Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / История одного города

История одного города [5/14]

  Скачать полное произведение

    Тогда совершилось неслыханное ло. Аленкразом, словно пух, взнесли
    на верхний ярус колокольни и бросили оудна раскат с вышины более
    пятнадцати саженей...
     "И не осталось от той бригадировой сладкой утехи даже ни единого лос-
    кута. В одно мгновение ока разнесли ее приблудные голоые псы".
     И вот, в то самое времякогда совершилась эта бессознательная крова-
    вая драма, вдали, по дороге, вдруг поднялось густое облако пыли.
     - Хлеб идет! - вскрикнули глуповцы, внезапно переходя от ярости к ра-
    дости.
     - Ту-ру! ту-ру! - явстнно раздало из внутренностей пыльного обла-
    ка.
     В колонну
     Соберись бегом!
     Трезвону
     Зададим штыком!
     Скорей! скорей! скорей!
    СОЛОМЕННЫЙ ГОРОД
     Едва начал поправляться город, как новое легкомыслие осенило бригади-
    ра: прельстила его окаянная стрельчиха Домашка.
     Стрельцв то время хотя уж не были настоящими, допетровскими
    стрельцами, однако кой-что еще помнили. Угрюмые и отчасти саркастические
    нравы с трудом уступали усилиям начальственной цивилизации, как ни ста-
    ралась пледняя внушить, что галдение и крамолы ни в каком случае не могут быть терпимы в качестве "постоянных занятий". Жили стрельцы в осо- бенной пригородной слободе, названной по их имени Стрелецкою, а на про- тивоположном конце города расположилась слобода Пушкарская, в которой обитали опальные петровские пушкари и их потомки. Общая опала, однако ж, не соенила этих людей, и обе слободы постоянно враждовали друг с дру- гом.азалось, между ними существовали какие-то старые счеты, которых онне могли забыть и которые каждая сторона формулировала так: "Кабы не ваше (взаимно) тогда воровство, гуляли бы мы и по сю пору по матуш- ке-Москве". В особенности выступали наружу эти счеты при косьбе лугов. Каждая слобода имела в своем владении особенные луга, но границы этих лугов были определены так: "в урочище, "где Петру Долгого секли" - клин, да в дву потому ж". И стрельцы и пушкари аккуратно каждый год около пет- ровок выходили место; сначала, как и путные, искали какого-то оврага, какой-то речки, да еще кривой березы, которая в свое время составляла довольно ясный межевой признак, но лет тридцать тому назад была срубле- на; потом, ниго не сыскав, заводили речь об "воровстве" и кончали тем, что помаленьку пускали в ход косы. Побоища происходили очень серьезные, но гловцы до того пригляделись к этому явлению, что нимало даже не формализировались им. Впоследствии, однако ж, начальство обеспокоилось и приказало косы отобрать. Тогда не стало чем косить траву, и животы поми- ралот бескормицы. "И не было ни стрельцам, ни пушкарям прибыли ни ма- лыя, а только землемерам злорадство векое", - прибавляет по этому слу- чаю летописец.
     На одно из таких побоищ явился сам Фердыщенко с пожарн трубою и
    бочкой воды. Сначала он распоряжался довольно деятельно и даже пустил в
    дерущихся порядочную струю воды; но когда увидел Домашку, действовавшую
    в одной рубахе, впереди всех, с вилами в руках, то "злопыхательное"
    сердце его такой степени воспламенилось, что он мгновенно забыл и о
    силе данной им присяги, и о цели своего прибытия. Вместо того чтоб пос-
    тепенно усиливать обливательную тактику, он преспокойно уселся на кочку и, покуривая из трубочки, завел с землемерами пикантный рговор. Таким образом, пожирая Домашку глазами, он просидел до вечеракогда сгустив- шиеся сумерки сами собой принудили сражающихся разойтись по домам.
     Стрельчиха Домашка была совсем в другом роде, нежели енка. Нас-
    колько последняя была плавна и женственна во всех движенх, настолько же первая - резка, решительна и мужественна. Худо умытая, растрепанная, полурастерзанная, она представляла собой тип бабы-халды, походя ругаю- щейся и пользующейся всяким случаем, что украсить речь каким-нибудь непристойным движением. С утра до вечерзвенел по слободе ее голос, клянущий и сулящий всякие нелегкие, и умолкал только тогда, когда зеле- но' вино угомоняло ее до потери сознания. Стрельцы из молодых гонялись за нею без памяти, однако ж не враждовали из-за нее промеж собой, а все вообще называли "сахарницей" и "проезжим шляхом". Пушкари ее боялись, но втайне тоже вожделели. Смелости она была необыкновенной. Она наступала на человека прямо, как будто говорила: а ну, посмотрим, покоришь ли ты меня? - и всякому, конечно, делалось лестным доказать этой "прорве", что "покорить" ее можно. Об одеждах своихна не заботилась, как будто инс- тинктно чувствовала, что сила ее в цветных сарафанах, а в той неис- тощимой струе молодого бесстыжества, которое неудержимо прорывалось во всяком ее движении. Был у нее, по слухам, и муж, но так как она дома но- чевала редко, а все по клевушка'м да по овинам, да и детей у нее не бы- ло, то в скором времени об этом муже совсем забыли, словно так и явилась она на свет Божий прямо бабой мирскою да бабой нероди'хою.
     Но это-то, собственно, то есть совсем наглое забвение всяких околич-
    ностей, и привлекло "злопыхательное" сердце привередливого старца. Сла- достная, тающая бесстыжесть Алки позабылась; потребовалось возбуждение более острое, более способное действовать на засыпающие чувства старика. "Испытали мы бабу сладкую, - сказал он себе, - теперь станем испытывать бабу строптивую". И, сказавшэто, командировал в Стрелецкую слободу урядника, снабдив его, для порядка, рассыльною книгой. Урядник застал Домашку вполпьяна, за огородами, около амбарушки, окруженную толпою стрельчат. Услышав требование явиться, она как бы изумилась, но так как, в сущности, ей было все равно, "кто ни поп - тот батька",о после ми- нутного колебания она начала приподниматься, чтоб последовать за послан- ным. Но тут возмутились стрельчата и отняли у урядника бабу.
     - Боло лаком стал! - кричала они, - давно ли Аленку у Митьки со
    двора свел, а теперь, поди-кось, уж у опчества бабу отнять вздумал!
     Конечно, бригадиру следовало бы на сей раз посовеститься; но еголовно бес обуял. Как ужаленный бегал он по городу и кричал криком. Не
    пошли ему впрок ни уроки прошлого, ни упреки собственной совест
    явственно предупреждавшей распалившегося старца, что не ему придется
    расплачиваться за свои грехи, а все тем же ни в чем не повинным глув-
    цам. Как ни отбивались стрельчата, как ни говаривалась сама Дошка, что она "против опчества идти не смеет", но сила, по обыкновению, взяла верх. Два раза стегал бригадир заупрямившуюся бабенку, два раза она до- вольно стойко вытерпела незаслуженное наказание, но когда принялись в третий раз, то не выдержала...
     Тогда выступили вперед пушкари и стали нимать стрельцов насмешками
    за то, что не сумели свою бабу от бригадовых шелепов отстоять. "Глупые
    были пушкари, - поясняет летописец, - того не могли понять, что, посмеи-
    ваясь над стрельцами, сами над собой пмеиваются". Но стрельцам было не до того, чтобы объяснять действия пушкарей глупостью или иною причиной. Как люди, чувствующие кровную обиду и не могущие отомстить прямому ее виновнику, они срывали свою обиду на тех, которые напоминали им о ней. Начались драки, бесчинства и увечья; ходили друг против дружки и в оди- ночку и стена на стену, и всего больше страдал от этой ненависти город, который очутился как раз посередке между враждующими лагерямиНо брига- дир уже ничего не слал и ни на что не обращал внимания. Он забрался с Домашкой на вышку градоначальнического дома и первый день своего тор- жества ознаменовал тем, что мертвецки напился пьян с новой жертвой свое- го сластолюбия...
     И вот новое ужасное бедствие не замедлило постигнуть город...
     Пожар начался 7о июля, накануне праздника Казанской Божией матери.
     До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди,
    и притом такие тихие, теплые и бловременные, что все растущее с неимо-
    верною быстротой поднималось в сте, наливалось и зрело, словно вол- шебством двинутое из недр земли. Но потом началась жара и сухмень, что также было весьма благоприятнотому что наступала рабочая пора. Граж- дане радовались, надеялись на обильный урожай и спешили с работами.
     Шестого числа утром вышел на площадь юдивый Архипушко, стал середь
    торга и начал раздувать по ветру своей пестрядинной рубашкой.
     - Горю! горю! - кричал аженный.
     Старики, гуторившие кругом, примолкли, собрались око бленненького
    и спросили:
     - Где, батюшко?
     Но прозорливец бормотал что-то нескладное.
     - Стрела бежит, огнем палит, смрадом-дымом душит. Увидите меч оен-
    ный, услышите голос архангельский... горю!
     Больше ничего от него не могли добиться, потому что, выговоривши свою
    нескладицу, юродивый тотчас же скрылся (точно сквозь землю пропал), а
    задержать блаженного кто не посмел. Тем не меньше старики задумались.
     - Про "стрелу" помянул! - говорили они, покачивая головами на Стре-
    лецкую слободу.
     Но этимело не ограничилось. Не прошло часа, как на той же площади
    появилась юродивая Анисьюшка. Она несла в руках крошечн узелок и, сев-
    ши посередь базара, начала ковырять пальцем ямку. И ее обступили стари- ки.
     - Что ты, Анисьюшка, делаешь? на что яу копаешь? - спрашивали они.
     - Добро хороню! - отвечала блаженная,глядывая вопрошавших с бесс-
    мысленною улыбкой, которая с самого дня рождения словно застыла у ней на лице.
     - Пошто же ты хоронишь его? чай, и так от тебя, Божьей старушки, ник-
    то не покорыствуется?
     Но блажная бормотала:
     - Добро хороню... восемь ленточек... восемь тряпочек... восемь пла-
    точков шелковыих... восемь золотыих запоночков... восемь сережек яхонто- венькиих... восемь перстеньков изумрудныих... восьмеро бус янтарныих... восьмеро ниток бурмицкиих... девятая - лента алая... хи-хи! - засмеялась она своим тихим, младенческим смехом.
     - Господи! что такое будет! - шептали испуганные старики.
     Обернулись, ан игадир, весь пьяный, смотрит на них из окна и лыка
    не вяжет, а Домашка-стрельчиха угольком фигуры у него на лице рисует.
     - Вот-то пса несытого нелегк принесла! - чуть-чуть было не сказали
    глуповцы, но бригадир словно нял их мысль и не своим голосом закричал:
     - Опять за бунты принялись! не прочухались!
     С тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам, и неыло слышно
    в тот день на улицах ни смеху, ни песен, ни говору.
     На другой день, с утра, погода чуть-чуть закуражилась; но так как ра-
    бота была спешная (зачиналось жнитво), то все отправились в поле. Рабо- та, однако ж, шла вяло. Оттого ли, что дело было перед праздником, или оттог что всех томило какое-то смутное предчувствие, но люди двигались слоо сонные. Так продолжалось до пяти часов, когда народ начал расхо- дься по домам, чтоб принарядиться и отправиться ко всенощной. В исходеедьмого в церквах заблаговестили, и улицы наполнились пестрыми толпами народа. На небе было всего одно облачко, но ветер крепчал и еще более усиливал общие предчувствия. Не успели отзвонить третий звон, как небоаволокло сплошь и раздался такой оглушительный раскат грома, что в молящиеся вздрогнули; за первым ударом последовал второй, третий; зем послышался где-то, не очень близко, набат. Народ разом схлынул из всех церквей. У выходов люди теснились, давили друг друга, в особенности жен- щины, которые заранее причитали по своим животам и пожиткам. ГорелПуш- карская слобода, и от нее, навстречу толпе, неслась целая стена песку и пыли.
     Хотя был всего девятый час в начале, но небо до такой степени закры-
    лось тучами, что на улицах сделалось совершенно темно. Срху черная, безграничная бездна, прорезываемая молниями; кругом воздух, наполненный крутящимися атомами пыли, - все это представляло неизобразимый хаос, на грозном фоне которого выступал не менее грозный силуэт пара. Видно бы- ло, как вдали копошатся люди, и казалось, что они бессознательно толкут- ся на одном месте, а не мечутся в тоске и отчаянье. Видно было, как кру- жатся в воздухе оторнные вихрем от крыш клочки зажженной соломы, и ка- залось, что перед глазами совершается какое-то фантастическое зрелище, а не горчайшее из злодеяний, которыми так обильны бессознательные силы природы. Постепенно одно за другим занимались деревянные строения и словно таяли. В одм месте пожар уже в полном разгаре; все строение об- нял огонь, и с кдой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принима- ет какие-то узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает страшная стихия. Но вот стороне блеснула еще светлая точка, потом ее закрыл густой дым, и через мгновение из клубов его вынырнул огненный язык; по- том язык опя исчез, опять вынырнул - и взял силу. Новая точка, еще точка... сперва черная, потом рко-оранжевая; образуется целая связь светящихся точек, и затем - настоящее море, в котором утопают все от- дельные подробности, которое крутится в берегах своею собственною силою, которое издает свой собственный треск, гул и свист. Не скажешь, что тут горит, чтолачет, что страдает; тут все горит, все плачет, все страда- ет... Даже стонов отдельных не слышно.
     Люди стонали только в первую минуту, коа без памяти бежали к месту
    пожара. Припоминалось тут все, что когдаибудь было дорого; все завет-
    ное, пригретое, приголубленное, все, что помогало примиряться с жизнью и нести ее бремя. Человек так свыкся с этими извечными идолами своей души, так долго возлагал на них лучшие свои ования, что мысль о возможности потерять их никогда отчетливо не представлялась уму. И вот настала мину- та, когда эта мысль является не как отвлеченный призрак, не каплод ис- пуганного воображения, а как голая действительность, против которой не может быть и возражений. При первом столкновении с этой действи- тельностью человек не может вытерпеть боли, которою она поражает его; он стонет, простирает руки, жалуется, клянет, но в то же время еще надеет- ся, что злодейство, быть может, пройдет мимо. Но когда он убедился, что злодеяние уже совершилось, то чувства его внезапно стихают, и одна только жажда водворяется в сердце его - это жажда безмолвия. Человек приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает созна- вать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось ожидание которого, незаметно для него самого, прохо- дит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпри- нять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто тое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потомуто оно придет само собою и назовется завтраш- ним днем.
     - Все ли вы тут? - раздается в толпе женский голос, - один, другой...
    Николка-то где?
     - Я, мамонька, здеся, - отвечал боязливый лепет ребенка, притаившего-
    ся сзади около сарафана матери.
     - Где Матренка? - слышится в другом месте, - ведь Матренка-то в избе
    осталась!
     На этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается в пламя.
    оходит одна томительная минута, другая. Обрушиваются балки одна здругой, трещит потолок. Наконец парень показывается среди облаков дыма;
    шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего нет. Слышится вопль:
    "Матренка! Матренка! где ты?" - потом следуют утешени сопровождаее
    предположениями, что, вероятно, Матренка с испуга убежала на огород.
     Вдруг в стороне из глубины пустого сарая раздается нечеловеческий
    вопль, заставляющий даже эту, совсем обеспамятевшую толпу перекреститься
    и вскрикну: "спаси, Господи!" Весь или почти весь народ устремляется
    по напраению этого крика. Сарай только что загорелся, но подступиться
    к нему уже нет возможности. Огонь охватил плетеные стены, обвил каждую
    отделью хворостинку, и в однминуту сделал из темной, дымившейся мас-
    сы рдеющий, ярко-прозрачный костер. Видно было, как внутри метался и бегал человек, как он рвал на себе рубашку, царапал ногтями грудь, как он вдруг останавливался и весь вытягивался, словно вдыхал. Видно было, как брызгали на него искры, словно обливали, как занялись на нем волосы, к он сначала тушил их, потом вдруг закружился на одном месте...
     - тюшки! да ведь это Архипушко! - разглядели люди.
     Действительно, это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная, по-
    ликая фигура его казалась просветлевшею. Людям виделся не тот нечис- топлотный, блуждающий мутными глазами Архипушко, каким его обыкновенно видали, не Архипушко, преданный предсмертным корчам и, подобно всякому другому смертному, бсильно борющийся против неизбежной гибели, а слов- но какой-то энтузиаст, изнемогающий под бременем переполнившегего вос- торга.
     - Отворь ворота, Архипушко! отворь, батюшко! - кричали издали люди,
    жалеючи.
     Но Архипушко не слыхал и продолжал кружиться и кричать. Очевид бы-
    ло, что у него уже начинало занимать дыхание. Наконец столбы, ддержи- вавшие соломенную крышу, подгорели. Целое облако пламени и дыми разом рухнуло на землю, прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на вре- мя опять превратилась в темную; все инстинквно перекрестились...
     Не успели пушкари опамятоваться от этого зреща, как их ужаснуло но-
    вое: загудели на соборной колокольне колокола, и вдруг самый большой из них грохнулся вниз. Бросились и туда, но тут идели, что вся слобода уже в пламени, и начали помышлять о собствеом спасении. Толпа, остав- шаяся без крова, пропитания и одежды, повила в город, но и там встре- тилась с общим смятением. Хотя очевидно было, что пламя взяло все, что могло взять, но горожанам, наблюдавшим за пором по ту стону речки, казалось, что пожар все рос и зарево больше и больше рдело. Весь воздух был наполнен какою-то светящеюся массою, в которой, отдельными точками, кружились вихрились головни и горящие пуки соломы. "Куда-то они поле- тят? На ком обрушатся?" спрашивали себя оцепенелые горожане.
     Этот вопрос произвел всеобщую панику; всяк бросился к своему двору
    спасать имущество. Улицы запрудились возами и пешеходами, нагруженными и
    навьюченными домашним скарбом. Торопливо, но без особенного шума двига-
    лась эта вереница по направлению к выгону и, отойдя от города на безо- пасное расстояние,ачала улаживаться. В эту минуту полил долго желанный дождь и растворина выгоне легко уступающий чернозем.
     Между тем пушкари остановились на городской площади и решились дожи-
    ться тут до свету. Многие присели на землю и дали волю слезам. Ка- кой-то начетчик запел: на реках вавилонских и, заплакав, не мог кончить; кто-то произнес имятрельчихи Домашки, но отклика ниоткуда не последо- вало. О бригадире все словно позыли, хотя некоторые и уверяли, что ви- дели, как он слонялся с единственной пожарной трубой и порывался отсто- ять попов дом. Поп был тут же, вместе со всеми, и роптал.
     - Беззаконновахом! - говорил он.
     - Ты бы, батька, побольше Богу молился, да поменьше с попадьей прок-
    лажался! - в упор последовал ответ, и затем рговор по этому предмету больше не возобновлялся.
     К свету пожар, йствительно, стал утихать, отчасти потому, что го-
    реть было нечемуотчасти потому, что пошел проливной дождь. Пушкари побрели обратнна пожарище и увидели кучи пепла и обуглившиеся бревна, под которыми тлелся огонь. Достали откуда-то крючьев, привезли из города трубу и начали, не торопясь, растаскивать уцелевший материал и тушить остатки огняВсякий рылся около своего дома и чего-то искал; многие в самом делеоискивались и крестились. Сгоревших людей оказалось с деся- ток, в том числе двое взрослых; Матренку же, о которой накануне был раз- говор, нашли спящею на огороде между гряд. Мало-помалу день принял свой обычный, рабочий вид. Убытки редко кем высчитывались; всякий старался прежде всо определить себе не то, что он потерял, а то, что у него есть. У кого осталось нетронутым подполье, и по этому поводу выражалась рость, что уцелел квас и вчерашний каравай хлеба; у кого каким-то чу- дом пожар обошел клевушок, в котором была заперта буренушка.
     - Ай да буренушка! умница! - хвалили кругом.
     Начал и город понемногу возвращаться в свои логовища из вынужденного
    лагеря; но не надолго. Около полдня, у Ильи Пророка, что' на болоте,
    опять забили в набат. Загорелся сарай той самой озы", у которой в пре-
    дыдущем рассказе летописец познакомил нас с приказным Боголеповым. Пола- гают, что Боголепов, в пьяном виде, курил табаку и заронил искру в сен- ную труху; но так как он сам при этослучае сгорел, то догадка эта нас- тоящим образом в известность не приведена. В сущности, пожар был не весьма значителен и мог бы быть остановлен довольно легко, но граждане до того бы измучены и потрясены прошествиями вчерашней бессонной но- чи, что статочно было слова: "пожар!", чтоб произвести между ними но- вую общую панику. Все опять бросились к домам, тащили оттуда кто что мог и побежали на выгон. А пожар между тем разрастался и разстался.
     Не станем описывать дальнейших перипетий этого бедствия, тем более
    что они вполне схожи с теми, которые уже приведены ни выше. Скажем
    только, что два дня горел город, и в это время без остатка сгорели две
    слободы: Болотная и Негодница, названная так потому, что там жили сол-
    датки, промышлявшие зазорным ремеслом. Токо на третий день, когда огонь уже начал подбираться к собо и к рядам, глуповцы несколько очувствовались. Подстрекаемые крамольными стрельцами, они выступили из лагеря, явились тоой к градоначальническому дому и поманили оттуда Фердыщенку.
     - Долго ли нам гореть будет? - спросили они его, когда он, после не-
    которых колебаний, появился на крыльце.
     Но лукавый бригадир только вертел хвостом и говорил, что ему с Богом
    спорить не прихотся.
     - Мы не про то говорим, чтоб тебе с Богом спорить, - настаивали глу-
    повцы, - куда тебе, гунявому, на' Бога лезти! а ты вот что скажи: за чьи бесчинства мы, сироты, теперича помирать должны?
     Тогда бригадир вдруг засовестился. Загорелось сердце его стыдом вели-
    ким, и стоял он перед глуповцами и точил слезы. ("И все те его слезы бы- ли крокодиловы", - предваряет летописец события.)
     - Мало нас в прошлом году истязал? Мало нас от твоей глупости да
    от твоих шелепов смерть приняло? - продолжали глуповцы, видя, что брига-
    дир винится. - Одумайся, старче! Оставь свою дурость!
     Тогда бригадир встал перед миром на колени и начал каяться. ("И было
    то покаяние его аспидово", - опять предваряет события летописец.)
     - Простите меня, ради Христа, аманы-молодцы! - говорил он, кланяясь
    миру в ноги, - оставляю я мою дурость на веки вечные, и сам вам тое мою
    дурость с рук на руки сдам! только не наругайтесь вы над нею, ради Хрис-
    та, а продите честь честью к стрельцам в слободу!
     И, сказав это, вывел Домау к толпе. Увидели глуповцы разбитную
    стрельчиху и животами охну. Стояла она перед ними, та же немытая, не-
    чесаная, как прежде была: стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им эта Домашка так люба, так люба, что и сказать невозможно.
     - Здорово живешь, Даха! - гаркнули в один голос граждане.
     - Здравствуйте! Ослобонять пришли? - отвечала Домашка.
     - Охотой идешь в опчество?
     - Со всем мо великим удовольствием!
     Тогда Домашку взяли под руки и привели к тому самому амбару, откуда
    она была, за нколько времени перед тем, увена силою.
     Стрельцы радовались, бегали по улицам, били в тазы и в сковороды и
    выкрикивали свой обычный воинственный клич:
     - Посрамихом! посрамихом!
     И нались тут промеж глуповцев радость и бодренье великое. Все
    чувствовали, что тяжесть спала с сердец и что отныне ничего другого не
    остается, как благоденствовать. С бригадиром во главе двинулись граждане
    навстречу пожару, в несколько чов сломали целую улицу домов и окопали
    пожарище со стороны города глубокой канавой. На другой день пожар унич-ожился сам собою, вследствие недостатка питания.
     Но летописец недаром предварял события намеками: слезы бригадировы
    действительно оказались крокодиловыми, и покаяние его было покаяние ас-
    пидово. Как только мовала опасность, он засел у себя в кабинете и на- чал рапортовать во все места. Десять часов сряду макал он перо в чер- нильницу, и чем дальше макал, тем больше становилось оно ядовитым.
     "Сего 10-го июля, - писал он, - от всех вообще глуповских граждан
    последовал против меня великий бунт. По случаю бывшего в слободе Негод-
    нице великого пожара собрались ко мне, бригадиру, на двор всякого звания люди и стали меня нудить и на коленки становить, дабы я передеми без- дельми людьми прощение произнес. Я же без страха от сего уклонился. И терь рассуждаю так: ежели таковому их бездельничеству потворство сде- ть, да и впредь потрафлять, то как бы оное не явилось повторительным, и не гораздо к утешению способным?"
     Отписав таким образом, бригадир л у окошечка и стал поджидать,не
    послышится ли откуда: ту-ру! ту-р Но в то же время с гражданами был
    приветлив и обходителен, так чтдаже едва совсем не обворожил их своими
    ласками.
     - Миленькие вы, миленькие! - говорил он им, - ну, чего вы, глу-
    пенькие, на меня рассердились! Ну, взял Бог - ну, и опять даст Бог! У него, у Царя Небесного, милостей много! Так-то, братики-сударики!
     По временам, однако ж, на лице его показывалась какая-то сомнительная
    улыбка, котая не предвещала ничего доброго...
     И вот, в одно прекрасное утро, дороге показалось облако пыли, ко-
    торое, постепенно приближаясь и приближаясь, подошло, наконец, к самому Глупову.
     - Ту-ру! ту-ру! - явственно раздалось из внутренностей таинственного
    облака.
     Трубят в рога!
     Разить врага
     Другим пора!
     Глуповцы оцепенели.
    ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК
     Едва успели глуповцы поправиться, как ригадирово легкомыслие
    чуть-чуть не навлекло на них новой беды.
     Фердыщенко вздумал путешествовать.
     Это намерение было очень странное, ибо в заведовании Фердыщенка нахо-
    дился только городской выгон, который не заключал в себе никаких сокро- вищ ни на поверхности земли, ни в недрах оной. В разных местах его валя- лись, конечно, навозные кучи, но они, даже в археологическом отношении, ничегоримечательного не представляли. "Куда и с какою целью тут путе- шествовать?" Все благоразумные люди задавали себе этот вопрос, но удов- летворительно разрешить не могли. Даже бригадирова экономка - и та приш- ла в большое смущение, когда Фердыщенко объявил ей о своем намерении.
     - Ну, куда тебя слоняться несет? - говорила она, - на первую кучу
    наткнешься и завязнешь! Кинь ты свое озорство, Христа ради!
     Но бригадир был непоколебим. Он вообразил себе, что травы сделаются
    зеленее и цветы расцветут ярче, как только он выедет на выгон. "Утучнят-
    ся пол прольются многоводные реки, поплывут суда, процветет ското- водство, объявятся пути сообщения", - бормотал он про себя и лелеял свой плануще зеницы ока. "Прост он был, - поясняет летописец, - так прост, чтдаже после стольких бедствий простоты своей не оставил".
     Очевидно,н копировал в этом случае своего патрона и благодетеля,
    который тоже был охотник до разъездов (по краткой описи градоначальни-
    кам, Фердыщенко обозначен так: бывый денщик князя Потемкина) и любил, чтоб его везде чествовали.
     План был начертан обширный. Сначала направиться в один угол выгона;
    потом, перерезав его площадь поперек, нагрянуть в другой конец; потом
    очутиться в середине, потом ехать опять по прямому направлению, а затем
    уже куда глаза глядят. Везде принимать поздравления и дары.
     - Вы смотрите! - говорил ообывателям, - как только меня завидите,
    так сейчас в тазы бейте, а потом зачинайте поздравлять, как будто я и
    невесть откуда приехал!
     - Слушаем, батюшка Петр Петрович! - говорили проученные глуповцы; но
    про себя думали: "Господи! того гляди, опять город спалит!"
     Выехал он в самый Николин день, сейчас после ранних обеден, и дома
    сказал, что будет не скоро. С ним был денщик Василий Черноступ да два
    инвалидных солдата. Шагом направился этот поезд в правый угол выгона, но
    так как расстояние было близкое, то как ни медлили, а через полчаса пос-
    пели. Ожидавшие тут глуповцы, в числе четырех человек, ударили в тазы, а од потрясал бубном. Потом начали подносить дары: подали тешку осетро- ю соленую, да севрюжку провесную среднюю, да кусок ветчины. Вышел бри- гадир из брички и стал спорить, что даров мало, "да и дары те не настоя- щие, а лежалые", и служат к умалению его чести. Тогда вынули глуповцы еще по полтиннику, и бригадир успокоился.
     - Ну, теперь показывайте мне, старички, - сказал он ласково, - каковы
    у вас есть достопримечательности?
     Стали ходить взад вперед по выгону, но ничего достопримечательного
    не нашли, кроме одной навозной кучи.
     - Это в прошлом году, как мы лагерем во время пожара стояли, так в ту
    порусякого скота тут довольно было! - объяснил один из стариков.
     - Хоро бы здесь город поставить, - молвил бригадир, - и назвать его
    Домнославом, в честь той стрельчихи, которую вы занапрасно в т время
    обеспокоили!
     И потом прибавил:
     - Ну, а в недрах земли как?
     - Об этом мы неизвестны, - отвечали глуповцы, - думаем, что много
    всего должно быть, однако допытываться боимся, как бы кто не увидал да
    начальству не пересказал!
     - Боить?! - усмехнулся бригадир.
     Словом сказать, в полчаса, да и то без жды, весь осмотр кончился.
    Видит бригадир, что времени остается много (отбытие с этого пункта было
    назначено только на другой день и начатужить и корить глуповцев, что
    нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного и монетного промыс-
    лов, ни путей сообщения, ни даже статистики - ничегочем бы начальнико- во сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
     - Вам бы следовало корабли заводить, кофей-сахар развозить, сказал
    он, - а вы что!
     Переглянулись между собой старики, видят, о бригадир как будто и к
    слову, а как будто и не к слову свою ре говорит, помялись на месте и
    вынули еще по полтиннику.
     - На этом спасибо, - молвил бригадир, - а что про мореходство сказа-
    лось, на том простите!
     Выступил тут вперед од из граждан и, желая подслужиться, сказал,то припасена у него за пазухой деревянного дела пушечка малая на колес-
    цах и гороху сушеного запасец небольшой. Обрадовался бригадир этой заба- ве несказанно, сел на лужок и начал из пушечки стрелять. Стреляли долг даже умучились, а до обеда все еще много времени остается.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / История одного города


Смотрите также по произведению "История одного города":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis