Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Золотой теленок

Золотой теленок [13/23]

  Скачать полное произведение

    своими пальмами.
     -- Он нам нужен до зарезу! Вы куда его девали?
     -- Пока в гостиницу. Пусть отдохнет с дороги.
     -- Какой там может быть отдых! -- вскричал Полыхаев. --
    Столько денег за него плачено, валюты! Завтра же, ровно в
    десять, он должен быть здесь.
     Без пяти минут десять Генрих Мария Заузе, сверкая
    кофейными брюками и улыбаясь при мысли о широком поле
    деятельности, вошел в полыхаевский кабинет. Начальника еще не
    было. Не было его также через час и через два. Генрих начал
    томиться. Развлекал его только Скумбриевич, который время от
    времени появлялся и с невинной улыбкой спрашивал:
     -- Что, разве геноссе Полыхаев еще не приходил? Странно.
     Еще через два часа Скумбриевич остановил в коридоре
    завтракавшего Бомзе и начал с ним шептаться:
     -- Прямо не знаю, что делать. Полыхаев назначил немцу на
    десять часов утра, а сам уехал в Москву хлопотать насчет
    помещения. Раньше недели не вернется. Выручите, Адольф
    Николаевич! У меня общественная нагрузка, профучебу вот никак
    перестроить не можем. Посидите с немцем, займите его
    как-нибудь. Ведь за него деньги плачены, валюта.
     Бомзе в последний раз понюхал свою ежедневную котлетку,
    проглотил ее и, отряхнув крошки, пошел знакомиться с гостем.
     В течение недели инженер Заузе, руководимый любезным
    Адольфом Николаевичем, успел осмотреть три музея, побывать на
    балете "Спящая красавица" и просидеть часов десять на
    торжественном заседании, устроенном в его честь. После
    заседания состоялась неофициальная часть, во время которой
    избранные геркулесовцы очень веселились, потрясали
    лафитничками, севастопольскими стопками и, обращаясь к Заузе,
    кричали: "Пей до дна! "
     "Дорогая Тили, - писал инженер своей невесте в Аахен, --
    вот уже десять дней я живу в Черноморске, но к работе в
    концерне "Геркулес" еще не приступил. Боюсь, что эти дни у меня
    вычтут из договорных сумм".
     Однако пятнадцатого числа артельщик-плательщик вручил
    Заузе полумесячное жалованье.
     -- Не кажется ли вам, -- сказал Генрих своему новому другу
    Бомзе, -- что мне заплатили деньги зря? Я не выполняю никакой
    работы.
     -- Оставьте, коллега, эти мрачные мысли! - вскричал Адольф
    Николаевич. - Впрочем, если хотите, можно поставить вам
    специальный стол в моем кабинете.
     После этого Заузе писал письмо невесте, сидя за
    специальным собственным столом:
     "Милая крошка. Я живу странной и необыкновенной жизнью. Я
    ровно ничего не делаю, но получаю деньги пунктуально, в
    договорные сроки. Все это меня удивляет. Расскажи об этом
    нашему другу, доктору Бернгарду Гернгроссу. Это покажется ему
    интересным".
     Приехавший из Москвы Полыхаев, узнав, что у Заузе уже есть
    стол, обрадовался.
     -- Ну, вот и прекрасно! - сказал он. - Пусть Скумбриевич
    введет немца в курс дела.
     Но Скумбриевич, со всем своим пылом отдавшийся организации
    мощного кружка гармонистов-баянистов, сбросил немца Адольфу
    Николаевичу. Бомзе это не понравилось. Немец мешал ему
    закусывать и вообще лез не в свои дела, и Бомзе сдал его в
    эксплуатационный отдел. Но так как этот отдел в то время
    перестраивал свою работу, что заключалось в бесконечном
    перетаскивании столов с места на место, то Генриха Марию
    сплавили в финсчетный зал. Здесь Арников, Дрейфус, Сахарков,
    Корейко и Борисохлебский, не владевшие немецким языком, решили,
    что Заузе-иностранный турист из Аргентины, и по целым дням
    объясняли ему геркулесовскую систему бухгалтерии. При этом они
    пользовались азбукой для глухонемых.
     Через месяц очень взволнованный Заузе поймал Скумбриевича
    в буфете и принялся кричать:
     -- Я не желаю получать деньги даром! Дайте мне работу!
    Если так будет продолжаться, я буду жаловаться вашему патрону!
     Конец речи иностранного специалиста не понравился
    Скумбриевичу. Он вызвал к себе Бомзе.
     -- Что с немцем? - спросил он. - Чего он бесится?
     -- Знаете что, -- сказал Бомзе, -- по-моему, он просто
    склочник. Ей-богу. Сидит человек за столом, ни черта не делает,
    получает тьму денег и еще жалуется.
     -- Вот действительно склочная натура, - заметил
    Скумбриевич, - даром что немец. - К нему надо применить
    репрессии. Я как-нибудь скажу Полыхаеву. Тот его живо в бутылку
    загонит.
     Однако Генрих Мария решил пробиться к Полыхаеву сам. Но
    ввиду того, что начальник "Геркулеса" был видным представителем
    работников, которые "минуту тому назад вышли" или "только что
    здесь были", попытка эта привела только к сидению на деревянном
    диване и взрыву, жертвами которого стали невинные дети
    лейтенанта Шмидта.
     -- Бюрократизмус! -- кричал немец, в ажитации переходя на
    трудный русский язык.
     Остап молча взял европейского гостя за руку, подвел его к
    висевшему на стене ящику для жалоб и сказал, как глухому:
     -- Сюда! Понимаете? В ящик. Шрайбен, шриб, гешрибен.
    Писать. Понимаете? Я пишу, ты пишешь, он пишет, она, оно пишет.
    Понимаете? Мы, вы, они, оне пишут жалобы и кладут в сей ящик.
    Класть} Глагол класть. Мы, вы, они, оне кладут жалобы... И
    никто их не вынимает. Вынимать! Я не вынимаю, ты не
    вынимаешь...
     Но тут великий комбинатор увидел в конце коридора широкие
    бедра Скумбриевича и, не докончив урока грамматики, побежал за
    неуловимым общественником.
     -- Держись, Германия! -- поощрительно крикнул немцу
    Балаганов, устремляясь за командором.
     Но, к величайшей досаде Остапа, Скумбриевич снова исчез,
    словно бы вдруг дематериализовался.
     -- Это уже мистика, - сказал Бендер, вертя головой, -
    только что был человек-и нет его.
     Молочные братья в отчаянии принялись открывать все двери
    подряд. Но уже из третьей комнаты Балаганов выскочил, как из
    проруби. Лицо его невралгически скосилось на сторону.
     -- Ва-ва, - сказал уполномоченный по копытам, прислоняясь
    к стене, -- ва-ва-ва.
     -- Что с вами, дитя мое? -- спросил Бендер. - Вас
    кто-нибудь обидел?
     -- Там, -- пробормотал Балаганов, протягивая дрожащую
    руку.
     Остап открыл дверь и увидел черный гроб. Гроб покоился
    посреди комнаты на канцелярском столе с тумбами. Остап снял
    свою капитанскую фуражку и на носках подошел к гробу. Балаганов
    с боязнью следил за его действиями. Через минуту Остап поманил
    Балаганова и показал ему большую белую надпись, выведенную на
    гробовых откосах.
     -- Видите, Шура, что здесь написано? -- сказал он. --
    "Смерть бюрократизму! " Теперь вы успокоились?
     Это был прекрасный агитационный гроб, который по большим
    праздникам геркулесовцы вытаскивали на улицу и с песнями носили
    по всему городу. Обычно гроб поддерживали плечами Скумбриевич,
    Бомзе, Берлага и сам Полыхаев, который был человеком
    демократической складки и не стыдился показываться рядом с
    подчиненными на различных шествиях и политкарнавалах.
    Скумбриевич очень уважал этот гроб и придавал ему большое
    значение. Иногда, навесив на себя фартук, Егор собственноручно
    перекрашивал гроб заново и освежал антибюрократические лозунги,
    в то время как в его кабинете хрипели и закатывались телефоны и
    разнообразнейшие головы, просунувшись в дверную щель, грустно
    поводили очами.
     Егор так и не нашелся. Швейцар в фуражке с зигзагом
    сообщил Бендеру, что товарищ Скумбриевич минуту тому назад
    здесь был и только что ушел, уехал купаться на Комендантский
    пляж, что давало ему, как он говаривал, зарядку бодрости.
     Прихватив на всякий случай Берлагу и растолкав дремавшего
    за рулем Козлевича, антилоповцы отправились за город.
     Надо ли удивляться тому, что распаленный всем происшедшим
    Остап не стал медлить и полез за Скумбриевичем в воду,
    нисколько не смущаясь тем, что важный разговор о нечистых
    акционерных делах придется вести в Черном море.
     Балаганов в точности исполнил приказание командора. Он
    раздел покорного Берлагу, подвел к воде и, придерживая его
    обеими руками за талию, принялся терпеливо ждать. В море, как
    видно, происходило тяжелое объяснение. Остап кричал, как
    морской царь. Слов нельзя было разобрать. Видно было только,
    что Скумбриевич попытался взять курс на берег, но Остап отрезал
    ему дорогу и погнал в открытое море. Затем голоса усилились, и
    стали слышны отдельные слова: "Интенсивник! ", "А кто брал?
    Папа римский брал?.. ", "При чем тут я?.. " Берлага давно уже
    переступал босыми пятами, оттискивая на мокром песке индейские
    следы. Наконец, с моря донесся крик:
     -- Можно пускать!
     Балаганов спустил в море бухгалтера, который с
    необыкновенной быстротой поплыл по-собачьи, колотя воду руками
    и ногами. При виде Берлаги Егор Скумбриевич в страхе окунулся с
    головой.
     Между тем уполномоченный по копытам растянулся на песочке
    и закурил папиросу. Ждать ему пришлось минут двадцать. Первым
    вернулся Берлага. Он присел на корточки, вынул из кармана брюк
    носовой платок и, вытирая лицо, сказал:
     -- Сознался наш Скумбриевич. Очной ставки не выдержал.
     -- Выдал, гадюка? - добродушно спросил Шура. И, отняв от
    губ окурок большим и указательным пальцами, щелкнул языком. При
    этом из его рта вылетел плевок, быстрый и длинный, как торпеда.
     Прыгая на одной ноге и нацеливаясь другой ногой в штанину,
    Берлага туманно пояснил:
     -- Я это сделал не в интересах истины, а в интересах
    правды.
     Вторым прибыл великий комбинатор. Он с размаху лег на
    живот и, прижавшись щекой к нагретому песку, долго и
    многозначительно смотрел на вылезавшего из воды синего
    Скумбриевича. Потом он принял из рук Балаганова папку и,
    смачивая карандаш языком, принялся заносить в дело добытые
    тяжелым трудом новые сведения.
     Удивительное превращение произошло с Егором Скумбриевичем.
    Еще полчаса назад волна приняла на себя активнейшего
    общественника, такого человека, о котором даже председатель
    месткома товарищ Нидерландюк говорил: "Кто-кто, а Скумбриевич
    не подкачает". А ведь подкачал Скумбриевич. И как подкачал!
    Мелкая летняя волна доставила на берег уже не дивное женское
    тело с головой бреющегося англичанина, а какой-то бесформенный
    бурдюк, наполненный горчицей и хреном.
     В то время, покуда великий комбинатор пиратствовал на
    море, Генрих Мария Заузе, подстерегший все-таки Полыхаева и
    имевший с ним весьма крупный разговор, вышел из "Геркулеса" в
    полном недоумении. Странно улыбаясь, он отправился на почтамт и
    там, стоя за конторкой, покрытой стеклянной доской, написал
    письмо невесте в город Аахен:
     "Дорогая девочка. Спешу сообщить тебе радостную весть.
    Наконец-то мой патрон Полыхаев отправляет меня на производство.
    Но вот что меня поражает, дорогая Тили, - в концерне "Геркулес"
    это называется загнать в бутылку (sagnat w butilku! ). Мой
    новый друг Бомзе сообщил, что на производство меня посылают в
    виде наказания. Можешь ли ты себе это представить? И сможет ли
    это когда-нибудь понять наш добрый доктор математики Бернгард
    Гернгросс? "
    ГЛАВА XIX. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ШТЕМПЕЛЬ
     К двенадцати часам следующего дня по "Геркулесу" пополз
    слух о том, что начальник заперся с какимто посетителем в своем
    пальмовом зале и вот уже тря часа не отзывается ни на стук
    Серны Михайловны, ни на вызовы по внутреннему телефону,
    Геркулесовцы терялись в догадках. Они привыкли к тому, что
    Полыхаева весь день водят под ручку в коридорах, усаживают на
    подоконники или затаскивают под лестницу, где и решаются все
    дела. Возникло даже предположение, что начальник отбился от
    категории работников, которые "только что вышли", и примкнул к
    влиятельной группе "затворников", которые обычно проникают в
    свои кабинеты рано утром, запираются там, выключают телефон и,
    отгородившись таким образом от всего мира, сочиняют
    разнообразнейшие доклады.
     А между тем работа шла, бумаги требовали подписей, ответов
    и резолюций. Серна Михайловна недовольно подходила к
    полыхаевской двери и прислушивалась. При этом в ее больших ушах
    раскачивались легкие жемчужные шарики.
     -- Факт, не имеющий прецедента, -- глубокомысленно сказала
    секретарша.
     -- Но кто же, кто это у него сидит? - спрашивал Бомзе, от
    которого несло смешанным запахом одеколона и котлет. - Может,
    кто-нибудь из инспекции?
     -- Да нет, говорю вам, обыкновенный посетитель.
     -- И Полыхаев сидит с ним уже три часа?
     -- Факт, не имеющий прецедента, -- повторила Серна
    Михайловна.
     -- Где же выход из этого исхода? -- взволновался Бомзе. -
    Мне срочно нужна резолюция Полыхаева. У меня подробный доклад о
    неприспособленности бывшего помещения "Жесть и бекон" к
    условиям работы "Геркулеса". Я не могу без резолюции.
     Серну Михайловну со всех сторон осадили сотрудники. Все
    они держали в руках большие и малые бумаги. Прождав еще час, в
    продолжение которого гул за дверью не затихал, Серна Михайловна
    уселась за свой стол и кротко сказала:
     -- Хорошо, товарищи. Подходите с вашими бумагами.
     Она извлекла из шкафа длинную деревянную стоечку, на
    которой покачивалось тридцать шесть штемпелей с толстенькими
    лаковыми головками, и, проворно вынимая из гнезд нужные печати,
    принялась оттискивать их на бумагах, не терпящих
    отлагательства.
     Начальник "Геркулеса" давно уже не подписывал бумаг
    собственноручно. В случае надобности он вынимал из жилетного
    кармана печатку и, любовно дохнув на нее, оттискивал против
    титула сиреневое факсимиле. Этот трудовой процесс очень ему
    нравился и даже натолкнул на мысль, что некоторые наиболее
    употребительные резолюции не худо бы тоже перевести на резину.
     Так появились на свет первые каучуковые изречения:
     "Не возражаю. Полыхаев". "Согласен. Полыхаев". "Прекрасная
    мысль. Полыхаев". "Провести в жизнь. Полыхаев".
     Проверив новое приспособление на практике, начальник
    "Геркулеса" пришел к выводу, что оно значительно упрощает его
    труд и нуждается в дальнейшем поощрении и развитии. Вскоре была
    пущена в работу новая партия резины. На этот раз резолюции были
    многословнее:
     "Объявить выговор в приказе. Полыхаев". "Поставить на вид.
    Полыхаев".
     "Бросить на периферию. Полыхаев". "Уволить без выходного
    пособия. Полыхаев".
     Борьба, которую начальник "Геркулеса" вел с коммунотделом
    из-за помещения, вдохновила его на новые стандартные тексты:
     "Я коммунотделу не подчинен. Полыхаев". "Что они там, с
    ума посходили? Полыхаев". "Не мешайте работать. Полыхаев". "Я
    вам не ночной сторож. Полыхаев". "Гостиница принадлежит нам-и
    точка. Полыхаев". "Знаю я ваши штучки. Полыхаев". "И кроватей
    не дам и умывальников. Полыхаев".
     Эта серия была заказана в трех комплектах. Борьба
    предвиделась длительная, и проницательный начальник не без
    оснований опасался, что с одним комплектом он не обернется.
     Затем был заказан набор резолюций для внутригеркулесовских
    нужд.
     "Спросите у Серны Михайловны. Полыхаев". "Не морочьте мне
    голову. Полыхаев". "Тише едешь -- дальше будешь. Полыхаев". "А
    ну вас всех! Полыхаев".
     Творческая мысль начальника не ограничилась, конечно,
    исключительно административной стороной дела. Как человек
    широких взглядов, он не мог обойти вопросов текущей политики. И
    он заказал прекрасный универсальный штамп, над текстом которого
    трудился несколько дней. Это была дивная резиновая мысль,
    которую Полыхаев мог приспособить к любому случаю жизни. Помимо
    того, что она давала возможность немедленно откликаться на
    события, она также освобождала его от необходимости каждый раз
    мучительно думать. Штамп был построен так удобно, что
    достаточно было лишь заполнить оставленный в нем промежуток,
    чтобы получилась злободневная резолюция:
     В ответ на................
     мы, геркулесовцы, как один человек, ответим:
     а) повышением качества служебной переписки,
     б) увеличением производительности труда,
     в) усилением борьбы с бюрократизмом, волокитой, кумовством
    и подхалимством,
     г) уничтожением прогулов и именин,
     д) уменьшением накладных расходов на календари и портреты,
     е) общим ростом профсоюзной активности,
     ж) отказом от празднования рождества, пасхи, троицы,
    благовещения, крещения, курбан-байрама, йом-кипура, рамазана,
    пурима и других религиозных праздников,
     з) беспощадной борьбой с головотяпством, хулиганством,
    пьянством, обезличкой, бесхребетностью и переверзевщиной,
     и) поголовным вступлением в ряды общества "Долой рутину с
    оперных подмостков",
     к) поголовным переходом на сою,
     л) поголовным переводом делопроизводства на латинский
    алфавит, а также всем, что понадобится впредь.
     Пунктирный промежуток Полыхаев заполнял лично, по мере
    надобности, сообразуясь с требованиями текущего момента.
     Постепенно Полыхаев разохотился и стал все чаще и чаще
    пускать в ход свою универсальную резолюцию. Дошло до того, что
    он отвечал ею на выпады, происки, вылазки и бесчинства
    собственных сотрудников.
     Например: "В ответ на наглое бесчинство бухгалтера
    Кукушкинда, потребовавшего уплаты ему сверхурочных, ответим...
    " Или: "В ответ на мерзкие происки и подлые выпады сотрудника
    Борисохлебского, попросившего внеочередной отпуск, ответим...
    "-- и так далее.
     И на все это надо было немедленно ответить повышением,
    увеличением, усилением, уничтожением, уменьшением, общим
    ростом, отказом от, беспощадной борьбой, поголовным
    вступлением, поголовным переходом, поголовным переводом, а
    также всем, что понадобится впредь.
     И только отчитав таким образом Кукушкинда и
    Борисохлебского, начальник пускал в дело коротенькую резинку:
    "Поставить на вид. Полыхаев", или: "Бросить на периферию.
    Полыхаев".
     При первом знакомстве с резиновой резолюцией отдельные
    геркулесовцы опечалились. Их пугало обилие пунктов. В
    особенности смущал пункт о латинском алфавите и о поголовном
    вступлении в общество "Долой рутину с оперных подмостков! "
    Однако все обернулось мирно. Скумбриевич, правда, размахнулся и
    организовал, кроме названного общества, еще и кружок "Долой
    Хованщину! ", но этим все дело и ограничилось.
     И покуда за полыхаевской дверью слышался вентиляторный
    рокот голосов, Серна Михайловна бойко работала. Стоечка со
    штемпелями, расположившимися по росту-от самого маленького: "Не
    возражаю. Полыхаев", до самого большого -- универсального,
    напоминала мудреный цирковой инструмент, на котором белый клоун
    с солнцем ниже спины играет палочками серенаду Брага.
    Секретарша выбирала приблизительно подходящий по содержанию
    штемпель и клеймила им бумаги. Больше всего она налегала на
    осторожную резинку: "Тише едешь-дальше будешь", памятуя, что
    это была любимейшая резолюция начальника.
     Работа шла без задержки. Резина отлично заменила человека.
    Резиновый Полыхаев нисколько не уступал Полыхаеву живому.
     Уже опустел "Геркулес" и босоногие уборщицы ходили по
    коридору с грязными ведрами, уже ушла последняя машинистка,
    задержавшаяся на час, чтобы перепечатать лично для себя строки
    Есенина: "Влача стихов злаченые рогожи, мне хочется вам нежное
    сказать", уже Серна Михайловна, которой надоело ждать,
    поднялась и, перед тем как выйти на улицу, стала массировать
    веки холодными пальцами, -- когда дверь полыхаевского кабинета
    задрожала, отворилась и оттуда лениво вышел Остап Бендер. Он
    сонно посмотрел на Серну Михайловну и пошел прочь, размахивая
    желтой папкой с ботиночными тесемками. Вслед за ним из-под
    живительной тени пальм и сикомор вынырнул Полыхаев. Серна
    взглянула на своего высокого друга и без звука опустилась на
    квадратный матрасик, смягчавший жесткость ее стула. Как хорошо,
    что сотрудники уже разошлись и в эту минуту не могли видеть
    своего начальника! В усах у него, как птичка в ветвях, сидела
    алмазная слеза. Полыхаев удивительно быстро моргал глазами и
    так энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь
    по способу, принятому среди дикарей Океании, Он побежал за
    Остапом, позорно улыбаясь и выгибая стан.
     -- Что же будет? -- бормотал он, забегая то с одной, то с
    другой стороны. -- Ведь я не погибну? Ну, скажите же, золотой
    мой, серебряный, я не погибну? Я могу быть спокоен?
     Ему хотелось добавить, что у него жена, дети. Серна, дети
    от Серны и еще от одной женщины, которая живет в
    Ростове-на-Дону, но в горле его что-то само по себе пикнуло, и
    он промолчал.
     Плачевно подвывая, он сопровождал Остапа до самого
    вестибюля. В опустевшем здании они встретили только двух
    человек. В конце коридора стоял Егор Скумбриевич. При виде
    великого комбинатора он схватился за челюсть и отступил в нишу.
    Внизу, на лестнииге, из-за мраморной девушки с электрическим
    факелом выглядывал бухгалтер Берлага. Он раболепно поклонился
    Остапу и даже молвил: "Здравствуйте", но Остап не ответил на
    приветствие вице-короля.
     У самого выхода Полыхаев схватил Остапа за рукав и
    пролепетал:
     -- Я ничего не утаил. Честное слово! Я могу быть спокоен?
    Правда?
     -- Полное спокойствие может дать человеку только страховой
    полис, -- ответил Остап, не замедляя хода. - Так вам скажет
    любой агент по страхованию жизни. Лично мне вы больше не нужны.
    Вот государство, оно, вероятно, скоро вами заинтересуется.
    ГЛАВА XX. КОМАНДОР ТАНЦУЕТ ТАНГО
     В маленьком буфете искусственных минеральных вод, на
    вывеске которого были намалеваны синие сифоны, сидели за белым
    столиком Балаганов и Паниковский. Уполномоченный по копытам
    жевал трубочку, следя за тем, чтобы крем не выдавился с
    противоположного конца. Этот харч богов он запивал сельтерской
    водой с зеленым сиропом "Свежее сено". Курьер пил целебный
    кефир. Перед ним стояли уже шесть пустых бутылочек. Из седьмой
    Паниковский озабоченно вытряхивал в стакан густую жидкость.
    Сегодня в конторе новая письмоводительница платила жалованье по
    ведомости, подписанной Бендером, и друзья наслаждались
    прохладой, шедшей от итальянских каменных плит буфета, от
    несгораемого шкафа-ледника, где хранилась мокрая брынза, от
    потемневших цилиндрических баллонов с шипучей водой и от
    мраморного прилавка. Кусок льда выскользнул из шкафа и лежал на
    полу, истекая водой. На него приятно было взглянуть после
    утомительного вида улицы с короткими тенями, с прибитыми жарою
    прохожими и очумевшими от жажды псами.
     -- Хороший город Черноморск! - сказал Паниковский,
    облизываясь. -- Кефир хорошо помогает от сердца.
     Это сообщение почему-то рассмешило Балаганова. Он
    неосторожно прижал трубочку, из нее выдавилась толстая колбаска
    крема, которую уполномоченный еле успел подхватить налету.
     -- Знаете, Шура, -- продолжал Паниковский, -- я как-то
    перестал доверять Бендеру. Он что-то не то делает.
     -- Ну, ну! -- угрожающе сказал Балаганов. -- Тебя не
    спрашивали.
     -- Нет, серьезно. Я очень уважаю Остапа Ибрагимовича: это
    такой человек!.. Даже Фунт, -- вы знаете, как я уважаю Фунта,
    -- сказал про Бендера, что этоголова. Но я вам скажу, Шура:
    Фунт-осел! Ей-богу, это такой дурак. Просто жалкая, ничтожная
    личность! А против Бендера я ничего не возражаю. Но мне коечто
    не нравится. Вам, Шура, я все скажу как родному.
     Со времени последней беседы с субинспектором Уголовного
    розыска к Балаганову никто не обращался как к родному. Поэтому
    он с удовлетворением выслушал слова курьера и легкомысленно
    разрешил ему продолжать.
     -- Вы знаете, Шура, - зашептал Паниковский, - я очень
    уважаю Бендера, но я вам должен сказать: Бендер-осел! Ей-богу,
    жалкая, ничтожная личность!
     -- Но, но! -- предостерегающе сказал Балаганов.
     -- При чем тут-но-но? Вы только подумайте, на что он
    тратит наши деньги? Вы только вспомните! Зачем нам эта дурацкая
    контора? Сколько расходов! Одному Фунту мы платим сто двадцать.
    А конторщица. Теперь еще каких-то двух прислали, я видел - они
    сегодня жалованье по ведомости получали. Бронеподростки! Зачем
    это все? Он говорит-для легальности. Плевал я на легальность,
    если она стоит таких денег. А оленьи рога за шестьдесят пять
    рублей! А чернильница! А все эти дыросшиватели!
     Паниковский расстегнул пиджак, и полтинничная манишка,
    пристегнутая к шее нарушителя конвенции, взвилась вверх,
    свернувшись, как пергаментный свиток. Но Паниковский так
    разгорячился, что не обратил на это внимания.
     -- Да, Шура. Мы с вами получаем мизерный оклад, а он
    купается в роскоши. И зачем, спрашиваю я, он ездил на Кавказ?
    Он говорит -- в командировку. Не верю! Паниковский не обязан
    всему верить! И я бегал для него на пристань за билетом.
    Заметьте себе, за билетом первого класса. Этот невский франт не
    может ездить во втором! Вот куда уходят наши десять тысяч! Он
    разговаривает по междугородному телефону, рассылает по всему
    свету телеграммы-молнии. Вы знаете, сколько стоит молния! Сорок
    копеек слово, А я принужден отказывать себе в кефире, который
    нужен мне для здоровья. Я старый, больной человек. Скажу вам
    прямо: Бендер-это не голова.
     -- Вы все-таки не очень-то, -- заметил Балаганов,
    колеблясь. - Ведь Бендер сделал из вас человека. Вспомните, как
    в Арбатове вы бежали с гусем. А теперь вы служите, получаете
    ставку, вы член общества.
     -- Я не хочу быть членом общества! -- заявил вдруг
    Паниковский и, понизив голос, добавил: -- Ваш Бендер-идиот.
    Затеял эти дурацкие розыски, когда деньги можно сегодня же
    взять голыми руками.
     Тут уполномоченный по копытам, не помышляя больше о
    любимом начальнике, пододвинулся к Паниковскому. И тот,
    беспрерывно отгибая вниз непослушную манишку, поведал
    Балаганову о серьезнейшем опыте, который он проделал на свой
    страх и риск,
     В тот день когда великий комбинатор и Балаганов гонялись
    за Скумбриевичем, Паниковский самовольно бросил контору на
    старого Фунта, тайно проник в комнату Корейко и, пользуясь
    отсутствием хозяина, произвел в ней внимательный осмотр.
    Конечно, никаких денег он в комнате не нашел, но он обнаружил
    нечто получше -- гири, очень большие черные гири, пуда по
    полтора каждая.
     -- Вам, Шура, я скажу как родному. Я раскрыл секрет этих
    гирь.
     Паниковский поймал, наконец, живой хвостик своей манишки,
    пристегнул его к пуговице на брюках и торжественно взглянул на
    Балаганова.
     -- Какой же может быть секрет? - разочарованно молвил
    уполномоченный по копытам. -- Обыкновенные гири для гимнастики.
     -- Вы знаете, Шура, как я вас уважаю, - загорячился
    Паниковский, -- но вы осел. Это золотые гири! Понимаете? Гири
    из чистого золота! Каждая гиря по полтора пуда. Три пуда
    чистого золота. Это я сразу понял, меня прямо как ударило. Я
    стал перед этими гирями и бешено хохотал. Какой подлец этот
    Корейко! Отлил себе золотые гири, покрасил их в черный цвет и
    думает, что никто не узнает. Вам, Шура, я скажу как родному, --
    разве я рассказал бы вам этот секрет, если бы мог унести гири
    один? Но я старый, больной человек, а гири тяжелые. И я вас
    приглашаю как родного. Я не Бендер. Я честный!
     -- А вдруг они не золотые? - спросил любимый сын
    лейтенанта, которому очень хотелось, чтобы Паниковский возможно
    скорее развеял его сомнения.
     -- А какие ж они, по-вашему? -- иронически спросил
    нарушитель конвенции.
     -- Да, - сказал Балаганов, моргая рыжими ресницами, -
    теперь мне ясно. Смотрите, пожалуйста, старик-и все раскрыл! А
    Бендер действительно что-то не то делает: пишет бумажки,
    ездит... Мы ему все-таки дадим часть, по справедливости, а?
     -- С какой стати? - возразил Паниковский. - Все нам!
    Теперь мы замечательно будем жить, Шура, Я вставлю себе золотые
    зубы и женюсь, ей-богу женюсь, честное, благородное слово!
     Ценные гири решено было изъять без промедления.
     -- Заплатите за кефир, Шура, - сказал Паниковский, --
    потом сочтемся.
     Заговорщики вышли из буфета и, ослепленные солнцем,
    принялись кружить по городу. Их томило нетерпение. Они подолгу
    стояли на городских мостах и, налегши животами на парапет,
    безучастно глядели вниз, на крыши домов, на спускавшиеся в
    гавань улицы, по которым, с осторожностью лошади, съезжали
    грузовики. Жирные портовые воробьи долбили клювами мостовую, в
    то время как из всех подворотен за ними следили грязные кошки.
    За ржавыми крышами, чердачными фонарями и антеннами виднелись
    синенькая вода, катерок, бежавший во весь дух, и желтая
    пароходная труба с большой красной буквой.
     Время от времени Паниковский поднимал голову и принимался
    считать. Он переводил пуды на килограммы, килограммы -- на
    старозаветные золотники, и каждый раз получалась такая
    заманчивая цифра, что нарушитель конвенции даже легонько
    повизгивал.
     В одиннадцатом часу вечера молочные братья, кренясь под
    тяжестью двух больших гирь, шли по направлению к конторе по
    заготовке рогов и копыт. Паниковский нес свою долю обеими
    руками, выпятив живот и радостно пыхтя. Он часто
    останавливался, ставил гирю на тротуар и бормотал: "Женюсь!
    Честное, благородное слово, женюсь! " Здоровяк Балаганов держал
    гирю на плече. Иногда Паниковский никак не мог повернуть за
    угол, потому что гиря по инерции продолжала тащить его вперед.
    Тогда Балаганов свободной рукой придерживал Паниковского за
    шиворот и придавал его телу нужное направление. У дверей
    конторы они остановились.
     -- Сейчас мы отпилим по кусочку, - озабоченно сказал
    Паниковский, -- а завтра утром продадим. У меня есть один
    знакомый часовщик, господин Биберхам. Он даст настоящую цену.
    Не то что в Черноторге, где никогда настоящей цены не дадут.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ]

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Золотой теленок


Смотрите также по произведению "Золотой теленок":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis