Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [23/33]

  Скачать полное произведение

    - А теперь уж оно не новость, и ты начинаешь скучать.
     - Ах, нет, Ольга! Ты несправедлива. Ново, говорю я, и потому некогда, невозможно было образумиться. Меня убивает совесть: ты молода, мало знаешь свет и людей, и притом ты так чиста, так свято любишь, что тебе и в голову не приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, - больше всего я.
     - Что же мы делаем? - остановившись, спросила она.
     - Как что? Ты обманываешь тетку, тайком уходишь из дома, видишься наедине с мужчиной... Попробуй сказать это все в воскресенье, при гостях...
     - Отчего же не сказать? - произнесла она покойно. - Пожалуй, скажу...
     - И увидишь, - продолжал он, - что тетке твоей сделается дурно, дамы бросятся вон, а мужчины лукаво и смело посмотрят на тебя...
     Она задумалась.
     - Но ведь мы - жених и невеста! - возразила она.
     - Да, да, милая Ольга, - говорил он, пожимая ей обе руки, - и тем строже нам надо быть, тем осмотрительнее на каждому шагу. Я хочу с гордостью вести тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а не тайком, чтоб взгляды склонялись перед тобой с уважением, а не устремлялись на тебя смело и лукаво, чтоб ни в чьей голове не смело родиться подозрение, что ты, гордая девушка, могла очертя голову, забыв стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг...
     - Я не забыла ни стыда, ни воспитания, ни долга, - гордо ответила она, отняв руку от него.
     - Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это не я говорю, это скажут люди, свет, и никогда не простят тебе этого. Пойми, ради бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты и в глазах света была чиста и безукоризненна, какова ты в самом деле...
     Она шла задумавшись.
     - Пойми, для чего я говорю тебе это: ты будешь несчастлива, и на меня одного ляжет ответственность в этом. Скажут, я увлекал, закрывал от тебя пропасть с умыслом. Ты чиста и покойна со мной, но кого ты уверишь в этом?
     Кто поверит?
     - Это правда, - вздрогнув, сказала она. - Слушай же, - прибавила решительно, - скажем все ma tante, и пусть она завтра благословит нас...
     Обломов побледнел.
     - Что ты? - спросила она.
     - Погоди, Ольга: к чему так торопиться?.. - поспешно прибавил он.
     У самого дрожали губы.
     - Не ты ли, две недели назад, сам торопил меня? - спросила она, глядя сухо и внимательно на него.
     - Да я не подумал тогда о приготовлениях, а их много! - сказал он вздохнув.
     - Дождемся только письма из деревни.
     - Зачем же дожидаться письма? Разве тот или другой ответ может изменить твое намерение? - спросила она, еще внимательнее глядя на него.
     - Вот мысль! Нет; а все нужно для соображений: надо же будет сказать тетке, когда свадьба. С ней мы не о любви будем говорить, а о таких делах, для которых я вовсе не приготовлен теперь.
     - Тогда и скажем, как получишь письмо, а между тем все будут знать, что мы жених и невеста, и мы будем видеться ежедневно. Мне скучно, - прибавила она, - я томлюсь этими длинными днями; все замечают, ко мне пристают, намекают лукаво на тебя... Все это мне надоело!
     - Намекают на меня? - едва выговорил Обломов.
     - Да, по милости Сонечки.
     - Вот видишь, видишь? Ты не слушала меня, рассердилась тогда!
     - Ну, что, видишь? Ничего не вижу, вижу только, что ты трус... Я не боюсь этих намеков.
     - Не трус, а осторожен... Но пойдем, ради бога, отсюда, Ольга; смотри, вон карета подъезжает. Не знакомые ли? Ах! Так в пот и бросает... Пойдем, пойдем... - боязливо говорил он и заразил страхом и ее.
     - Да, пойдем скорее, - сказала и она шепотом, скороговоркой.
     И они почти побежали по аллее до конца сада, не говоря ни слова: Обломов, оглядываясь беспокойно во все стороны, а она, совсем склонив голову вниз и закрывшись вуалью.
     - Так завтра! - сказала она, когда они были у того магазина, где ждал ее человек.
     - Нет, лучше послезавтра... или нет, в пятницу или субботу, - отвечал он.
     - Отчего ж?
     - Да... видишь, Ольга... я все думаю, не подоспеет ли письмо?
     - Пожалуй. Но завтра та'к приди, к обеду, слышишь?
     - Да, да, хорошо, хорошо! - торопливо прибавил он, а она вошла в магазин.
     "Ах, боже мой, до чего дошло! Какой камень вдруг упал на меня! Что я теперь стану делать? Сонечка! Захар! франты..." VI
     Он не заметил, что Захар подал ему совсем холодный обед, не заметил, как после того очутился в постели и заснул крепким, как камень, сном.
     На другой день он содрогнулся при мысли ехать к Ольге: как можно! Он живо представил себе, как на него все станут смотреть значительно.
     Швейцар и без того встречает его как-то особенно ласково. Семен так и бросается сломя голову, когда он спросит стакан воды. Катя, няня провожают его дружелюбной улыбкой.
     "Жених, жених!" - написано у всех на лбу, а он еще не просил согласия тетки, у него ни гроша денег нет, и он не знает, когда будут, не знает даже, сколько он получит дохода с деревни в нынешнем году; дома в деревне нет - хорош жених!
     Он решил, что до получения положительных известий из деревни он будет видеться с Ольгой только в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда пришло завтра, он не подумал с утра начать готовиться ехать к Ольге.
     Он не брился, не одевался, лениво перелистывал французские газеты, взятые на той неделе у Ильинских, не смотрел беспрестанно на часы и не хмурился, что стрелка долго не подвигается вперед.
     Захар и Анисья, думали, что он, по обыкновению, не будет обедать дома, и не спрашивали его, что готовить.
     Он их разбранил, объявив, что он совсем не всякую среду обедал у Ильинских, что это "клевета", что обедал он у Ивана Герасимовича и что вперед, кроме разве воскресенья, и то не каждого, будет обедать дома.
     Анисья опрометью побежала на рынок за потрохами для любимого супа Обломова.
     Приходили хозяйские дети к нему: он проверил сложение и вычитание у Вани и нашел две ошибки. Маше налиновал тетрадь и написал большие азы, потом слушал, как трещат канарейки, и смотрел в полуотворенную дверь, как мелькали и двигались локти хозяйки.
     Часу во втором хозяйка из-за двери спросила, не хочет ли он закусить: у них пекли ватрушки. Подали ватрушки и рюмку смородиновой водки.
     Волнение Ильи Ильича немного успокоилось, и на него нашла только тупая задумчивость, в которой он пробыл почти до обеда.
     После обеда, лишь только было он, лежа на диване, начал кивать головой, одолеваемый дремотой, - дверь из хозяйской половины отворилась, и оттуда появилась Агафья Матвеевна с двумя пирамидами чулок в обеих руках.
     Она положила их на два стула, а Обломов вскочил н предложил ей самой третий, но она не села; это было не в ее привычках: она вечно на ногах, вечно в заботе и в движении.
     - Вот я разобрала сегодня ваши чулки, - сказала она, - пятьдесят пять пар, да почти все худые...
     - Какие же вы добрые! - говорил Обломов, подходя к ней и взяв ее шутливо слегка за локти.
     Она усмехнулась.
     - Что вы беспокоитесь? Мне, право, совестно.
     - Ничего, наше дело хозяйское: у вас некому разбирать, а мне в охоту, - продолжала она. - Вот тут двадцать пар совсем не годятся: их уж и штопать не стоит.
     - Не надо, бросьте все, пожалуйста! что вы занимаетесь этой дрянью. Можно новые купить...
     - Как бросить, зачем? Вот эти можно все надвязать. - И она начала живо отсчитывать чулки.
     - Да сядьте, пожалуйста; что вы стоите? - предлагал он ей.
     - Нет, покорнейше благодарю, некогда покладываться, - отвечала она, уклоняясь опять от стула. - Сегодня стирка у нас; надо все белье приготовить.
     - Вы чудо, а не хозяйка! - говорил он, останавливая глаза на ее горле и на груди.
     Она усмехнулась.
     - Так как же, - спросила она, - надвязать чулки-то? Я бумаги и ниток закажу. Нам старуха из деревни носит, а здесь не стоит покупать: все гниль.
     - Если вы так добры, сделайте одолжение, - говорил Обломов, - только мне, право совестно, что вы хлопочете.
     - Ничего; что нам делать-то? Вот это я сама надвяжу, эти бабушке дам; завтра золовка придет гостить: по вечерам нечего будет делать, и надвяжем.
     У меня Маша уж начинает вязать, только спицы все выдергивает: большие, не по рукам.
     - Ужель и Маша привыкает? - спросил Обломов.
     - Ей-богу, правда.
     - Не знаю, как и благодарить вас, - говорил Обломов, глядя на нее с таким же удовольствием, с каким утром смотрел на горячую ватрушку. - Очень, очень благодарен вам и в долгу не останусь, особенно у Маши: шелковых платьев накуплю ей, как куколку одену.
     - Что вы? Что за благодарность? Куда ей шелковые платья? Ей и ситцевых не напасешься; так вот на ней все и горит, особенно башмаки: не успеваем на рынке покупать.
     Она встала и взяла чулки.
     - Куда же вы торопитесь? - говорил он. - Посидите, я не занят.
     - В другое время когда-нибудь, в праздник; и вы к нам, милости просим, кофе кушать. А теперь стирка: я пойду, посмотрю, что Акулина, начала ли?..
     - Ну, бог с вами, не смею задерживать, - сказал Обломов, глядя ей в след в спину и на локти.
     - Еще я халат ваш достала из чулана, - продолжала она, - его можно починить и вымыть: материя такая славная! Он долго прослужит.
     - Напрасно! Я его не ношу больше, я отстал, он мне не нужен.
     - Ну, все равно, пусть вымоют: может быть, наденете когда-нибудь... к свадьбе! - досказала она, усмехаясь и захлопывая дверь.
     У него вдруг и сон отлетел, и уши навострились, и глаза он вытаращил.
     - И она знает - все! - сказал он, опускаясь на приготовленный ей стул. - О Захар, Захар!
     Опять полились на Захара "жалкие" слова, опять Анисья заговорила носом, что "она в первый раз от хозяйки слышит о свадьбе, что в разговорах с ней даже помину не было, да и свадьбы нет, и статочное ли дело? Это выдумал, должно быть, враг рода человеческого, хоть сейчас сквозь землю провалиться, и что хозяйка тоже готова снять образ со стены, что она про Ильинскую барышню и не слыхивала, и разумела какую-нибудь другую невесту..."
     И много говорила Анисья, так что Илья Ильич замахал рукой. Захар попробовал было на другой день попроситься в старый дом, в Гороховую, в гости сходить, так Обломов таких гостей задал ему, что он насилу ноги унес.
     - Там еще не знают, так надо распустить клевету. Дома сиди! - прибавил Обломов грозно.
     Прошла среда. В четверг Обломов получил опять по городской почте письмо от Ольги, с вопросом, что значит, что такое случилось, что его не было. Она писала, что проплакала целый вечер и почти не спала ночь.
     - Плачет, не спит этот ангел! - восклицал Обломов. - Господи! Зачем она любит меня? Зачем я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил любовь, как оспу, нам обоим. И что это за жизнь, все волнения да тревоги! Когда же будет мирное счастье, покой?
     Он с громкими вздохами ложился, вставал, даже выходил на улицу и все доискивался нормы жизни, такого существования, которое было бы и исполнено содержания и текло бы тихо, день за день, капля по капле, в немом созерцании природы и тихих, едва ползущих явлениях семейной, мирно-хлопотливой жизни. Ему не хотелось воображать ее широкой, шумно несущейся рекой, с кипучими волнами, как воображал ее Штольц.
     - Это болезнь, - говорил Обломов, - горячка, скаканье с порогами, с прорывами плотин, с наводнениями.
     Он написал Ольге, что в Летнем саду простудился немного, должен был напиться горячей травы и просидеть дня два дома, что теперь все прошло и он надеется видеть ее в воскресенье.
     Она написала ему ответ и похвалила, что он поберегся, советовала остаться дома и в воскресенье, если нужно будет, и прибавила, что она лучше проскучает с неделю, чтоб только он берегся.
     Ответ принес Никита, тот самый, который, по словам Анисьи, был главным виновником болтовни. Он принес от барышни новые книги, с поручением от Ольги прочитать и сказать, при свидании, стоит ли их читать ей самой.
     Она требовала ответа о здоровье. Обломов, написав ответ, сам отдал его Никите и прямо из передней выпроводил его на двор и провожал глазами до калитки, чтоб он не вздумал зайти на кухню и повторить там "клевету" и чтоб Захар не пошел провожать его на улицу.
     Он обрадовался предложению Ольги поберечься и не приходить в воскресенье и написал ей, что, действительно, для совершенного выздоровления нужно просидеть еще несколько дней дома.
     В воскресенье он был с визитом у хозяйки, пил кофе, ел горячий пирог и к обеду посылал Захара на ту сторону за мороженым и конфетами для детей.
     Захара насилу перевезли через реку назад; мосты уже сняли, и Нева собралась замерзнуть. Обломову нельзя было думать и в среду ехать к Ольге.
     Конечно, можно было бы броситься сейчас же на ту сторону, поселиться на несколько дней у Ивана Герасимовича и бывать, даже обедать каждый день у Ольги.
     Предлог был законный: Нева захватила на той стороне, не успел переправиться.
     У Обломова первым движением была эта мысль, и он быстро спустил ноги на пол, но, подумав немного, с заботливым лицом и со вздохом медленно опять улегся на своем месте.
     "Нет, пусть замолкнут толки, пусть посторонние лица, посещающие дом Ольги, забудут немного его и увидят уж опять каждый день там тогда, когда они объявлены будут женихом и невестой".
     - Скучно ждать, да нечего делать, - прибавил он со вздохом, принимаясь за присланные от Ольги книги.
     Он прочел страниц пятнадцать. Маша пришла звать его, не хочет ли пойти на Неву: все идут посмотреть, как становится река. Он пошел и воротился к чаю.
     Так проходили дни. Илья Ильич скучал, читал, ходил по улице, а дома заглядывал в дверь к хозяйке, чтоб от скуки перемолвить слова два. Он даже смолол ей однажды фунта три кофе с таким усердием, что у него лоб стал мокрый.
     Он хотел было дать ей книгу прочесть. Она, медленно шевеля губами, прочла про себя заглавие и возвратила книгу, сказав, что когда придут святки, так она возьмет ее у него и заставит Ваню прочесть вслух, тогда и бабушка послушает, а теперь некогда.
     Между тем на Неву настлали мостки, и однажды скаканье собаки на цепи и отчаянный лай возвестили вторичный приход Никиты с запиской, с вопросом о здоровье и с книгой.
     Обломов боялся, чтоб и ему не пришлось идти по мосткам на ту сторону, спрятался от Никиты, написав в ответ, что у него сделалась маленькая опухоль в горле, что он не решается еще выходить со двора и что "жестокая судьба лишает его счастья еще несколько дней видеть ненаглядную Ольгу".
     Он накрепко наказал Захару не сметь болтать с Никитой и опять глазами проводил последнего до калитки, а Анисье погрозил пальцем, когда она показала было нос из кухни и что-то хотела спросить Никиту. VII
     Прошла неделя. Обломов, встав утром, прежде всего с беспокойством спрашивал, наведены ли мосты.
     - Нет еще, - говорили ему, и он мирно проводил день, слушая постукиванье маятника, треск кофейной мельницы и пение канареек.
     Цыплята не пищали больше, они давно стали пожилыми курами и прятались по курятникам. Книг, присланных Ольгой, он не успел прочесть: как на сто пятой странице он положил книгу, обернув переплетом вверх, так она и лежит уже несколько дней.
     Зато он чаще занимается с детьми хозяйки. Ваня такой понятливый мальчик, в три раза запомнил главные города в Европе, и Илья Ильич обещал, как только поедет на ту сторону, подарить ему маленький глобус; а Машенька обрубила ему три платка - плохо, правда, но зато она так смешно трудится маленькими ручонками и все бегает показать ему каждый обрубленный вершок.
     С хозяйкой он беседовал беспрестанно, лишь только завидит ее локти в полуотворенную дверь. Он уже по движению локтей привык распознавать, что делает хозяйка: сеет, мелет или гладит.
     Даже пробовал заговорить с бабушкой, да она не сможет никак докончить разговора: остановится на полуслове, упрет кулаком в стену, согнется и давай кашлять, точно трудную работу какую-нибудь исправляет, потом охнет - тем весь разговор и кончится.
     Только братца одного не видит он совсем или видит, как мелькает большой пакет мимо окон, а самого его будто и не слыхать в доме. Даже когда Обломов нечаянно вошел в комнату, где они обедают, сжавшись в тесную кучу, братец наскоро вытер пальцами губы и скрылся в свою светлицу.
     Однажды, лишь только Обломов беззаботно проснулся утром и принялся за кофе, вдруг Захар донес, что мосты наведены. У Обломова стукнуло сердце.
     - А завтра воскресенье, - сказал он, - надо ехать к Ольге, целый день мужественно выносить значительные и любопытные взгляды посторонних, потом объявить ей, когда намерен говорить с теткой. А он еще все на той же точке невозможности двинуться вперед.
     Ему живо представилось, как он объявлен женихом, как на другой, на третий день приедут разные дамы и мужчины, как он вдруг станет предметом любопытства, как дадут официальный обед, будут пить его здоровье. Потом... потом, по праву и обязанности жениха, он привезет невесте подарок...
     - Подарок! - с ужасом сказал он себе и расхохотался горьким смехом.
     Подарок! А у него двести рублей в кармане! Если деньги и пришлют, так к рождеству, а может быть, и позже, когда продадут хлеб, а когда продадут, сколько его там и как велика сумма выручена будет - все это должно объяснить письмо, а письма нет. Как же быть-то? Прощай, двухнедельное спокойствие!
     Между этими заботами рисовалось ему прекрасное лицо Ольги, ее пушистые, говорящие брови и эти умные серо-голубые глаза, и вся головка, и коса ее, которую она спускала как-то низко на затылок, так что она продолжала и дополняла благородство всей ее фигуры, начиная с головы до плеч и стана.
     Но лишь только он затрепещет от любви, тотчас же, как камень, сваливается на него тяжелая мысль: как быть, что делать, как приступить к вопросу о свадьбе, где взять денег, чем потом жить?..
     "Подожду еще; авось письмо придет завтра или послезавтра". И он принимался рассчитывать, когда должно прийти в деревню его письмо, сколько времени может промедлить сосед и какой срок понадобится для присылки ответа.
     "В эти три, много четыре дня должно прийти; подожду ехать к Ольге", - решил он, тем более что она едва ли знает, что мосты наведены...
     - Катя, навели мосты? - проснувшись в то же утро, спросила Ольга у своей горничной.
     И этот вопрос повторялся каждый день. Обломов не подозревал этого.
     - Не знаю, барышня; нынче не видала ни кучера, ни дворника, а Никита не знает.
     - Ты никогда не знаешь, что мне нужно! - с неудовольствием сказала Ольга, лежа в постели и рассматривая цепочку на шее.
     - Я сейчас узнаю, барышня. Я не смела отойти, думала, что вы проснетесь, а то бы давно сбегала. - И Катя исчезла из комнаты.
     А Ольга отодвинула ящик столика и достала последнюю записку Обломова.
     "Болен, бедный, - заботливо думала она, - он там один, скучает... Ах, боже мой, скоро ли..."
     Она не окончила мысли, а раскрасневшаяся Катя влетела в комнату.
     - Наведены, наведены сегодня в ночь! - радостно сказала она и приняла быстро вскочившую с постели барышню на руки, накинула на нее блузу и пододвинула крошечные туфли. Ольга проворно отворила ящик, вынула что-то оттуда и опустила в руку Кате, а Катя поцеловала у ней руку. Все это - прыжок с постели, опущенная монета в руку Кати и поцелуй барышниной руки - случилось в одну и ту же минуту. "Ах, завтра воскресенье: как это кстати! Он придет!" - подумала Ольга и живо оделась, наскоро напилась чаю и поехала с теткой в магазин.
     - Поедемте, ma tante, завтра в Смольный, к обедне, - просила она.
     Тетка прищурилась немного, подумала, потом сказала:
     - Пожалуй; только какая даль, ma chere! Что это тебе вздумалось зимой!
     А Ольге вздумалось только потому, что Обломов указал ей эту церковь с реки, и ей захотелось помолиться в ней... о нем, чтоб он был здоров, чтоб любил ее, чтоб был счастлив ею, чтоб... эта нерешительность, неизвестность скорее кончилась... Бедная Ольга!
     Настало и воскресенье. Ольга как-то искусно умела весь обед устроить по вкусу Обломова.
     Она надела белое платье, скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась, как он любит; накануне велела настроить фортепьяно и утром попробовала спеть Casta diva. И голос так звучен, как не был с дачи. Потом стала ждать.
     Барон застал ее в этом ожидании и сказал, что она опять похорошела, как летом, но что немного похудела.
     - Отсутствие деревенского воздуха и маленький беспорядок в образе жизни заметно подействовали на вас, - сказал он. - Вам, милая Ольга Сергевна, нужен воздух полей и деревня.
     Он несколько раз поцеловал ей руку, так что крашеные усы оставили даже маленькое пятнышко на пальцах.
     - Да, деревня, - отвечала она задумчиво, но не ему, а так кому-то, на воздух.
     - А propos о деревне, - прибавил он. - В будущем месяце дело ваше кончится, и в апреле вы можете ехать в свое имение. Оно невелико, но местоположение - чудо! Вы будете довольны. Какой дом! Сад! Там есть один павильон, на горе: вы его полюбите. Вид на реку... вы не помните, вы пяти лет были, когда папа' выехал оттуда и увез вас.
     - Ах, как я буду рада! - сказала она и задумалась.
     "Теперь уж решено, - думала она, - мы поедем туда, но он узнает об этом не прежде, как..."
     - В будущем месяце, барон? - живо спросила она. - Это верно?
     - Как то, что вы прекрасны вообще, а сегодня в особенности, - сказал он и пошел к тетке.
     Ольга осталась на своем месте и замечталась о близком счастье, но она решилась не говорить Обломову об этой новости, о своих будущих планах.
     Она хотела доследить до конца, как в его ленивой душе любовь совершит переворот, как окончательно спадет с него гнет, как он не устоит перед близким счастьем, получит благоприятный ответ из деревни и, сияющий, прибежит, прилетит и положит его к ее ногам, как они оба, вперегонку, бросятся к тетке, и потом...
     Потом вдруг она скажет ему, что и у нее есть деревня, сад, павильон, вид на реку и дом, совсем готовый для житья, как надо прежде поехать туда, потом в Обломовку.
     "Нет, не хочу благоприятного ответа, - подумала она, - он загордится и не почувствует даже радости, что у меня есть свое имение, дом, сад... Нет, пусть он лучше придет расстроенный неприятным письмом, что в деревне беспорядок, что надо ему побывать самому. Он поскачет сломя голову в Обломовку, наскоро сделает все нужные распоряжения, многое забудет, не сумеет, все кое-как, и поскачет обратно, и вдруг узнает, что не надо было скакать - что есть дом, сад и павильон с видом, что есть где жить и без его Обломовки... Да, да, она ни за что не скажет ему, выдержит до конца; пусть он съездит туда, пусть пошевелится, оживет - все для нее, во имя будущего счастья! Или?, нет: зачем посылать его в деревню, расставаться? Нет, когда он в дорожном платье придет к ней бледный, печальный, прощаться на месяц, она вдруг скажет ему, что не надо ехать до лета: тогда вместе поедут..."
     Так мечтала она и побежала к барону и искусно предупредила его, чтоб он до времени об этой новости не говорил никому, решительно никому. Под этим никому она разумела одного Обломова.
     - Да, да, зачем? - подтвердил он. - Разве мсье Обломову только, если речь зайдет...
     Ольга выдержала себя и равнодушно сказала:
     - Нет, и ему не говорите.
     - Ваша воля, вы знаете, для меня закон... - прибавил барон любезно.
     Она была не без лукавства. Если ей очень хотелось взглянуть на Обломова при свидетелях, она прежде взглянет попеременно на троих других, потом уж на него.
     Сколько соображений - все для Обломова! Сколько раз загорались два пятна у ней на щеках! Сколько раз она тронет то тот, то другой клавиш, чтоб узнать, не слишком ли высоко настроено фортепиано, или переложит ноты с одного места на другое! И вдруг нет его! Что это значит?
     Три, четыре часа - все нет! В половине пятого красота ее, расцветание начали пропадать: она стала заметно увядать и села за стол побледневшая.
     А прочие ничего: никто и не замечает - все едят те блюда, которые готовились для него, разговаривают так весело, равнодушно.
     После обеда, вечером - его нет, нет. До десяти часов она волновалась надеждой, страхом; в десять часов ушла к себе.
     Сначала она обрушила мысленно на его голову всю желчь, накипевшую в сердце; не было едкого сарказма, горячего слова, какие только были в ее лексиконе, которыми бы она мысленно не казнила его.
     Потом вдруг как будто весь организм ее наполнился огнем, потом льдом.
     "Он болен; он один; он не может даже писать..." - сверкнуло у ней в голове.
     Это убеждение овладело ею вполне и не дало ей уснуть всю ночь. Она лихорадочно вздремнула два часа, бредила ночью, но потом, утром встала хотя бледная, но такая покойная, решительная.
     В понедельник утром хозяйка заглянула к Обломову в кабинет и сказала:
     - Вас какая-то девушка спрашивает.
     - Меня? Не может быть! - отвечал Обломов. Где она?
     - Вот здесь: она ошиблась, на наше крыльцо пришла. Впустить?
     Обломов не знал еще, на что решиться, как перед ним очутилась Катя. Хозяйка ушла.
     - Катя! - с изумлением сказал Обломов. - Как ты? - Что ты?
     - Барышня здесь, - шепотом отвечала она, - велели спросить...
     Обломов изменился в лице.
     - Ольга Сергеевна! - в ужасе шептал он. - Неправда. Катя, ты пошутила! Не мучь меня!
     - Ей-богу, правда: в наемной карете, в чайном магазине остановились, дожидаются, сюда хотят. Послали меня сказать, чтоб Захара выслали куда-нибудь. Они через полчаса будут.
     - Я лучше сам пойду. Как можно ей сюда? - сказал Обломов.
     - Не успеете: они, того и гляди, войдут; они думают, что вы нездоровы. Прощайте, я побегу: они одни, ждут меня...
     И ушла.
     Обломов с необычайной быстротой надел галстук, жилет, сапоги и кликнул Захара.
     - Захар, ты недавно просился у меня в гости на ту сторону, в Гороховую, что ли, так вот, ступай теперь! - с лихорадочным волнением говорил Обломов.
     - Не пойду, - решительно отвечал Захар.
     - Нет, ты ступай! - настойчиво говорил Обломов.
     - Что за гости в будни? Не пойду! - упрямо сказал Захар.
     - Поди же, повеселись, не упрямься когда барин делает милость, отпускает тебя... ступай к приятелям!
     - Ну их, приятелей-то!
     - Разве тебе не хочется повидаться с ними?
     - Мерзавцы все такие, что иной раз не глядел бы!
     - Подь же, поди! - настойчиво твердил Обломов, и кровь у него бросилась в голову.
     - Нет, сегодня целый день дома пробуду, а вот в воскресенье, пожалуй! - равнодушно отнекивался Захар.
     - Теперь же, сейчас! - в волнении торопил его Обломов. - Ты должен...
     - Да куда я пойду семь верст киселя есть? - отговаривался Захар.
     - Ну, поди погуляй часа два: видишь, рожа-то у тебя какая заспанная - проветрись!
     - Рожа как рожа: обыкновенно какая бывает у нашего брата! - сказал Захар, лениво глядя в окно.
     "Ах ты, боже мой, сейчас явится!" - думал Обломов, отирая пот на лбу.
     - Ну, пожалуйста, поди погуляй, тебя просят! На вот двугривенный: выпей пива с приятелем.
     - Я лучше на крыльце побуду: а то куда я в мороз пойду? У ворот, пожалуй, посижу, это могу...
     - Нет, дальше от ворот, - живо сказал Обломов, - в другую улицу ступай, вон туда, налево, к саду... на ту сторону.
     "Что за диковина? - думал Захар. - Гулять гонит; этого не бывало".
     - Я лучше в воскресенье, Илья Ильич...
     - Уйдешь ли ты? - сжав зубы, заговорил Обломов, напирая на Захара.
     Захар скрылся, а Обломов позвал Анисью.
     - Ступай на рынок, - сказал он ей, - и купи там к обеду...
     - К обеду все куплено; скоро будет готов... - заговорил было нос.
     - Молчать и слушать! - крикнул Обломов, так что Анисья оробела.
     - Купи... хоть спаржи... - договорил он, придумывая и не зная, за чем послать ее.
     - Какая теперь, батюшка, спаржа? Да и где здесь ее найдешь...
     - Марш! - закричал он, и она убежала. - Беги что есть мочи туда, - кричал он ей вслед, - и не оглядывайся, а оттуда как можно тише иди, раньше двух часов и носа не показывай.
     - Что это за диковина! - говорил Захар Анисье, столкнувшись с ней за воротами. - Гулять прогнал, двугривенный дал. Куда я пойду гулять?
     - Барское дело, - заметила сметливая Анисья, - ты подь к Артемью, графскому кучеру, напой его чаем: он все поит тебя, а я побегу на рынок.
     - Что это за диковина, Артемий? - сказал Захар и ему. - Барин гулять прогнал и на пиво дал...
     - Да не вздумал ли сам нализаться? - остроумно догадался Артемий. - Так и тебе дал, чтоб не завидно было. Пойдем!
     Он мигнул Захару и махнул головой в какую-то улицу.
     - Пойдем! - повторил Захар и тоже махнул головой в ту улицу.
     - Экая диковина: гулять прогнал! - с усмешкой сипел он про себя.
     Они ушли, а Анисья, добежав до первого перекрестка, присела за плетень, в канаве, и ждала, что будет.
     Обломов прислушивался и ждал: вот кто-то взялся за кольцо у калитки, и в то же мгновение раздался отчаянный лай и началось скаканье на цепи собаки.
     - Проклятая собака! - проскрежетал зубами Обломов, схватил фуражку и бросился к калитке, отворил ее и почти в объятиях донес Ольгу до крыльца.
     Она была одна. Катя ожидала ее в карете, неподалеку от ворот.
     - Ты здоров? Не лежишь? Что с тобой? - бегло опросила она, не снимая ни салопа; ни шляпки и оглядывая его с ног до головы, когда они вошли в кабинет.
     - Теперь мне лучше, горло прошло... почти совсем, - сказал он, дотрогиваясь до горла и кашлянув слегка.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis