают, и улыбался на их детскую болтовню вяло и нехотя.
     Но гора осыпалась понемногу, море отступало от берега или приливало к нему, и Обломов мало-помалу входил в прежнюю нормальную свою жизнь.
     Осень, лето и зима прошли вяло, скучно. Но Обломов ждал опять весны и мечтал о поездке в деревню.
     В марте напекли жаворонков, в апреле у него выставили рамы и объявили, что вскрылась Нева и наступила весна.
     Он бродил по саду. Потом стал сажать овощи в огороде; пришли разные праздники, троица, семик, первое мая; все это ознаменовалось березками, венками; в роще пили чай.
     С начала лета в доме стали поговаривать о двух больших предстоящих праздниках: иванове дне, именинах братца, и об ильине дне - именинах Обломова: это были две важные эпохи в виду. И когда хозяйке случилось купить или видеть на рынке отличную четверть телятины или удавался особенно хорошо пирог, она приговаривала: "Ах, если б этакая телятина попалась или этакий пирог удался в иванов или в ильин день!"
     Поговаривали об ильинской пятнице и о совершаемой ежегодно на Пороховые Заводы прогулке пешком, о празднике на Смоленском кладбище, в Колпине.
     Под окнами снова раздалось тяжелое кудахтанье наседки и писк нового поколения цыплят; пошли пироги с цыплятами и свежими грибами, свежепросоленные огурцы; вскоре появились и ягоды.
     - Потроха уж теперь нехороши, - сказала хозяйка Обломову, - вчера за две пары маленьких просили семь гривен, зато лососина свежая есть: ботвинью хоть каждый день можно готовить.
     Хозяйственная часть в доме Пшеницыной процветала, не потому только, что Агафья Матвеевна была образцовая хозяйка, что это было ее призванием, но и потому еще, что Иван Матвеевич Мухояров был, в гастрономическом отношении, великий эпикуреец. Он был более нежели небрежен в платье, в белье: платье носил по многим годам и тратил деньги на покупку нового с отвращением и досадой, не развешивал его тщательно, а сваливал в угол, в кучу. Белье, как чернорабочий, менял только в субботу; но что касалось стола, он не щадил издержек.
     В этом он отчасти руководствовался своей собственной, созданной им, со времени вступления в службу, логикой: "Не увидят, что в брюхе, - и толковать пустяков не станут; тогда как тяжелая цепочка на часах, новый фрак, светлые сапоги - все это порождает лишние разговоры".
     От этого на столе у Пшеницыных являлась телятина первого сорта, янтарная осетрина, белые рябчики. Он иногда сам обходит и обнюхает, как легавая собака, рынок или Милютины лавки, под полой принесет лучшую пулярку, не пожалеет четырех рублей на индейку.
     Вино он брал с биржи и прятал сам и сам доставал; но на столе иногда никто не видал ничего, кроме графина водки, настоенной смородинным листом; вино же выпивалось в светлице.
     Когда он с Тарантьевым отправлялся на тоню, в пальто у него всегда спрятана была бутылка высокого сорта мадеры, а когда пили они в "заведении" чай, он приносил свой ром.
     Постепенная осадка или выступление дна морского и осыпка горы совершались над всем и, между прочим, над Анисьей: взаимное влеченье Анисьи и хозяйки превратилось в неразрывную связь, в одно существование.
     Обломов, видя участие хозяйки в его делах, предложил однажды ей, в виде шутки, взять все заботы о его продовольствии на себя и избавить его от всяких хлопот.
     Радость разлилась у ней по лицу; она усмехнулась даже сознательно. Как расширялась ее арена: вместо одного два хозяйства или одно, да какое большое! Кроме того, она приобретала Анисью.
     Хозяйка поговорила с братцем, и на другой день из кухни Обломова все было перетаскано на кухню Пшеницыной; серебро его и посуда поступили в ее буфет, а Акулина была разжалована из кухарок в птичницы и в огородницы.
     Все пошло на большую ногу; закупка сахару, чаю, провизии, соленье огурцов, моченье яблок и вишен, варенье - все приняло обширные размеры.
     Агафья Матвеевна выросла. Анисья расправила свои руки, как орлица крылья, и жизнь закипела и потекла рекой.
     Обломов обедал с семьей в три часа, только братец обедали особо, после, больше в кухне, потому что очень поздно приходили из должности.
     Чай и кофе носила Обломову сама хозяйка, а не Захар.
     Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел, так Анисья влетит, как вихрь, и отчасти фартуком, отчасти голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет, уберет и исчезнет; не то так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет к нему в комнату, найдет беспорядок, покачает головой и, ворча что-то про себя, взобьет подушки горой, тут же посмотрит наволочки, опять шепнет себе, что надо переменить, и сдернет их, оботрет окна, заглянет за спинку дивана и уйдет.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis