Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [20/33]

  Скачать полное произведение

    - Я не знаю, какой это путь.
     - Путь, где женщина жертвует всем: спокойствием, молвой, уважением и находит награду в любви... она заменяет ей все.
     - Разве нам нужен этот путь?
     - Нет.
     - Ты хотел бы этим путем искать счастья на счет моего спокойствия, потери уважения?
     - О нет, нет! Клянусь богом, ни за что, - горячо сказал он.
     - Зачем же ты заговорил о нем?
     - Право, и сам не знаю...
     - А я знаю: тебе хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы я тебе своим спокойствием, пошла ли бы я с тобой по этому пути? Не правда ли?
     - Да, кажется, ты угадала... Что ж?
     - Никогда, ни за что! - твердо сказала она.
     Он задумался, потом вздохнул.
     - Да, то ужасный путь, и много надо любви, чтоб женщине пойти по нем вслед за мужчиной, гибнуть - и все любить.
     Он вопросительно взглянул ей в лицо: она ничего; только складка над бровью шевельнулась, а лицо покойно.
     - Представь, - говорил он, - что Сонечка, которая не стоит твоего мизинца, вдруг не узнала бы тебя при встрече!
     Ольга улыбнулась, и взгляд ее был так же ясен. А Обломов увлекался потребностью самолюбия допроситься жертв у сердца Ольги и упиться этим.
     - Представь, что мужчины, подходя к тебе, не опускали бы с робким уважением глаз, а смотрели бы на тебя с смелой лукавой улыбкой...
     Он поглядел на нее: она прилежно двигает зонтиком камешек по песку.
     - Ты вошла бы в залу, и несколько чепцов пошевелилось бы от негодования; какой-нибудь один из них пересел бы от тебя... а гордость бы у тебя была все та же, а ты бы сознавала ясно, что ты выше и лучше их.
     - К чему ты говоришь мне эти ужасы? - сказала она покойно. - Я не пойду никогда этим путем.
     - Никогда? - уныло спросил Обломов.
     - Никогда! - повторила она.
     - Да, - говорил он задумчиво, - у тебя недостало бы силы взглянуть стыду в глаза. Может быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла - да?
     Он все заглядывал ей в глаза, что она.
     Она смотрит весело; картина ужаса не смутила ее; на губах ее играла легкая улыбка.
     - Я не хочу ни чахнуть, ни умирать! Все не то, - сказала она, - можно нейти тем путем и любить еще сильнее.
     - Отчего же бы ты не пошла по этому пути, - спросил он настойчиво, почти с досадой, - если тебе не страшно?..
     - Оттого, что на нем... впоследствии всегда... расстаются, - сказала она, - а я... расстаться с тобой!..
     Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо:
     - Никогда!
     Он испустил радостный вопль и упал на траву к ее ногам.
     * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
    I
     Обломов сиял, идучи домой. У него кипела кровь, глаза блистали. Ему казалось, что у него горят даже волосы. Так он и вошел к себе в комнату - и вдруг сияние исчезло и глаза в неприятном изумлении остановились неподвижно на одном месте: в его кресле сидел Тарантьев.
     - Что это тебя не дождешься? Где ты шатаешься? - строго спросил Тарантьев, подавая ему свою мохнатую руку. - И твой старый чорт совсем от рук отбился: спрашиваю закусить - нету, водки - и той не дал.
     - Я гулял здесь в роще, - небрежно сказал Обломов, еще не опомнясь от обиды, нанесенной появлением земляка, и в какую минуту!
     Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от ее удушливого воздуха.
     Тарантьев в одно мгновенье сдернул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? - терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило некоторых издержек, - вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
     - Что ж ты, земляк, не подумаешь взглянуть на квартиру? - спросил Тарантьев.
     - Теперь это не нужно, - сказал Обломов, стараясь не глядеть на Тарантьева.
     - Я... не перееду туда.
     - Что-о? Как не переедешь? - грозно возразил Тарантьев. - Нанял, да не переедешь? А контракт?
     - Какой контракт?
     - Ты уж и забыл? Ты на год контракт подписал. Подай восемьсот рублей ассигнациями, да и ступай куда хочешь. Четыре жильца смотрели, хотели нанять: всем отказали. Один нанимал на три года.
     Обломов теперь только вспомнил, что в самый день переезда на дачу Тарантьев привез ему бумагу, а он второпях подписал, не читая.
     "Ах, боже мой, что я наделал!" - думал он.
     - Да мне не нужна квартира, - говорил Обломов, - я еду за границу...
     - За границу! - перебил Тарантьев. - Это с этим немцем? Да где тебе, не поедешь!
     - Отчего не поеду? У меня и паспорт есть: вот я покажу. И чемодан куплен.
     - Не поедешь! - равнодушно повторил Тарантьев. - А ты вот лучше деньги-то за полгода вперед отдай.
     - У меня нет денег.
     - Где хочешь достань; брат кумы, Иван Матвеич, шутить не любит. Сейчас в управу подаст: не разделаешься. Да я свои заплатил, отдай мне.
     - Ты где взял столько денег? - спросил Обломов.
     - А тебе что за дело? Старый долг получил. Давай деньги! Я за тем приехал.
     - Хорошо, я на днях приеду и передам квартиру другому, а теперь я тороплюсь...
     Он начал застегивать сюртук.
     - А какую тебе квартиру нужно? Лучше этой во всем городе не найдешь. Ведь ты ее видал? - сказал Тарантьев.
     - И видеть не хочу, - отвечал Обломов, - зачем я туда перееду? Мне далеко...
     - От чего? - грубо спросил Тарантьев.
     Но Обломов не сказал, от чего.
     - От центра, - прибавил он потом.
     - От какого это центра? Зачем он тебе нужен? Лежать-то?
     - Нет, уж я теперь не лежу.
     - Что так?
     - Так. Я... сегодня... - начал Обломов.
     - Что? - перебил Тарантьев.
     - Обедаю не дома...
     - Ты деньги-то подай, да и черт с тобой!
     - Какие деньги? - с нетерпением повторил Обломов. - Я на днях заеду на квартиру, переговорю с хозяйкой.
     - Какая хозяйка? Кума-то? Что она знает? Баба! Нет, ты поговори с ее братом - вот увидишь!
     - Ну хорошо; я заеду и переговорю.
     - Да, жди тебя! Ты отдай деньги, да и ступай.
     - У меня нет; надо занять.
     - Ну так заплати же мне теперь, по крайней мере, за извозчика, - приставал Тарантьев, - три целковых.
     - Где же твой извозчик? И за что три целковых?
     - Я отпустил его. Как за что? И то не хотел везти: "по песку-то?", говорит. Да отсюда три целковых - вот двадцать два рубля!
     - Отсюда дилижанс ходит за полтинник, - сказал Обломов, - на вот!
     Он достал ему четыре целковых. Тарантьев спрятал их в карман.
     - Семь рублей ассигнациями за тобой, - прибавил он. - Да дай на обед!
     - На какой обед?
     - Я теперь в город не поспею: на дороге в трактире придется; тут все дорого: рублей пять сдерут.
     Обломов молча вынул целковый и бросил ему. Он не садился от нетерпения, чтоб Тарантьев ушел скорей; но тот не уходил.
     - Вели же мне дать чего-нибудь закусить, - сказал он.
     - Ведь ты хотел в трактире обедать? - заметил Обломов.
     - Это обедать! А теперь всего второй час.
     Обломов велел Захару дать чего-нибудь.
     - Ничего нету, не готовили, - сухо отозвался Захар, глядя мрачно на Тарантьева. - А что, Михей Андреич, когда принесете барскую рубашку да жилет?..
     - Какой тебе рубашки да жилета? - отговаривался Тарантьев. - Давно отдал.
     - Когда это? - спросил Захар.
     - Да не тебе ли в руки отдал, как вы переезжали? А ты куда-то сунул в узел да спрашиваешь еще...
     Захар остолбенел.
     - Ах ты, господи! Что это, Илья Ильич, за срам такой! - возразил он, обратясь к Обломову.
     - Пой, пой эту песню! - возразил Тарантьев. - Чай, пропил, да и спрашиваешь...
     - Нет, я еще отроду барского не пропивал! - захрипел Захар. - Вот вы...
     - Перестань, Захар! - строго перебил Обломов.
     - Вы, что ли, увезли одну половую щетку да две чашки у нас? - спросил опять Захар.
     - Какие щетки? - загремел Тарантьев. - Ах ты, старая шельма! Давай-ка лучше закуску!
     - Слышите, Илья Ильич, как лается? - сказал Захар. - Нет закуски, даже хлеба нет дома, и Анисья со двора ушла, - договорил он и ушел.
     - Где ж ты обедаешь? - спросил Тарантьев. - Диво, право: Обломов гуляет в роще, не обедает дома... Когда ж ты на квартиру-то? Ведь осень на дворе. Приезжай посмотреть.
     - Хорошо, хорошо, на днях...
     - Да деньги не забудь привезти!
     - Да, да, да... - нетерпеливо говорил Обломов.
     - Ну, не нужно ли чего на квартире? Там, брат, для тебя выкрасили полы и потолки, окна, двери - все: больше ста рублей стоит.
     - Да, да, хорошо... Ах, вот что я хотел тебе сказать, - вдруг вспомнил Обломов, - сходим, пожалуйста, в палату, нужно доверенность засвидетельствовать...
     - Что я тебе за ходатай достался? - отозвался Тарантьев.
     - Я тебе прибавлю на обед, - сказал Обломов.
     - Туда сапог больше изобьешь, чем ты прибавишь.
     - Ты поезжай, заплачу.
     - Нельзя мне в палату идти, - мрачно проговорил Тарантьев.
     - Отчего?
     - Враги есть, злобствуют на меня, ковы строят, как бы погубить.
     - Ну хорошо, я сам съезжу, - сказал Обломов и взялся за фуражку.
     - Вот, как приедешь на квартиру, Иван Матвеич тебе все сделает. Это, брат, золотой человек, не чета какому-нибудь выскочке-немцу! Коренной, русский служака, тридцать лет на одном стуле сидит, всем присутствием вертит, и деньжонки есть, а извозчика не наймет; фрак не лучше моего; сам тише воды, ниже травы, говорит чуть слышно, по чужим краям не шатается, как твой этот...
     - Тарантьев! - крикнул Обломов, стукнув по столу кулаком. - Молчи, чего не понимаешь!
     Тарантьев выпучил глаза на эту никогда не бывалую выходку Обломова и даже забыл обидеться тем, что его поставили ниже Штольца.
     - Вот как ты нынче, брат... - бормотал он, взяв шляпу, - какая прыть!
     Он погладил свою шляпу рукавом, потом поглядел на нее и на шляпу Обломова, стоявшую на этажерке.
     - Ты не носишь шляпу, вот у тебя фуражка, - сказал он, взяв шляпу Обломова и примеривая ее. - Дай-ка, брат, на лето...
     Обломов молча снял с его головы свою шляпу и поставил на прежнее место, потом скрестил на груди руки и ждал, чтоб Тарантьев ушел.
     - Ну, чорт с тобой! - говорил Тарантьев, неловко пролезая в дверь. - Ты, брат, нынче что-то... того... Вот поговори-ка с Иваном Матвеичем да попробуй денег не привезти. II
     Он ушел, а Обломов сел в неприятном расположении духа в кресло и долго, долго освобождался от грубого впечатления. Наконец он вспомнил нынешнее утро, и безобразное явление Тарантьева вылетело из головы: на лице опять появилась улыбка.
     Он стал перед зеркалом, долго поправлял галстук, долго улыбался, глядел на щеку, нет ли там следа горячего поцелуя Ольги.
     - Два "никогда", - сказал он, тихо, радостно волнуясь, - и какая разница между ними: одно уже поблекло, а другое так пышно расцвело...
     Потом он задумывался, задумывался все глубже. Он чувствовал, что светлый, безоблачный праздник любви отошел, что любовь в самом деле становилась долгом, что она мешалась со всею жизнью, входила в состав ее обычных отправлений и начинала линять, терять радужные краски.
     Может быть, сегодня утром мелькнул последний розовый ее луч, а там она будет уже - не блистать ярко, а согревать невидимо жизнь; жизнь поглотит ее, и она будет ее сильною, конечно, но скрытою пружиной. И отныне проявления ее будут так просты, обыкновенны.
     Поэма минует, и начнется строгая история: палата, потом поездка в Обломовку, постройка дома, заклад в совет, проведение дороги, нескончаемый разбор дел с мужиками, порядок работ, жнитво, умолот, щелканье счетов, заботливое лицо приказчика, дворянские выборы, заседание в суде.
     Кое-где только, изредка, блеснет взгляд Ольги, прозвучит Casta diva, раздастся торопливый поцелуй, а там опять на работы ехать, в город ехать, там опять приказчик, опять щелканье счетов.
     Гости приехали - и то не отрада: заговорят, сколько кто вина выкуривает на заводе, сколько кто аршин сукна ставит в казну... Что ж это? Ужели то сулил он себе? Разве это жизнь?.. А между тем живут так, как будто в этом вся жизнь. И Андрею она нравится!
     Но женитьба, свадьба - все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она - с померанцевой веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какою-то мыслью.
     Дома, когда гости уедут, она, еще в пышном наряде, бросается ему на грудь, как сегодня...
     "Нет, побегу к Ольге, не могу думать и чувствовать один, - мечтал он. - Расскажу всем, целому свету... нет, сначала тетке, потом барону, напишу к Штольцу - вот изумится-то! Потом скажу Захару: он поклонится в ноги и завопит от радости, дам ему двадцать пять рублей. Придет Анисья, будет руку ловить целовать: ей дам десять рублей; потом... потом, от радости, закричу на весь мир, так закричу, что мир скажет: "Обломов счастлив. Обломов женится!" Теперь побегу к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот, таинственный уговор слить две жизни в одну!.."
     Он побежал к Ольге. Она с улыбкой выслушала его мечты; но только он вскочил, чтоб бежать объявить тетке, у ней так сжались брови, что он струсил.
     - Никому ни слова! - сказала она, приложив палец к губам и грозя ему, чтоб он тише говорил, чтоб тетка не услыхала из другой комнаты. - Еще не пора!
     - Когда же пора, если между нами все решено? - нетерпеливо спросил он. - Что ж теперь делать? С чего начать? - спрашивал он. - Не сидеть же сложа руки. Начинается обязанность, серьезная жизнь...
     - Да, начинается, - повторила она, глядя на него пристально.
     - Ну, вот я и хотел сделать первый шаг, идти к тетке...
     - Это последний шаг.
     - Какой же первый?
     - Первый... идти в палату: ведь надо какую-то бумагу писать?
     - Да... я завтра...
     - Отчего ж не сегодня?
     - Сегодня... сегодня такой день, и уйти от тебя, Ольга!
     - Ну хорошо, завтра. А потом?
     - Потом - сказать тетке, написать к Штольцу.
     - Нет, потом ехать в Обломовку... Ведь Андрей Иванович писал, что надо делать в деревне: я не знаю, какие там у вас дела, постройка, что ли? - спросила она, глядя ему в лицо.
     - Боже мой! - говорил Обломов. - Да если слушать Штольца, так ведь до тетки век дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом дорогу, школы заводить... Этого всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда...
     - А куда мы приедем? Есть там дом?
     - Нет: старый плох; крыльцо совсем, я думаю, расшаталось.
     - Куда ж мы приедем? - спросила она.
     - Надо здесь квартиру приискать.
     - Для этого тоже надо ехать в город, - заметила она, - это второй шаг...
     - Потом... - начал он.
     - Да ты прежде шагни два раза, а там...
     "Что ж это такое? - печально думал Обломов. - Ни продолжительного шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни в одну! Все как-то иначе, по-другому. Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном месте, не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней вовсе нет мечты, нет потребности утонуть в раздумье! Сейчас и поезжай в палату, на квартиру - точно Андрей! Что это все они как будто сговорились торопиться жить!"
     На другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился в город, сначала в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по сторонам. Он не знал хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить, в каком департаменте нужно засвидетельствовать.
     Тот обрадовался Обломову и без завтрака не хотел отпустить. Потом послал еще за приятелем, чтоб допроситься от него, как это делается, потому что сам давно отстал от дел.
     Завтрак и совещание кончились в три часа, в палату идти было поздно, а завтра оказалась суббота - присутствия нет, пришлось отложить до понедельника.
     Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскал будочника; тот сказал, что это в другом квартале, рядом, вот по этой улице - и он показал еще улицу без домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
     Опять поехал Обломов, любуясь на крапиву у заборов и на выглядывавшую из-за заборов рябину. Наконец будочник указал на старый домик на дворе, прибавив:
     "Вот этот самый".
     "Дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына", - прочитал Обломов на воротах и велел въехать на двор.
     Двор величиной был с комнату, так что коляска стукнула дышлом в угол и распугала кучу кур, которые с кудахтаньем бросились стремительно, иные даже в лет, в разные стороны; да большая черная собака начала рваться на цепи направо и налево, с отчаянным лаем, стараясь достать за морды лошадей.
     Обломов сидел в коляске наравне с окнами и затруднялся выйти. В окнах, уставленных резедой, бархатцами и ноготками, засуетились головы. Обломов кое-как вылез из коляски; собака пуще заливалась лаем.
     Он вошел на крыльцо и столкнулся с сморщенной старухой, в сарафане, с заткнутым за пояс подолом:
     - Вам кого? - спросила она.
     - Хозяйку дома, госпожу Пшеницыну.
     Старуха потупила с недоумением голову.
     - Не Ивана ли Матвеича вам надо? - спросила она. - Его нет дома; он еще из должности не приходил.
     - Мне нужно хозяйку, - сказал Обломов.
     Между тем в доме суматоха продолжалась. То из одного, то из другого окна выглянет голова; сзади старухи дверь отворялась немного и затворялась; оттуда выглядывали разные лица.
     Обломов обернулся: на дворе двое детей, мальчик и девочка, смотрят на него с любопытством.
     Откуда-то появился сонный мужик в тулупе и, загораживая рукой глаза от солнца, лениво смотрел на Обломова и на коляску.
     Собака все лаяла густо и отрывисто, и, только Обломов пошевелится или лошадь стукнет копытом, начиналось скаканье на цепи и непрерывный лай.
     Через забор, направо, Обломов видел бесконечный огород с капустой, налево, через забор, видно было несколько деревьев и зеленая деревянная беседка.
     - Вам Агафью Матвеевну надо? - спросила старуха. - Зачем?
     - Скажи хозяйке дома, - говорил Обломов, - что я хочу с ней видеться: я нанял здесь квартиру...
     - Вы, стало быть, новый жилец, знакомый Михея Андреича? Вот погодите, я скажу.
     Она отворила дверь, и от двери отскочило несколько голов и бросилось бегом в комнаты. Он успел увидеть какую-то женщину, с голой шеей и локтями, без чепца, белую, довольно полную, которая усмехнулась, что ее увидел посторонний, и тоже бросилась от дверей прочь.
     - Пожалуйте в комнату, - сказала старуха воротясь, ввела Обломова чрез маленькую переднюю в довольно просторную комнату и попросила подождать. - Хозяйка сейчас выйдет, - прибавила она.
     "А собака-то все еще лает", - подумал Обломов, оглядывая комнату.
     Вдруг глаза его остановились на знакомых предметах: вся комната завалена была его добром. Столы в пыли; стулья, грудой наваленные на кровать; тюфяки, посуда в беспорядке, шкафы.
     - Что ж это? И не расставлено, не прибрано? - сказал он. - Какая гадость!
     Вдруг сзади его скрипнула дверь, и в комнату вошла та самая женщина, которую он видел с голой шеей и локтями.
     Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
     Платье сидело на ней в обтяжку: видно, что она не прибегала ни к какому искусству, даже к лишней юбке, чтоб увеличить объем бедр и уменьшить талию.
     От этого даже и закрытый бюст ее, когда она была без платка, мог бы послужить живописцу или скульптору моделью крепкой, здоровой груди, не нарушая ее скромности. Платье ее, в отношении к нарядной шали и парадному чепцу, казалось старо и поношено.
     Она не ожидала гостей, и когда Обломов пожелал ее видеть, она на домашнее будничное платье накинула воскресную свою шаль, а голову прикрыла чепцом.
     Она вошла робко и остановилась, глядя застенчиво на Обломова.
     Он привстал и поклонился.
     - Я имею удовольствие видеть госпожу Пшеницыну? - спросил он.
     - Да-с, - отвечала она. - Вам, может быть, нужно с братцем поговорить? - нерешительно спросила она. - Они в должности, раньше пяти часов не приходят.
     - Нет, я с вами хотел видеться, - начал Обломов, когда она села на диван, как можно дальше от него, и смотрела на концы своей шали, которая, как попона, покрывала ее до полу. Руки она прятала тоже под шаль.
     - Я нанял квартиру; теперь, по обстоятельствам, мне надо искать квартиру в другой части города, так я пришел поговорить с вами...
     Она тупо выслушала и тупо задумалась.
     - Теперь братца нет, - сказала она потом.
     - Да ведь этот дом ваш? - спросил Обломов.
     - Мой, - коротко отвечала она.
     - Так я и думал, что вы сами можете решить...
     - Да вот братца-то нет; они у нас всем заведовают, - сказала она монотонно, взглянув в первый раз на Обломова прямо и опустив опять глаза на шаль.
     "У ней простое, но приятное лицо, - снисходительно решил Обломов, - должно быть, добрая женщина!" В это время голова девочки высунулась из двери.
     Агафья Матвеевна с угрозой, украдкой кивнула ей головой, и она скрылась.
     - А где ваш братец служит?
     - В канцелярии.
     - В какой?
     - Где мужиков записывают... я не знаю, как она называется.
     Она простодушно усмехнулась, и в ту же минуту опять лицо ее приняло свое обыкновенное выражение.
     - Вы не одни живете здесь с братцем? - спросил Обломов.
     - Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик по восьмому году да девочка по шестому, - довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней стало поживее, - еще бабушка наша, больная, еле ходит, и то в церковь только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги стали отекать. И в церкви-то все больше сидит на ступеньке. Вот и только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
     - А Михей Андреич часто бывает у вас? - спросил Обломов.
     - Иногда по месяцу гостит; они с братцем приятели, все вместе...
     И замолчала, истощив весь запас мыслей и слов.
     - Какая тишина у вас здесь! - сказал Обломов. - Если б не лаяла собака, так можно бы подумать, что нет ни одной живой души.
     Она усмехнулась в ответ.
     - Вы часто выходите со двора? - спросил Обломов.
     - Летом случается. Вот намедни, в Ильинскую пятницу, на Пороховые Заводы ходили.
     - Что ж, там много бывает? - спросил Обломов, глядя, чрез распахнувшийся платок, на высокую, крепкую, как подушка дивана, никогда не волнующуюся грудь.
     - Нет, нынешний год немного было; с утра дождь шел, а после разгулялось. А то много бывает.
     - Еще где же бываете вы?
     - Мы мало где бываем. Братец с Михеем Андреичем на тоню ходят, уху там варят, а мы все дома.
     - Ужели все дома?
     - Ей-богу, правда. В прошлом году были в Колпине, да вот тут в рощу иногда ходим. Двадцать четвертого июня братец именинники, так обед бывает, все чиновники из канцелярии обедают.
     - А в гости ездите?
     - Братец бывают, а я с детьми только у мужниной родни в светлое воскресенье да в рождество обедаем.
     Говорить уж было больше не о чем.
     - У вас цветы: вы любите их? - спросил он.
     Она усмехнулась.
     - Нет, - сказала она, - нам некогда цветами заниматься. Это дети с Акулиной ходили в графский сад, так садовник дал, а ерани да алоэ давно тут, еще при муже были.
     В это время вдруг в комнату ворвалась Акулина; в руках у ней бился крыльями и кудахтал, в отчаянии, большой петух.
     - Этого, что ли, петуха, Агафья Матвевна, лавочнику отдать? - опросила она.
     - Что ты, что ты! Поди! - сказала хозяйка стыдливо. - Ты видишь, гости!
     - Я только спросить, - говорила Акулина, взяв петуха за ноги, головой вниз, - семьдесят копеек даст.
     - Подь, поди в кухню! - говорила Агафья Матвеевна. - Серого с крапинками, а не этого, - торопливо прибавила она, и сама застыдилась, спрятала руки под шаль и стала смотреть вниз.
     - Хозяйство! - сказал Обломов.
     - Да, у нас много кур; мы продаем яйца и цыплят. Здесь, по этой улице, с дач и из графского дома все у нас берут, - отвечала она, поглядев гораздо смелее на Обломова.
     И лицо ее принимало дельное и заботливое выражение; даже тупость пропадала, когда она заговаривала о знакомом ей предмете. На всякий же вопрос, не касавшийся какой-нибудь положительной, известной ей цели, она отвечала усмешкой и молчанием.
     - Надо бы было это разобрать, - заметил Обломов, указывая на кучу своего добра...
     - Мы было хотели, да братец не велят, - живо перебила она и уж совсем смело взглянула на Обломова. "Бог знает, что у него там в столах да в шкафах... - сказали они, - после пропадет - к нам привяжутся..." - Она остановилась и усмехнулась.
     - Какой осторожный ваш братец! - прибавил Обломов.
     Она слегка опять усмехнулась и опять приняла свое обычное выражение.
     Усмешка у ней была больше принятая форма, которою прикрывалось незнание, что в том или другом случае надо сказать или сделать.
     - Мне долго ждать его прихода, - сказал Обломов, - может быть, вы передадите ему, что, по обстоятельствам, я в квартире надобности не имею и потому прошу передать ее другому жильцу, а я, с своей стороны, тоже поищу охотника.
     Она тупо слушала, ровно мигая глазами.
     - Насчет контракта потрудитесь сказать...
     - Да нет их дома-то теперь, - твердила она, - вы лучше завтра опять пожалуйте: завтра суббота, они в присутствие не ходят...
     - Я ужасно занят, ни минуты свободной нет, - отговаривался Обломов. - Вы потрудитесь только сказать, что так как задаток остается в вашу пользу, а жильца я найду, то...
     - Нету братца-то, - монотонно говорила она, - нейдут они что-то... - И поглядела на улицу. - Вот они тут проходят, мимо окон: видно, когда идут, да вот нету!
     - Ну, я отправляюсь... - сказал Обломов.
     - А как братец-то придут, что сказать им: когда вы переедете? - спросила она, встав с дивана.
     - Вы им передайте, что я просил, - говорил Обломов, - что, по обстоятельствам...
     - Вы бы завтра сами пожаловали да поговорили с ними... - повторила она.
     - Завтра мне нельзя.
     - Ну, послезавтра, в воскресенье: после обедни у нас водка и закуска бывает. И Михей Андреич приходит.
     - Ужели и Михей Андреич приходит? - спросил Обломов.
     - Ей-богу, правда, - прибавила она.
     - И послезавтра мне нельзя, - отговаривался с нетерпением Обломов.
     - Так уж на той неделе... - заметила она. - А когда переезжать-то станете?
     Я бы полы велела вымыть и пыль стереть, - спросила она.
     - Я не перееду, - сказал он.
     - Как же? А вещи-то куда же мы денем?
     - Вы потрудитесь сказать братцу, - начал говорить Обломов расстановисто, упирая глаза ей прямо в грудь, - что, по обстоятельствам...
     - Да вот долго нейдут что-то, не видать, - сказала она монотонно, глядя на забор, отделявший улицу от двора. - Я знаю и шаги их; по деревянной мостовой слышно, как кто идет. Здесь мало ходят...
     - Так вы передадите ему, что я вас просил? - кланяясь и уходя, говорил Обломов.
     - Вот через полчаса они сами будут... - с несвойственным ей беспокойством говорила хозяйка, стараясь как будто голосом удержать Обломова.
     - Я больше не могу ждать, - решил он, отворяя дверь.
     Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять рваться с цепи.
     Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей; куры опять, в тревоге, побежали в разные стороны; в окно выглянуло несколько голов.
     - Так я скажу братцу, что вы были, - в беспокойстве прибавила хозяйка, когда Обломов уселся в коляску.
     - Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оставить квартиры за собой и что передам ее другому или чтоб он... поискал...
     - Об эту пору они всегда приходят... - говорила она, слушая его рассеянно.
     - Я скажу им, что вы хотели побывать.
     - Да, на днях я заеду, - сказал Обломов.
     При отчаянном лае собаки коляска выехала со двора и пошла колыхаться по засохшим кочкам немощеного переулка.
     В конце его показался какой-то одетый в поношенное пальто человек средних лет, с большим бумажным пакетом под мышкой, с толстой палкой и в резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
     Он шел скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто хотел продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему вслед и видел, что он завернул в ворота к Пшеницыной.
     "Вон, должно быть, и братец пришли! - заключил он. - Да чорт с ним! Еще протолкуешь с час, а мне и есть хочется и жарко! Да и Ольга ждет меня... До другого раза!"
     - Ступай скорей! - сказал он кучеру.
     "А квартиру другую посмотреть? - вдруг вспомнил он, глядя по сторонам, на заборы. - Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную... До другого раза!" - решил он.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis