Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Золотой теленок

Золотой теленок [2/23]

  Скачать полное произведение

    детьми лейтенанта Шмидта, находился в хаотическом состоянии.
    Анархия раздирала корпорацию детей лейтенанта. Они не могли
    извлечь из своей профессии тех выгод, которые, несомненно,
    могли им принести минутное знакомство с администраторами,
    хозяйственниками и общественниками, людьми по большей части
    удивительно доверчивыми.
     По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые
    внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха
    Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой
    конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина.
     От Минска до Берингова пролива и от Нахичевани на Араксе
    до земли Франца-Иосифа входят а исполкомы, высаживаются на
    станционные платформы и озабоченно катят на извозчиках
    родственники великих людей. Они торопятся. Дел у них много.
     Одно время предложение родственников все же превысило
    спрос, и на этом своеобразном рынке наступила депрессия.
    Чувствовалась необходимость в реформах. Постепенно упорядочили
    свою деятельность внуки Карла Маркса, кропоткинцы, энгельсовцы
    и им подобные, за исключением буйной корпорации детей
    лейтенанта Шмидта, которую на манер польского сейма, вечно
    раздирала анархия. Дети подобрались какие-то грубые, жадные,
    строптивые и мешали друг другу собирать в житницы.
     Шура Балаганов, который считал себя первенцем лейтенанта,
    не на шутку обеспокоился создавшейся конъюнктурой. Все чаще и
    чаще ему приходилось сталкиваться с товарищами по корпорации,
    совершенно изгадившими плодоносные поля Украины и курортные
    высоты Кавказа, где он привык прибыльно работать.
     -- И вы убоялись возрастающих трудностей? - насмешливо
    спросил Остап.
     Но Балаганов не заметил иронии. Попивая лиловый квас, он
    продолжал свое повествование.
     Выход из этого напряженного положения был
    один-конференция. Над созывом ее Балаганов работал всю зиму. Он
    переписывался с конкурентами, ему лично знакомыми. Незнакомым.
    передавал приглашение через попадавшихся на пути внуков Маркса.
    И вот, наконец, ранней весной 1928 года почти все известные
    дети лейтенанта Шмидта собрались в московском трактире, у
    Сухаревой башни. Кворум был велик -- у лейтенанта Шмидта
    оказалось тридцать сыне вей в возрасте от восемнадцати до
    пятидесяти двух лет и четыре дочки, глупые, немолодые и
    некрасивые,
     В краткой вступительной речи Балаганов выразил надежду,
    что братья найдут общий язык и выработают, наконец, конвенцию,
    необходимость которой диктует сама жизнь.
     По проекту Балаганова весь Союз Республик следовало
    разбить на тридцать четыре эксплуатационных участка, по числу
    собравшихся. Каждый участок передается в долгосрочное
    пользование одного дитяти. Никто из членов корпорации не имеет
    права переходить границы и вторгаться на чужую территорию с
    целью заработка.
     Против новых принципов работы никто не возражал, если не
    считать Паниковского, который уже тогда заявил, что проживет и
    без конвенции. Зато при разделе страны разыгрались безобразные
    сцены. Высокие договаривающиеся стороны переругались в первую
    же минуту и уже не обращались друг к другу иначе как с
    добавлением бранных эпитетов. Весь спор произошел из-за дележа
    участков.
     Никто нe хотел брать университетских центров. Никому не
    нужны были видавшие виды Москва, Ленинград и Харьков.
     Очень плохой репутацией пользовались также далекие,
    погруженные в пески восточные области. Их обвиняли в
    незнакомстве с личностью лейтенанта Шмидта.
     -- Нашли дураков! -- Визгливо кричал Паниковский. -- Вы
    мне дайте Среднерусскую возвышенность, тогда я подпишу
    конвенцию.
     -- Как? Всю возвышенность? - заявил Балаганов. -- А не
    дать ли тебе еще Мелитополь впридачу? Или Бобруйск?
     При слове "Бобруйск" собрание болезненно застонало. Все
    соглашались ехать в Бобруйск хоть сейчас. Бобруйск считался
    прекрасным, высококультурным местом.
     -- Ну, не всю возвышенность, -- настаивал жадный
    Паниковский, -- хотя бы половину. Я, наконец, семейный человек,
    у меня две семьи. Но ему не дали и половины.
     После долгих криков решено было делить участки по жребию.
    Были нарезаны тридцать четыре бумажки, и на каждую из них
    нанесено географическое название. Плодородный Курск и
    сомнительный Херсон, малоразработанный Минусинск и почти
    безнадежный Ашхабад, Киев, Петрозаводск и Чита-все республики,
    вce области лежали в чьей-то заячьей шапке с наушниками и ждали
    хозяев.
     Веселые возгласы, глухие стоны и ругательства сопровождали
    жеребьевку.
     Злая звезда Паниковского оказала свое влияние на исход
    дела. Ему досталось Поволжье. Он присоединился к конвенции вне
    себя от злости.
     -- Я поеду, -- кричал он, -- но предупреждаю: если плохо
    ко мне отнесутся, я конвенцию нарушу, я перейду границу!
     Балаганов, которому достался золотой арбатовский участок,
    встревожился и тогда же заявил, что нарушения эксплуатационных
    норм не потерпит.
     Так или иначе, дело было упорядочено, после чего тридцать
    сыновей и четыре дочери лейтенанта Шмидта выехали в свои районы
    на работу.
     -- И вот вы, Бендер, сами видели, как этот гад нарушил
    конвенцию, -- закончил свое повествование Шура Балаганов. - Он
    давно ползал по моему участку, только я до сих пор не мог его
    поймать.
     Против ожидания рассказчика, дурной поступок Паниковского
    не вызвал со стороны Остапа осуждения. Бендер развалился на
    стуле, небрежно глядя перед собой.
     На высокой задней стене ресторанного сада были нарисованы
    деревья, густолиственные и ровные, как на картинке в
    хрестоматии. Настоящих деревьев в саду не было, но тень,
    падающая от стены, давала живительную прохладу и вполне
    удовлетворяла граждан. Граждане были, по-видимому, поголовно
    членами союза, потому что пили одно только пиво и даже ничем не
    закусывали.
     К воротам сада, непрерывно ахая и стреляя, подъехал
    зеленый автомобиль, на дверце которого была выведена белая
    дугообразная надпись: "Эх, прокачу! " Ниже помещались условия
    прогулок на веселой машине. В час-три рубля. За конец-по
    соглашению. Пассажиров в машине не было.
     Посетители сада тревожно зашептались. Минут пять шофер
    просительно смотрел через садовую решетку и, потеряв, видно,
    надежду заполучить пассажира, вызывающе крикнул:
     -- Такси свободен! Прошу садиться! Но никто из граждан не
    выразил желания сесть в машину "Эх, прокачу! " И даже самое
    приглашение шофера подействовало на них странным образом. Они
    понурились и старались не смотреть в сторону машины. Шофер
    покачал головой н медленно отъехал. Арбатовцы печально смотрели
    ему вслед. Через пять минут зеленый автомобиль бешено промчался
    мимо сада в обратном направлении. Шофер подпрыгивал на своем
    сиденье и что-то неразборчиво кричал. Машина была пуста
    по-прежнему. Остап проводил ее взглядом и сказал:
     -- Так вот. Балаганов, вы пижон. Не обижайтесь. Этим я
    хочу точно указать то место, которое вы занимаете под солнцем.
     -- Идите к черту! -- грубо сказал Балаганов.
     -- Вы все-таки обиделись? Значит, по-вашему, должность
    лейтенантского сына это не пижонство?
     -- Но ведь вы же сами сын лейтенанта Шмидта! -- вскричал
    Балаганов.
     -- Вы пижон, -- повторил Остап. -- И сын пижона. И дети
    ваши будут пижонами. Мальчик! То, что произошло сегодня утром,
    - это даже не эпизод, а так, чистая случайность, каприз
    художника. Джентльмен в поисках десятки. Ловить на такие
    мизерные шансы не в моем характере. И что это за профессия
    такая, прости господи! Сын лейтенанта Шмидта! Ну, год еще, ну,
    два. А дальше что? Дальше ваши рыжие кудри примелькаются, и вас
    просто начнут бить.
     -- Так что же делать? -- забеспокоился Балаганов. -- Как
    снискать хлеб насущный?
     -- Надо мыслить, -- сурово сказал Остап. - Меня, например,
    кормят идеи. Я не протягиваю лапу за кислым исполкомовским
    рублем. Моя наметка пошире. Вы, я вижу, бескорыстно любите
    деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?
     -- Пять тысяч, -- быстро ответил Балаганов.
     -- В месяц?
     -- В год.
     -- Тогда мне с вами не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И
    по возможности сразу, а не частями.
     -- Может, все-таки возьмете частями? - спросил мстительный
    Балаганов.
     Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно
    серьезно ответил:
     -- Я бы взял частями. Но мне нужно сразу. Балаганов хотел
    было пошутить по поводу и этой фразы, но, подняв глаза на
    Остапа, сразу осекся. Перед ним сидел атлет с точным, словно
    выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый
    шрам. Глаза сверкали грозным весельем.
     Балаганов почувствовал вдруг непреодолимое желание
    вытянуть руки по швам. Ему даже захотелось откашляться, как это
    бывает с людьми средней ответственности при разговоре с
    кем-либо из вышестоящих товарищей. И действительно,
    откашлявшись, он смущенно спросил:
     -- Зачем же вам так много денег... и сразу?
     -- Вообще-то мне нужно больше, -- сказал Остап, - пятьсот
    тысяч -- это мой минимум, пятьсот тысяч полновесных
    ориентировочных рублей, Я хочу уехать, товарищ Шура, уехать
    очень далеко, в Рио-де-Жанейро.
     -- У вас там родственники? - спросил Балаганов.
     -- А что, разве я похож на человека, у которого могут быть
    родственники?
     -- Нет, но мне...
     -- У меня нет родственников, товарищ Шура, -- я один на
    всем свете. Был у меня папа, турецкий подданный, да и тот давно
    скончался в страшных судорогах. Не в этом дело. Я с детства
    хочу в Рио-де-Жанейро. Вы, конечно, не знаете о существовании
    этого города.
     Балаганов скорбно покачал головой. Из мировых очагов
    культуры он, кроме Москвы, знал только Киев, Мелитополь и
    Жмеринку. И вообще он был убежден, что земля плоская.
     Остап бросил на стол лист, вырванный из книги.
     -- Это вырезка из "Малой советской энциклопедии". Вот тут
    что написано про Рио-де-Жанейро: "1360 тысяч жителей... "
    так... "значительное число мулатов... у обширной бухты
    Атлантического океана... " Вот, вот! "Главные улицы города по
    богатству магазинов и великолепию зданий не уступают первым
    городам мира". Представляете себе, Шура? Не уступают! Мулаты,
    бухта, экспорт кофе, так сказать, кофейный демпинг, чарльстон
    под названием "У моей девочки есть одна маленькая штучка" и...
    о чем говорить! Вы сами видите, что происходит. Полтора
    миллиона человек, и все поголовно в белых штанах. Я хочу отсюда
    уехать. У меня с советской властью возникли за последний год
    серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не
    хочу. Мне скучно строить социализм. Теперь вам ясно, для чего
    мне нужно столько денег?
     -- Где же вы возьмете пятьсот тысяч? -- тихо спросил
    Балаганов.
     -- Где угодно, -- ответил Остап. -- Покажите мне только
    богатого человека, и я отниму у него деньги.
     -- Как? Убийство? -- еще тише спросил Балаганов и бросил
    взгляд на соседние столики, где арбатовцы поднимали заздравные
    фужеры.
     -- Знаете, - сказал Остап, - вам не надо было подписывать
    так называемой сухаревской конвенции. Это умственное
    упражнение, как видно, сильно вас истощило. Вы глупеете прямо
    на глазах. Заметьте себе, Остап Бендер никогда никого не
    убивал. Его убивали-это было. Но сам он чист перед законом. Я,
    конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный
    кодекс. Это моя слабость.
     -- Как же вы думаете отнять деньги?
     -- Как я думаю отнять? Отъем или увод денег варьируется в
    зависимости от обстоятельств. У меня лично есть четыреста
    сравнительно честных способов отъема. Но не в способах дело.
    Дело в том, что сейчас нет богатых людей, И в этом ужас моего
    положения. Иной набросился бы, конечно, на какое-нибудь
    беззащитное госучреждение, но это не в моих правилах. Вам
    известно мое уважение к Уголовному кодексу. Нет расчета грабить
    коллектив. Дайте мне индивида побогаче. Но его нет, этого
    индивидуума.
     -- Да что вы! - воскликнул Балаганов. - Есть очень богатые
    люди.
     -- А вы их знаете? -- немедленно сказал Остап. - Можете вы
    назвать фамилию и точный адрес хотя бы одного советского
    миллионера? А ведь они есть, они должны быть. Раз в стране
    бродят какие-то денежные знаки, то должны же быть люди, у
    которых их много. Но как найти такого ловчилу?
     Остап даже вздохнул. Видимо, грезы о богатом индивидууме
    давно волновали его.
     -- Как приятно, - сказал он задумчиво, - работать с
    легальным миллионером в хорошо организованном буржуазном
    государстве со старинными капиталистическими традициями. Там
    миллионер -- популярная фигура. Адрес его известен. Он живет В
    особняке, гденибудь в Рио-де-Жанейро. Идешь прямо к нему на
    прием и уже в передней, после первых же приветствий, отнимаешь
    деньги. И все это, имейте в виду, по-хорошему, вежливо: "Алло,
    сэр, не волнуйтесь. Придется вас маленько побеспокоить.
    Ол-райт. Готово". И все. Культура! Что может быть проще?
    Джентльмен в обществе джентльменов делает свой маленький
    бизнес. Только не надо стрелять в люстру, это лишнее. А у
    нас... боже, боже!.. В. какой холодной стране мы живем! У нас
    все скрыто, все в подполье. Советского миллионера не может
    найти даже Наркомфин с его сверхмощным налоговым аппаратом. А
    миллионер, может быть, сидит сейчас в этом так называемом
    летнем саду за соседним столиком и пьет сорокакопеечное пиво
    "Тип-Топ". Вот что обидно!
     -- Значит, вы думаете, -- спросил Балаганов потоля, -- что
    если бы нашелся такой вот тайный миллионер, то?...
     -- Не продолжайте. Я знаю, что вы хотите сказать. Нет, не
    то, совсем не то. Я не буду душить его подушкой или бить
    вороненым наганом по голове. И вообще ничего дурацкого не
    будет. Ах, если бы только найти индивида! Уж я так устрою, что
    он свои деньги мне сам принесет, на блюдечке с голубой каемкой.
     -- Это очень хорошо. -- Балаганов доверчиво усмехнулся. --
    Пятьсот тысяч на блюдечке с голубой каемкой.
     Он поднялся и стал кружиться вокруг столика. Он жалобно
    причмокивал языком, останавливался, раскрывал даже рот, как бы
    желая что-то произнести, но, ничего не сказав, садился и снова
    вставал. Остап равнодушно следил за эволюциями Балаганова.
     -- Сам принесет? -- спросил вдруг Балаганов скрипучим
    голосом. -- На блюдечке? А если не принесет? А где это
    Рио-де-Жанейро? Далеко? Не может того быть, чтобы все ходили в
    белых штанах. Вы это бросьте, Бендер. На пятьсот тысяч можно и
    у нас хорошо прожить.
     -- Бесспорно, бесспорно, - весело сказал Остап, - прожить
    можно. Но вы не трещите крыльями без повода. У вас же пятисот
    тысяч нет.
     На безмятежном, невспаханном лбу Балаганова обозначилась
    глубокая морщина. Он неуверенно посмотрел на Остапа и
    промолвил:
     -- Я знаю такого миллионера. С лица Бендера мигом сошло
    все оживление. Лицо его сразу же затвердело и снова приняло
    медальные очертания.
     -- Идите, идите, - сказал он, - я подаю только по
    субботам, нечего тут заливать.
     -- Честное слово, мосье Бендер...
     -- Слушайте, Шура, если уж вы окончательно перешли на
    французский язык, то называйте меня не мосье, а ситуайен, что
    значит-гражданин. Кстати, адрес вашего миллионера?
     -- Он живет в Черноморске.
     -- Ну, конечно, так и знал. Черноморск! Там даже в
    довоенное время человек с десятью тысячами назывался
    миллионером. А теперь... могу себе представить! Нет, это
    чепуха!
     -- Да нет же, дайте мне сказать. Это настоящий миллионер.
    Понимаете, Бендер, случилось мне недавно сидеть в тамошнем
    допре...
     Через десять минут молочные братья покинули летний
    кооперативный сад с подачей пива. Великий комбинатор чувствовал
    себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма
    серьезную операцию. Все готово. В электрических кастрюльках
    парятся салфеточки и бинты, сестра милосердия в белой тоге
    неслышно передвигается по кафельному полу, блестят медицинский
    фаянс и никель, больной лежит на стеклянном столе, томно
    закатив глаза к потолку, в специально нагретом воздухе носится
    запах немецкой жевательной резинки. Хирург с растопыренными
    руками подходит к операционному столу, принимает от ассистента
    стерилизованный финский нож и сухо говорит больному: "Ну-с,
    снимайте бурнус".
     -- У меня всегда так, -- сказал Бендер, блестя глазами, --
    миллионное дело приходится начинать при ощутительной нехватке
    денежных знаков. Весь мой капитал, основной, оборотный и
    запасный, исчисляется пятью рублями.. -- Как, вы сказали,
    фамилия подпольного миллионера?
     -- Корейко, -- ответил Балаганов.
     -- Да, да, Корейко. Прекрасная фамилия. И вы утверждаете,
    что никто не знает о его миллионах.
     -- Никто, кроме меня и Пружанского. Но Пружанский, ведь я
    вам говорил, будет сидеть в тюрьме еще года три. Если б вы
    только видели, как он убивался и плакал, когда я выходил на
    волю. Он, видимо, чувствовал, что мне не надо было рассказывать
    про Корейко.
     -- То, что он открыл свою тайну вам, это чепуха. Не из-за
    этого он убивался и плакал. Он, вероятно, предчувствовал, что
    вы расскажете всю эту историю мне. А это действительно бедному
    Пружанскому прямой убыток. К тому времени, когда Пружанский
    выйдет из тюрьмы, Корейко будет находить утешение только в
    пошлой пословице: "Бедность не порок".
     Остап скинул свою летнюю фуражку и, помахав ею в воздухе,
    спросил:
     -- Есть у меня седые волосы?
     Балаганов подобрал живот, раздвинул носки на ширину
    ружейного приклада и голосом правофлангового ответил:
     -- Никак нет!
     -- Значит, будут. Нам предстоят великие бои. Вы тоже
    поседеете, Балаганов. Балаганов вдруг глуповато хихикнул:
     -- Как вы говорите? Сам принесет деньги на блюдечке с
    голубой каемкой?
     -- Мне на блюдечке, -- сказал Остап, -- а вам на
    тарелочке.
     -- А как же Рио-де-Жанейро? Я тоже хочу в белых штанах.
     -- Рио-де-Жанейро -- это хрустальная мечта моего детства,
    -- строго ответил великий комбинатор, -- не касайтесь ее своими
    лапами. Ближе к делу. Выслать линейных в мое распоряжение.
    Частям прибыть в город Черноморск в наикратчайший срок. Форма
    одежды караульная. Ну, трубите марш! Командовать парадом буду
    я!
    ГЛАВА III. БЕНЗИН ВАШ-ИДЕИ НАШИ
     За год до того как Паниковский нарушил конвенцию,
    проникнув в чужой эксплуатационный участок, в городе Арбатове
    появился первый автомобиль. Основоположником автомобильного
    дела был шофер по фамилии Козлевич.
     К рулевому колесу его привело решение начать новую жизнь.
    Старая жизнь Адама Козлевича была греховна. Он беспрестанно
    нарушал Уголовный кодекс РСФСР, а именно статью 162-ю,
    трактующую вопросы тайного похищения чужого имущества (кража).
     Статья эта имеет много пунктов, но грешному Адаму был чужд
    пункт "а" (кража, совершенная без применения каких-либо
    технических средств). Это было для него слишком примитивно.
    Пункт "д", карающий лишением свободы на срок до пяти лет, ему
    тоже не подходил. Он не любил долго сидеть в тюрьме. И так как
    с детства его влекло к технике, то он всею душою отдался пункту
    "в" (тайное похищение чужого имущества, совершенное с
    применением технических средств или неоднократно, или по
    предварительному сговору с другими лицами, на вокзалах,
    пристанях, пароходах, вагонах и в гостиницах).
     Но Козлевичу не везло. Его ловили и тогда, когда он
    применял излюбленные им технические средства, и тогда, когда он
    обходился без них. Его ловили на вокзалах, пристанях, на
    пароходах и в гостиницах. В вагонах его тоже ловили. Его ловили
    даже тогда, когда он в полном отчаянии начинал хватать чужую
    собственность по предварительному сговору с другими лицами.
     Просидев в общей сложности года три, Адам Козлевич пришел
    к той мысли, что гораздо удобнее заниматься открытым
    накоплением своей собственности, чем тайным похищением чужой.
    Эта мысль внесла успокоение в его мятежную душу. Он стал
    примерным заключенным, писал разоблачительные стихи в тюремной
    газете "Солнце всходит и заходит" и усердно работал в
    механической мастерской исправдома. Пенитенциарная система
    оказала на него благотворное влияние. Козлевич, Адам
    Казимирович, сорока шести лет, происходящий из крестьян б.
    Ченстоховского уезда, холостой, неоднократно судившийся, вышел
    из тюрьмы честным человеком.
     После двух лет работы в одном из московских гаражей он
    купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на
    рынке можно было объяснить только ликвидацией автомобильного
    музея. Редкий экспонат был продан Козлевичу за сто девяносто
    рублей. Автомобиль почему-то продавался вместе с искусственной
    пальмой в зеленой кадке. Пришлось купить и пальму. Пальма была
    еще туда-сюда, но с машиной пришлось долго возиться: выискивать
    на базарах недостающие части, латать сиденья, заново ставить
    электрохозяйство. Ремонт был увенчан окраской машины в
    ящеричный зеленый цвет. Порода машины была неизвестна, но Адам
    Казимирович утверждал, что это "лорен-дитрих". В виде
    доказательства он приколотил к радиатору автомобиля медную
    бляшку с лорен-дитриховской фабричной маркой. Оставалось
    приступить к частному прокату, о котором Козлевич давно мечтал.
     В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые
    вывезти свое детище в свет, на автомобильную биржу, произошло
    печальное для всех частных шоферов событие. В Москву прибыли
    сто двадцать маленьких черных, похожих на браунинги
    таксомоторов "рено". Козлевич даже и не пытался с ними
    конкурировать. Пальму он сдал на хранение в извозчичью чайную
    "Версаль" и выехал на работу в провинцию.
     Арбатов, лишенный автомобильного транспорта, понравился
    шоферу, и он решил остаться в нем навсегда.
     Адаму Казимировичу представилось, как трудолюбиво, весело
    и, главное, честно он будет работать на ниве автопроката.
    Представлялось ему, как ранним арктическим утром дежурит он у
    вокзала в ожидании московского поезда. Завернувшись в рыжую
    коровью доху и подняв на лоб авиаторские консервы, он
    дружелюбно угощает носильщиков папиросами. Где-то сзади жмутся
    обмерзшие извозчики. Они плачут от холода и трясут толстыми
    синими юбками. Но вот слышится тревожный звон станционного
    колокола. Это-повестка. Пришел поезд. Пассажиры выходят на
    вокзальную площадь и с довольными гримасами останавливаются
    перед машиной. Они не ждали, что в арбатовское захолустье уже
    проникла идея автопроката. Трубя в рожок, Козлевич мчит
    пассажиров в Дом крестьянина.
     Работа есть на весь день, все рады воспользоваться
    услугами механического экипажа. Козлевич и его верный
    "лорен-дитрих"-непременные участники всех городских свадеб,
    экскурсий и торжеств. Но больше всего работы-летом. По
    воскресеньям на машине Козлевича выезжают за город целые семьи.
    Раздается бессмысленный смех детей, ветер дергает шарфы и
    ленты, женщины весело лопочут, отцы семействе уважением смотрят
    на кожаную спину шофера и расспрашивают его о том, как обстоит
    автомобильное дело в Североамериканских соединенных штатах
    (верно ли, в частности, то, что Форд ежедневно покупает себе
    новый автомобиль? ).
     Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в
    Арбатове. Но действительность в кратчайший срок развалила
    построенный воображением Адама Казимировича воздушный замок со
    всеми его башенками, подъемными мостами, флюгерами и
    штандартом.
     Сначала подвел железнодорожный график. Скорые и курьерские
    поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая
    жезлы и сбрасывая спешную почту. Смешанные поезда приходили
    только дважды в неделю. Они привозили народ все больше мелкий:
    ходоков и башмачников с котомками, колодками и прошениями. Как
    правило, смешанные пассажиры машиной не пользовались. Экскурсий
    и торжеств не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. В
    Арбатове под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков,
    которые в таких случаях вплетали в лошадиные гривы бумажные
    розы и хризантемы, что очень нравилось посаженым отцам.
     Однако загородных прогулок было множество. По они были
    совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни
    детей, ни трепещущих шарфов, ни веселого лепета.
     В первый же вечер, озаренный неяркими керосиновыми
    фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день бесплодно
    простоял на Спасо-Кооперативной площади, подошли четверо
    мужчин. Долго и молчаливо они вглядывались в автомобиль. Потом
    один из них, горбун, неуверенно спросил:
     -- Всем можно кататься?
     -- Всем, - ответил Козлевич, удивляясь робости арбатовских
    граждан. -- Пять рублей в час.
     Мужчины зашептались. До шофера донеслись странные вздохи и
    слова: "Прокатимся, товарищи, после заседания? А удобно ли? По
    рублю двадцати пяти на человека не дорого. Чего ж неудобного?..
    "
     И впервые поместительная машина приняла в свое
    коленкоровое лоно арбатовцев. Несколько минут пассажиры
    молчали, подавленные быстротой передвижения, горячим запахом
    бензина и свистками ветра. Потом, томимые неясным
    предчувствием, они тихонько затянули: "Быстры, как волны, дни
    нашей жизни". Козлевич взял третью скорость. Промелькнули
    мрачные очертания законсервированной продуктовой палатки, и
    машина выскочила в поле, на лунный тракт.
     "Что день, то короче к могиле наш путь", -- томно выводили
    пассажиры. Им стало жалко самих себя, стало обидно, что они
    никогда не были студентами. Припев они исполнили громкими
    голосами:
     "По рюмочке, по маленькой, тирлим-бом-бом,
    тирлим-бом-бом".
     -- Стой! - закричал вдруг горбун. - Давай назад! Душа
    горит.
     В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то
    широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой,
    а потом без музыки танцевали польку-кокетку.
     Истомленный ночным приключением, Козлевич весь день
    продремал у руля на своей стоянке. А к вечеру явилась вчерашняя
    компания, уже навеселе, снова уселась в машину и всю ночь
    носилась вокруг города. На третий день повторилось то же самое.
    Ночные пиры веселой компании, под предводительством горбуна,
    продолжались две недели кряду. Радости автомобилизации оказали
    на клиентов Адама Казимировича странное влияние: лица у них
    опухли и белели в темноте, как подушки. Горбун с куском
    колбасы, свисавшим изо рта, походил на вурдалака.
     Они стали суетливыми и в разгаре веселья иногда плакали.
    Один раз бедовый горбун подвез на извозчике к автомобилю мешок
    рису. На рассвете рис повезли в деревню, обменяли там на
    самогон-первач и в этот день в город уже не возвращались. Пили
    с мужиками на брудершафт, сидя на скирдах. А ночью зажгли
    костры и плакали особенно жалобно.
     В последовавшее затем серенькое утро железнодорожный
    кооператив "Линеец", в котором горбун был заведующим, а его
    веселые товарищи-членами правления и лавочной комиссии,
    закрылся для переучета товаров. Каково же было горькое
    удивление ревизоров, когда они не обнаружили в магазине ни
    муки, ни перца, ни мыла хозяйственного, ни корыт крестьянских,
    ни текстиля, ни рису. Полки, прилавки, ящики и кадушки -- все
    было оголено. Только посреди магазина на полу стояли
    вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги сорок
    девятый номер, на желтой картонной подошве, и смутно мерцала в
    стеклянной будке автоматическая касса "Националь",
    никелированный дамский бюст которой был усеян разноцветными
    кнопками. А к Козлевичу на квартиру прислали повестку от
    народного следователя: шофер вызывался свидетелем по делу
    кооператива "Линеец".
     Горбун и его друзья больше не являлись, и зеленая машина
    три дня простояла без дела. Новые пассажиры, подобно первым,
    являлись под покровом темноты. Они тоже начинали с невинной
    прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва
    только машина делала первые полкилометра. По-видимому,
    арбатовцы не представляли себе, как это можно пользоваться
    автомобилем в трезвом виде, и считали автотелегу Козлевича
    гнездом разврата, где обязательно нужно вести себя разухабисто,
    издавать непотребные крики и вообще прожигать жизнь. Только тут
    Козлевич понял, почему мужчины, проходившие днем мимо его
    стоянки, подмигивали друг другу и нехорошо улыбались.
     Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович.
    По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ,
    слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем,
    одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал
    свидетельские показания. Арбатовцы прожигали свои жизни
    почему-то на деньги, принадлежавшие государству, обществу и
    кооперации. И Козлевич против своей воли снова погрузился в
    пучину Уголовного кодекса, в мир главы третьей, назидательно
    говорящей о должностных преступлениях.
     Начались судебные процессы. И в каждом из них главным
    свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Его правдивые
    рассказы сбивали подсудимых с ног, и они, задыхаясь в слезах и
    соплях, признавались во всем. Он погубил множество учреждений.
    Последней его жертвой пало филиальное отделение областной
    киноорганизации, снимавшее в Арбатове исторический фильм
    "Стенька Разин и княжна". Весь филиал упрятали на шесть лет, а
    фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей
    вещественных доказательств, где уже находились охотничьи
    ботфорты из кооператива "Линеец".


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ]

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Золотой теленок


Смотрите также по произведению "Золотой теленок":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis