Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов

Обломов [21/33]

  Скачать полное произведение

    - Пошел скорей!
    III
     В конце августа пошли дожди, и на дачах задымились трубы, где были печи, а где их не было, там жители ходили с подвязанными щеками, и наконец, мало-помалу, дачи опустели.
     Обломов не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый день, но он не знал, где и на ночь приклонить голову.
     Оставаться на даче одному, когда опустел парк и роща, когда закрылись ставни окон Ольги, казалось ему решительно невозможно.
     Он прошелся по ее пустым комнатам, обошел парк, сошел с горы, и сердце теснила ему грусть.
     Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону, где решился оставаться до приискания новой квартиры, а сам уехал в город, отобедал наскоро в трактире и вечер просидел у Ольги.
     Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и вечера в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть ее по три раза в день; здесь уж не прибежит к нему Катя и не пошлет он Захара с запиской за пять верст. И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла ленивее, как будто не хватило в ней содержания.
     Они иногда молчали по получасу. Ольга углубится в работу, считает про себя иглой клетки узора, а он углубится в хаос мыслей и живет впереди, гораздо дальше настоящего момента.
     Только иногда, вглядываясь пристально в нее, он вздрогнет страстно, или она взглянет на него мимоходом и улыбнется, уловив луч нежной покорности, безмолвного счастья в его глазах.
     Три дня сряду ездил он в город к Ольге и обедал у них, под предлогом, что у него там еще не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не располагается на новой квартире, как дома.
     Но на четвертый день ему уж казалось неловко прийти, и он, побродив около дома Ильинских, со вздохом поехал домой.
     На пятый день они не обедали дома.
     На шестой Ольга сказала ему, чтоб он пришел в такой-то магазин, что она будет там, а потом он может проводить ее до дома пешком, а экипаж будет ехать сзади.
     Все это было неловко; попадались ему и ей знакомые, кланялись, некоторые останавливались поговорить.
     - Ах ты, боже мой, какая мука! - говорил он весь в поту от страха и неловкого положения.
     Тетка тоже глядит на него своими томными большими глазами и задумчиво нюхает свой спирт, будто у нее от него болит голова. А ездить ему какая даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны да вечером назад - три часа!
     - Скажем тетке, - настаивал Обломов, - тогда я могу оставаться у вас с утра, и никто не будет говорить...
     - А ты в палате был? - спросила Ольга.
     Обломова так и подмывало сказать: "был и все сделал", да он знает, что Ольга взглянет на него так пристально, что прочтет сейчас ложь на лице. Он вздохнул в ответ.
     - Ах, если б ты знала, как это трудно! - говорил он.
     - А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? - спросила она потом, не поднимая глаз.
     - Его никогда утром дома нет, а вечером я все здесь, - сказал Обломов, обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
     Теперь Ольга вздохнула, но не сказала ничего.
     - Завтра непременно поговорю с хозяйским братом, - успокаивал ее Обломов, - завтра воскресенье, он в присутствие не пойдет.
     - Пока это все не устроится, - сказала задумчиво Ольга, - говорить ma tante нельзя и видеться надо реже...
     - Да, да... правда, - струсив, прибавил Обломов.
     - Ты обедай у нас в воскресенье, в наш день, а потом хоть в среду, один, - решила она. - А потом мы можем видеться в театре: ты будешь знать, когда мы едем, и тоже поезжай.
     - Да, это правда, - говорил он, обрадованный, что она попечение о порядке свиданий взяла на себя.
     - Если ж выдастся хороший день, - заключила она, - я поеду в Летний сад гулять, и ты можешь прийти туда; это напомнит нам парк... парк! - повторила она с чувством.
     Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами, потом села за фортепьяно и вся погрузилась в звуки.
     Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь - не поется!
     На другой день Обломов встал и надел свой дикий сюртучок, что носил на даче. С халатом он простился давно и велел его спрятать в шкаф.
     Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из двери Анисья, приглядывая, донесет ли Захар чашки до стола, и тотчас, без шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол, или стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала одна вещь, чтоб удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на жену и замахнется локтем ей в грудь.
     - Какой славный кофе! Кто это варит? - спросил Обломов.
     - Сама хозяйка, - сказал Захар, - шестой день все она. "Вы, говорит, много цикорию кладете да не довариваете. Дайте-ко я!"
     - Славный, - повторил Обломов, наливая другую чашку. - Поблагодари ее.
     - Вон она сама, - говорил Захар, указывая на полуотворенную дверь боковой комнаты. - Это у них буфет, что ли; она тут и работает, тут у них чай, сахар, кофе лежит и посуда.
     Обломову видна была только спина хозяйки, затылок и часть белой шеи да голые локти.
     - Что это она там локтями-то так живо ворочает? - спросил Обломов.
     - Кто ее знает! Кружева, что ли, гладит.
     Обломов следил, как ворочались локти, как спина нагибалась и выпрямлялась опять.
     Внизу, когда она нагибалась, видны были чистая юбка, чистые чулки и круглые, полные ноги.
     "Чиновница, а локти хоть бы графине какой-нибудь; еще с ямочками!" - подумал Обломов.
     В полдень Захар пришел спросить, не угодно ли попробовать их пирога: хозяйка велела предложить.
     - Сегодня воскресенье, у них пирог пекут!
     - Ну, уж, я думаю, хорош пирог! - небрежно сказал Обломов. - С луком да с морковью...
     - Пирог не хуже наших обломовских, - заметил Захар, - с цыплятами и с свежими грибами.
     - Ах, это хорошо должно быть: принеси! Кто ж у них печет? Это грязная баба-то?
     - Куда ей! - с презрением сказал Захар. - Кабы не хозяйка, так она и опары поставить не умеет. Хозяйка сама все на кухне. Пирог-то они с Анисьей вдвоем испекли.
     Чрез пять минут из боковой комнаты высунулась к Обломову голая рука, едва прикрытая виденною уже им шалью, с тарелкой, на которой дымился, испуская горячий пар, огромный кусок пирога.
     - Покорно благодарю, - ласково отозвался Обломов, принимая пирог, и, заглянув в дверь, уперся взглядом в высокую грудь и голые плечи. Дверь торопливо затворилась.
     - Водки не угодно ли? - спросил голос.
     - Я не пью; покорно благодарю, - еще ласковее сказал Обломов. - У вас какая?
     - Своя, домашняя: сами настаиваем на смородинном листу, - говорил голос.
     - Я никогда не пивал на смородинном листу, позвольте попробовать!
     Голая рука опять просунулась с тарелкой и рюмкой водки. Обломов выпил: ему очень понравилась.
     - Очень благодарен, - говорил он, стараясь заглянуть в дверь, но дверь захлопнулась.
     - Что вы не дадите на себя взглянуть, пожелать вам доброго утра? - упрекнул Обломов.
     Хозяйка усмехнулась за дверью.
     - Я еще в будничном платье, все на кухне была. Сейчас оденусь; братец скоро от обедни придут, - отвечала она.
     - Ах, a propos о братце, - заметил Обломов, - мне надо с ним поговорить. Попросите его зайти ко мне.
     - Хорошо, я скажу, как они придут.
     - А кто это у вас кашляет? Чей это такой сухой кашель? - спросил Обломов.
     - Это бабушка; уж она у нас восьмой год кашляет.
     И дверь захлопнулась.
     "Какая она... простая, - подумал Обломов, - а есть в ней что-то такое... И держит себя чисто!"
     До сих пор он с "братцем" хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко, с постели, как, рано утром, мелькал сквозь решетку забора человек, с большим бумажным пакетом под мышкой, и пропадал в переулке, и потом, в пять часов, мелькал опять, с тем же пакетом, мимо окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его в доме не было слышно.
     А между тем заметно было, что там жили люди, особенно по утрам: на кухне стучат ножи, слышно в окно, как полощет баба что-то в углу, как дворник рубит дрова или везет на двух колесах бочонок с водой; за стеной плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
     У Обломова было четыре комнаты, то есть вся парадная анфилада. Хозяйка с семейством помешалась в двух непарадных комнатах, а братец жил вверху, в так называемой светелке.
     Кабинет и спальня Обломова обращены были окнами на двор, гостиная к садику, а зала к большому огороду, с капустой и картофелем. В гостиной окна были драпированы ситцевыми полинявшими занавесками.
     По стенам жались простые, под орех, стулья; под зеркалом стоял ломберный стол; на окнах теснились горшки с еранью и бархатцами и висели четыре клетки с чижами и канарейками.
     Братец вошел на цыпочках и отвечал троекратным поклоном на приветствие Обломова. Вицмундир на нем был застегнут на все пуговицы, так что нельзя было узнать, есть ли на нем белье или нет; галстук завязан простым узлом и концы спрятаны вниз.
     Он был лет сорока, с простым хохлом на лбу и двумя небрежно на ветер пущенными такими же хохлами на висках, похожими на собачьи уши средней величины. Серые глаза не вдруг глядели на предмет, а сначала взглядывали украдкой, а во второй раз уж останавливались.
     Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то старался прятать или обе за спину, или одну за пазуху, а другую за спину. Подавая начальнику бумагу и объясняясь, он одну руку держал на спине, а средним пальцем другой руки, ногтем вниз, осторожно показывал какую-нибудь строку или слово и, показав, тотчас прятал руку назад, может быть оттого, что пальцы были толстоваты, красноваты и немного тряслись, и ему не без причины казалось не совсем приличным выставлять их часто напоказ.
     - Вы изволили, - начал он, бросив свой двойной взгляд на Обломова, - приказать мне прийти к себе.
     - Да, я хотел поговорить с вами насчет квартиры. Прошу садиться! - вежливо отвечал Обломов.
     Иван Матвеич, после двукратного приглашения, решился сесть, перегнувшись телом вперед и поджав руки в рукава.
     - По обстоятельствам я должен приискать себе другую квартиру, - сказал Обломов, - поэтому желал бы эту передать.
     - Теперь трудно передать, - кашлянув в пальцы и проворно спрятав их в рукав, отозвался Иван Матвеевич. - Если б в конце лета пожаловали, тогда много ходили смотреть...
     - Я был, да вас не было, - перебил Обломов.
     - Сестра сказывала, - прибавил чиновник. - Да вы не беспокойтесь насчет квартиры: здесь вам будет удобно. Может быть, птица вас беспокоит?
     - Какая птица?
     - Куры-с.
     Обломов хотя слышал постоянно с раннего утра под окнами тяжелое кудахтанье наседки и писк цыплят, но до того ли ему? Перед ним носился образ Ольги, и он едва замечал окружающее.
     - Нет, это ничего, - сказал он, - я думал, вы говорите о канарейках: они с утра начинают трещать.
     - Мы их вынесем, - отвечал Иван Матвеевич.
     - И это ничего, - заметил Обломов, - но мне, по обстоятельствам, нельзя оставаться.
     - Как угодно-с, - отвечал Иван Матвеевич. - А если не приищете жильца, как же насчет контракта? Сделаете удовлетворение?.. Вам убыток будет.
     - А сколько там следует? - спросил Обломов.
     - Да вот я принесу расчет.
     Он принес контракт и счеты.
     - Вот-с, за квартиру восемьсот рублей ассигнациями, сто рублей получено задатку, осталось семьсот рублей, - сказал он.
     - Да неужели вы с меня за целый год хотите взять, когда я у вас и двух недель не прожил? - перебил его Обломов.
     - Как же-с? - кротко и совестливо возразил Иван Матвеевич. - Сестра убыток понесет несправедливо. Она бедная вдова, живет только тем, что с дома получит; да разве на цыплятах и яйцах выручит кое-что на одежонку ребятишкам.
     - Помилуйте, я не могу, - заговорил Обломов, - посудите, я не прожил двух недель. Что же это, за что?
     - Вот-с, в контракте сказано, - говорил Иван Матвеевич, показывая средним пальцем две строки и спрятав палец в рукав, - извольте прочесть: "Буде же я, Обломов, пожелаю прежде времени съехать с квартиры, то обязан передать ее другому лицу на тех же условиях или, в противном случае, удовлетворить ее, Пшеницыну, сполна платою за весь год, по первое июня будущего года", - прочитал Обломов.
     - Как же это? - говорил он. - Это несправедливо.
     - По закону так-с, - заметил Иван Матвеевич. - Сами изволили подписать: вот подпись-с!
     Опять появился палец под подписью и опять спрятался.
     - Сколько же? - спросил Обломов.
     - Семьсот рублей, - начал щелкать тем же пальцем Иван Матвеевич, подгибая его всякий-раз проворно в кулак, - да за конюшню и сарай сто пятьдесят рублей.
     И он щелкнул еще.
     - Помилуйте, у меня лошадей нет, я не держу: зачем мне конюшня и сарай? - с живостью возразил Обломов.
     - В контракте есть-с, - заметил, показывая пальцем строку, Иван Матвеевич.
     - Михей Андреич сказывал, что у вас лошади будут.
     - Врет Михей Андреич! - с досадой сказал Обломов. - Дайте мне контракт!
     - Вот-с, копию - извольте получить, а контракт принадлежит сестре, - мягко отозвался Иван Матвеевич, взяв контракт в руку. - Сверх того, за огород и продовольствие из оного капустой, репой и прочими овощами, считая на одно лицо, - читал Иван Матвеевич, - примерно двести пятьдесят рублей...
     И он хотел щелкнуть на счетах.
     - Какой огород? Какая капуста? Я и знать не знаю, что вы! - почти грозно возражал Обломов.
     - Вот-с, в контракте: Михей Андреич сказали, что вы с тем нанимаете.
     - Что же это такое, что вы без меня моим столом распоряжаетесь? Я не хочу ни капусты, ни репы... - говорил Обломов вставая.
     Иван Матвеевич встал со стула.
     - Помилуйте, как можно без вас: вот подпись есть! - возразил он.
     И опять толстый палец трясся на подписи, и вся бумага тряслась в его руке.
     - Сколько всего считаете вы? - нетерпеливо спросил Обломов.
     - Еще за окраску потолка и дверей, за переделку окон в кухне, за новые пробои к дверям - сто пятьдесят четыре рубля двадцать восемь копеек ассигнациями.
     - Как, и это на мой счет? - с изумлением спросил Обломов. - Это всегда на счет хозяина делается. Кто же переезжает в неотделанную квартиру?..
     - Вот-с, в контракте сказано, что на ваш счет, - сказал Иван Матвеевич, издали показывая пальцем в бумаге, где это сказано. - Тысячу триста пятьдесят четыре рубля двадцать восемь копеек ассигнациями всего-с! - кротко заключил он, спрятав обе руки с контрактом назади.
     - Да где я возьму? У меня нет денег! - возразил Обломов, ходя по комнате. - Нужно мне очень вашей репы да капусты!
     - Как угодно-с! - тихо прибавил Иван Матвеевич. - Да не беспокойтесь: вам здесь будет удобно, - прибавил он. - А деньги... сестра подождет.
     - Нельзя мне, нельзя по обстоятельствам! Слышите?
     - Слушаю-с. Как угодно, - послушно отвечал Иван Матвеевич, отступив на шаг.
     - Хорошо, я подумаю и постараюсь передать квартиру! - сказал Обломов, кивнув чиновнику головой.
     - Трудно-с; а впрочем, как угодно! - заключил Иван Матвеевич и, троекратно поклонясь, вышел вон.
     Обломов вынул бумажник и счел деньги: всего триста пять рублей. Он обомлел.
     "Куда ж я дел деньги? - с изумлением, почти с ужасом спросил самого себя Обломов. - В начале лета из деревни прислали тысячу двести рублей, а теперь всего триста!"
     Он начал считать, припоминать все траты и мог припомнить только двести пятьдесят рублей.
     - Куда ж это вышли деньги? - говорил он.
     - Захар, Захар!
     - Чего изволите?
     - Куда это у нас все деньги вышли? Ведь денег-то нет у нас! - спросил он.
     Захар начал шарить в карманах, вынул полтинник, гривенник и положил на стол.
     - Вот, забыл отдать, от перевозки осталось, - сказал он.
     - Что ты мне мелочь-то суешь? Ты скажи, куда восемьсот рублей делись?
     - Почем я знаю? Разве я знаю, куда вы тратите? Что вы там извозчикам за коляски платите?
     - Да, вот на экипаж много вышло, - вспомнил Обломов, глядя на Захара. - Ты не помнишь ли, сколько мы на даче отдали извозчику?
     - Где помнить? - отозвался Захар. - Один раз вы велели мне тридцать рублей отдать, так я и помню.
     - Что бы тебе записывать? - упрекнул его Обломов. - Худо быть безграмотным!
     - Прожил век и без грамоты, слава богу, не хуже других! - возразил Захар, глядя в сторону.
     "Правду говорит Штольц, что надо завести школу в деревне!" - подумал Обломов.
     - Вон у Ильинских был грамотный-то, сказывали люди, - продолжал Захар, - да серебро из буфета и стащил.
     "Прошу покорнейше! - трусливо подумал Обломов. - В самом деле, эти грамотеи - все такой безнравственный народ: по трактирам, с гармоникой, да чаи...
     Нет, рано школы заводить!.."
     - Ну, куда еще вышли деньги? - спросил он.
     - Почем я знаю? Вон, Михею Андреичу дали на даче...
     - В самом деле, - обрадовался Обломов, вспомнив про эти деньги. - Так вот, извозчику тридцать да, кажется, двадцать пять рублей Тарантьеву... Еще куда?
     Он задумчиво и вопросительно глядел на Захара. Захар угрюмо, стороной, смотрел на него.
     - Не помнит ли Анисья? - спросил Обломов.
     - Где дуре помнить? Что баба знает? - с презрением сказал Захар.
     - Не припомню! - с тоской заключил Обломов. - Уж не воры ли были?
     - Кабы воры, так все бы взяли, - сказал Захар уходя.
     Обломов сел в кресло и задумался. "Где же я возьму денег? - до холодного пота думал он. - Когда пришлют из деревни и сколько?"
     Он взглянул на часы: два часа, пора ехать к Ольге. Сегодня положенный день обедать. Он мало-помалу развеселился, велел привести извозчика и поехал в Морскую. IV
     Он сказал Ольге, что переговорил с братом хозяйки, и скороговоркой прибавил от себя, что есть надежда на этой неделе передать квартиру.
     Ольга поехала с теткой с визитом до обеда, а он пошел глядеть квартиры поблизости. Заходил в два дома; в одном нашел квартиру в четыре комнаты за четыре тысячи ассигнациями, в другом за пять комнат просили шесть тысяч рублей.
     - Ужас! ужас! - твердил он, зажимая уши и убегая от изумленных дворников.
     Прибавив к этим суммам тысячу с лишком рублей, которые надо было заплатить Пшеницыной, он, от страха, не поспел вывести итога и только прибавил шагу и побежал к Ольге.
     Там было общество. Ольга была одушевлена, говорила, пела и произвела фурор.
     Только Обломов слушал рассеянно, а она говорила и пела для него, чтоб он не сидел повеся нос, опустя веки, чтоб все говорило и пело беспрестанно в нем самом.
     - Приезжай завтра в театр, у нас ложа, - сказала она.
     "Вечером, по грязи, этакую даль!" - подумал Обломов, но, взглянув ей в глаза, отвечал на ее улыбку улыбкой согласия.
     - Абонируйся в кресло, - прибавила она, - на той неделе приедут Маевские; ma tante пригласила их к нам в ложу.
     И она глядела ему в глаза, чтоб знать, как он обрадуется.
     "Господи! - подумал он в ужасе. - А у меня всего триста рублей денег".
     - Вот, попроси барона; он там со всеми знаком, завтра же пошлет за креслами.
     И она опять улыбнулась, и он улыбнулся глядя на нее, и с улыбкой просил барона; тот, тоже с улыбкой, взялся послать за билетом.
     - Теперь в кресле, а потом, когда ты кончишь дела, - прибавила Ольга, - ты уж займешь по праву место в нашей ложе.
     И окончательно улыбнулась, как улыбалась, когда была совершенно счастлива.
     Ух, каким счастьем вдруг пахнуло на него, когда Ольга немного приподняла завесу обольстительной дали, прикрытой, как цветами, улыбками!
     Обломов и про деньги забыл; только когда, на другой день утром, увидел мелькнувший мимо окон пакет братца, он вспомнил про доверенность и просил Ивана Матвеевича засвидетельствовать ее в палате. Тот прочитал доверенность, объявил, что в ней есть один неясный пункт, и взялся прояснить.
     Бумага была вновь переписана, наконец засвидетельствована и отослана на почту. Обломов с торжеством объявил об этом Ольге и успокоился надолго.
     Он радовался, что до получения ответа квартиры приискивать не понадобится и деньги понемногу заживаются.
     "Оно бы и тут можно жить, - думал он, - да далеко от всего, а в доме у них порядок строгий и хозяйство идет славно".
     В самом деле, хозяйство шло отлично. Хотя Обломов держал стол особо, но глаз хозяйки бодрствовал и над его кухней.
     Илья Ильич зашел однажды в кухню и застал Агафью Матвеевну с Анисьей чуть не в объятиях друг друга.
     Если есть симпатия душ, если родственные сердца чуют друг друга издалека, то никогда это не доказывалось так очевидно, как на симпатии Агафьи Матвеевны и Анисьи. С первого взгляда, слова и движения они поняли и оценили одна другую.
     По приемам Анисьи, по тому, как она, вооруженная кочергой и тряпкой, с засученными рукавами, в пять минут привела полгода нетопленую кухню в порядок, как смахнула щеткой разом пыль с полок, со стен и со стола; какие широкие размахи делала метлой по полу и по лавкам; как мгновенно выгребла из печки золу - Агафья Матвеевна оценила, что такое Анисья и какая бы она великая сподручница была ее хозяйственным распоряжениям. Она дала ей с той поры у себя место в сердце.
     И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, - она с удивлением и почтительною боязнью возвела на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее - не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только на то, чтоб подхватить на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа. Две женщины поняли друг друга и стали неразлучны.
     Когда Обломов не обедал дома, Анисья присутствовала на кухне хозяйки и, из любви к делу, бросалась из угла в угол, сажала, вынимала горшки, почти в одно и то же мгновение отпирала шкаф, доставала что надо и захлопывала прежде, нежели Акулина успеет понять, в чем дело.
     Зато наградой Анисье был обед, чашек шесть кофе утром и столько же вечером и откровенный, продолжительный разговор, иногда доверчивый шопот с самой хозяйкой.
     Когда Обломов обедал дома, хозяйка помогала Анисье, то есть указывала, словом или пальцем, пора ли или рано вынимать жаркое, надо ли к соусу прибавить немного красного вина или сметаны, или что рыбу надо варить не так, а вот как...
     И боже мой, какими знаниями поменялись они в хозяйственном деле, не по одной только кулинарной части, но и по части холста, ниток, шитья, мытья белья, платьев, чистки блонд, кружев, перчаток, выведения пятен из разных материй, также употребления разных домашних лекарственных составов, трав - всего, что внесли в известную сферу жизни наблюдательный ум и вековые опыты!
     Илья Ильич встанет утром часов в девять, иногда увидит сквозь решетку забора мелькнувший бумажный пакет под мышкой уходящего в должность братца, потом примется за кофе. Кофе все такой же славный, сливки густые, булки сдобные, рассыпчатые.
     Потом он примется за сигару и слушает внимательно, как тяжело кудахтает наседка, как пищат цыплята, как трещат канарейки и чижи. Он не велел убирать их. "Деревню напоминают, Обломовку", - сказал он.
     Потом сядет дочитывать начатые на даче книги, иногда приляжет небрежно с книгой на диван и читает.
     Тишина идеальная: пройдет разве солдат какой-нибудь по улице или кучка мужиков, с топорами за поясом. Редко-редко заберется в глушь разносчик и, остановясь перед решетчатым забором, с полчаса горланит: "Яблоки, арбузы астраханские" - так, что нехотя купишь что-нибудь.
     Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать, что грузди или рыжики продают: не велит ли он взять кадочку для себя, или зазовет он к себе Ваню, ее сына, спрашивает, что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
     Если дети не затворят дверь за собой, он видит голую шею и мелькающие, вечно движущиеся локти и спину хозяйки.
     Она все за работой, все что-нибудь гладит, толчет, трет и уже не церемонится, не накидывает шаль, когда заметит, что он видит ее сквозь полуотворенную дверь, только усмехнется и опять заботливо толчет, гладит и трет на большом столе.
     Он иногда с книгой подойдет к двери, заглянет к ней и поговорит с хозяйкой.
     - Вы все за работой! - сказал он ей однажды.
     Она усмехнулась и опять заботливо принялась вертеть ручку кофейной мельницы, и локоть ее так проворно описывал круги, что у Обломова рябило в глазах.
     - Ведь вы устанете, - продолжал он.
     - Нет, я привыкла, - отвечала она, треща мельницей.
     - А когда нет работы, что ж вы делаете?
     - Как нет работы? Работа всегда есть, - сказала она. - Утром обед готовить, после обеда шить, а к вечеру ужин.
     - Разве вы ужинаете?
     - Как же без ужина? ужинаем. Под праздник ко всенощной ходим.
     - Это хорошо, - похвалил Обломов. - В какую же церковь?
     - К рождеству: это наш приход.
     - А читаете что-нибудь?
     Она поглядела на него тупо и молчала.
     - Книги у вас есть? - спросил он.
     - У братца есть, да они не читают. Газеты из трактира берем, так иногда братец вслух читают... да вот у Ванечки много книг.
     - Ужель же вы никогда не отдыхаете?
     - Ей-богу, правда!
     - И в театре не бываете?
     - Братец на святках бывают.
     - А вы?
     - Когда мне? А ужин как? - спросила она, боком поглядев на него.
     - Кухарка может без вас...
     - Акулина-то! - с удивлением возразила она. - Как же можно? Что она сделает без меня? Ужин и к завтрему не поспеет. У меня все ключи.
     Молчание. Обломов любовался ее полными, круглыми локтями.
     - Как у вас хороши руки, - вдруг сказал Обломов, - можно хоть сейчас нарисовать.
     Она усмехнулась и немного застыдилась.
     - Неловко с рукавами, - оправдывалась она, нынче ведь вон какие пошли платья, рукава все выпачкаешь.
     И замолчала. Обломов тоже молчал.
     - Вот только домелю кофе, - шептала про себя хозяйка, - сахар буду колоть. Еще не забыть за корицей послать.
     - Вам бы замуж надо выйти, - сказал Обломов, - вы славная хозяйка.
     Она усмехнулась и стала пересыпать кофе в большую стеклянную банку.
     - Право, - прибавил Обломов.
     - Кто меня с детьми-то возьмет? - отвечала она и что-то начала считать в уме.
     - Два десятка... - задумчиво говорила она, - ужели она их все положит? - И, поставив в шкаф банку, побежала в кухню. А Обломов ушел к себе и стал читать книгу...
     - Какая еще свежая, здоровая женщина и какая хозяйка! Право бы, замуж ей... - говорил он сам себе и погружался в мысль... об Ольге.
     Обломов в хорошую погоду наденет фуражку и обойдет окрестность; там попадет в грязь, здесь войдет в неприятное сношение с собаками и вернется домой.
     А дома уж накрыт стол, и кушанье такое вкусное, подано чисто. Иногда сквозь двери просунется голая рука с тарелкой - просят попробовать хозяйского пирога.
     - Тихо, хорошо в этой стороне, только скучно! - говорил Обломов, уезжая в оперу.
     Однажды, воротясь поздно из театра, он с извозчиком стучал почти час в ворота; собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла - он еще не съезжал.
     Ему было очень скучно не видеть Ольги в неположенные дни, не слышать ее голоса, не читать в глазах все той же, неизменяющейся ласки, любви, счастья.
     Зато в положенные дни он жил, как летом, заслушивался ее пения или глядел ей в глаза; а при свидетелях довольно было ему одного ее взгляда, равнодушного для всех, но глубокого и знаменательного для него.
     По мере того, однакож, как дело подходило к зиме, свидания их становились реже наедине. К Ильинским стали ездить гости, и Обломову по целым дням не удавалось сказать с ней двух слов. Они менялись взглядами. Ее взгляды выражали иногда усталость и нетерпение.
     Она с нахмуренными бровями глядела на всех гостей. Обломов раза два даже соскучился и после обеда однажды взялся было за шляпу.
     - Куда? - вдруг с изумлением спросила Ольга, очутясь подле него и хватая за шляпу.
     - Позвольте домой...
     - Зачем? - спросила она. Одна бровь у ней лежала выше другой. - Что вы станете делать?
     - Я так... - говорил он, едва тараща глаза от сна.
     - Кто ж вам позволит? Уж не спать ли вы собираетесь? - спрашивала она, строго поглядев ему попеременно в один глаз, потом в другой.
     - Что вы! - живо возразил Обломов. - Спать днем! Мне просто скучно.
     И он отдал шляпу.
     - Сегодня в театр, - сказала она.
     - Не вместе в ложу, - прибавил он со вздохом.
     - Так что же? А это разве ничего, что мы видим друг друга, что ты зайдешь в антракте, при разъезде подойдешь, подашь руку до кареты?.. Извольте ехать! - повелительно прибавила она. - Что это за новости!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ]

/ Полные произведения / Гончаров И.А. / Обломов


Смотрите также по произведению "Обломов":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis