Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / История одного города

История одного города [12/14]

  Скачать полное произведение

    вкось; дома лепились кое-как, без всякой симметрии, по местам теснясь
    друг к другу, по местамставляя в промежутках огромные пустыри. Следо-
    вательно, предстояло не улучшать, но создавать вновь. Но что же может значить слово "создавать" в понятиях такого человека, который с юных лет закалился в должности прохвоста? - "Создавать" - это значит представить себе, что нодишься в дремучем лесу; этоначит взять в руку топор и, помахивая этим орудием творчества направо и налево, неуклонно идти куда глаза глят. Именно так Угрюм-Бурчеев и поступил.
     На другой же день по приезде он обошел весь город. Ни кривизна улиц,
    ни великое множество закоулков, ни разбронность обывательских хижин -
    ничто не остановило его. Ему было ясно одно: что перед глазами его дре-
    мучий лес и что следт с этим лесом распорядиться. Наткнувшись на ка- кую-нибудь неправильность, Угрюм-Бурчеев на минуту вперял в нее недоуме- вающий взор, но тоас же выходил из оцепенения и молча делал жест впе- ред, как бы проектируя прямую линию. Так шел он долго, все простирая ру- ку и проектируя, и токо тогда, когда глазам его претала река, он по- чувствовал, что с ним совершилось что-то необыкновенное.
     Он позабыл... он ничего подобного не предвидел... До сих пор фантазия
    его шла все прямо, все по ровному месту. Она устраняла, рассекала и
    воздвигала моментально, не зная препятствий, а питаясь исключительно
    своим собственным содержанием. И вдруг... Излучистая полоса жидкой стали
    сверкнула ему в глаза, сверкнула и не только не исчезла, но даже не за-
    мерла под взглядом этого административного василиска. Она продолжала двигаться, колыхаться и издавать какие-то особенные, но несомненно живые звуки. Она жила.
     - Кто тут? - спрос он в ужасе.
     Но река продолжала свой говор, и в этом говоре слышалось что-то иску-
    шающее, почти зловещее. Казалось, эти звукиоворили: "Хитер, прохвост, твой бред, но есть и другой бред, который, пожалуй, похией твоего бу- дет". Да; это был тоже бред, или, лучше сказать, тут встали лицом к лицу два бреда: один, созданный лично Угрюм-Бурчеевым, и другой, который вры- вался откуда-то со стороны и заявлял о совершенной свй независимости от первого.
     - Зачем? - спросил, указывая глазами на реку, Угрюм-Бурчеев у сопро-
    вождавших его квартальных, когда прошел первый момент оцепенения.
     Квартальные не поня; но во взгляде градональника было нечто до
    такой степени устраняющее всякую возможность уклониться от ъяснения,
    что они решились отвечать, даже не понимая вопроса.
     - Ре-с... навоз-с... - лепетали они как попало.
     - Зачем? - повторил он испуганно и вдруг, как бы боясь углубляться в
    дальнейшие расспросы, круто повернул налево кругом и пошел назад.
     Судорожным шагом возвращался он домой и бормотал себе под с:
     - Уйму! я ее уйму!
     Дома он через минуту уж решил дело по существу. Два одинаково великих
    подвига предстояли ему: разрушить город и устранить реку. Средства для
    исполнения первого подвига были обдуманы уже заранее; средства для ис-
    полнения второго едставлялись ему неясно и сбчиво. Но так как не бы- ло той силы в проде, которая могла бы убедить прохвоста в неведении чего бы то ниыло, то в этом случае невежество являлось не только рав- носильным знанию, ндаже в известном смысле было прочнее его.
     Он не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а
    это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир. Он ничего
    не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которым они те-
    кут вниз, а не вверх, но был убежден, что стоит только указать: от сих мест до сих - и на протяжении отмеренного пространва наверное возник- нет материк, а затем по-прежнему, и направо и налево, будет одолжать течь река.
     Остановившись на этой мысли, он начал готовиться.
     В какой-то дикой задумчивости бродил он по улицам, зажив руки за
    спину и бормоча под нос невнятные слова. На пути встречались ему обыва-
    тели, одетые в самые разнообразные лохмотья, и кланялись в пояс. Перед некоторыми он останавливался, вперял непонятливый взор лохмотья и про- износил:
     - Зачем?
     И, снова впавши в задумчивост продолжал путь далее.
     Минуты этой задумчивости были самыми тяжелыми для глуповцев. Как оце-
    пенелые, застывали они перед ним, не будучи в силах оторвать глаза от его светлого, как сталь, взора. Какая-то неисповедимая тайна скрывалась в этом взоре, и тайна эта тяжелым, почти свинцовым пологом нависла над целым гором.
     Город приник; в воздухе чувствовались спертость и духота.
     Он еще не сделал никаких распоряжений, не высказал никаких мыслей,
    никому не сообщил своих планов, а все уже понимали, что пришел конец. В
    этом убеждало беспрерывное мелькание идиота, носившего в себе тау; в
    этом убеждало тихое рычание, исходившее из его внутренностей. Незримо ни
    для кого, прокрался в среду обывателей смутный ужас и безраздело овла-
    дел всеми. Все мыслительные силы сосредоточивались на загадочном идиоте и в мучительном беспокойстве кружились в одном и том же волшебном круге, которого центром был он. Люди позабыли прошедшее и не задумывались о бу- дущем. Нехотя исполняли они необходимые житейские дела, нехотя сходились друг с другом, нехотя жили со дня на день. К чему? - вот енственный вопрос, торый ясно представлялся каждому при виде грядущего вдали иди- ота. Зачем жить, если жизнь навсегда отравлена представлением об идиоте? Зачем жить, если нет средств защитить взор от его асного вездесущия? Глуповцы позабыли даже взаимные распри и попрятались по углам в тоскли- вом ожидании...
     Казалось, он и сам понимал, что конец наступил. Никакими текущими де-
    лами он не нимался, а в правление даже не заглядывал. Он порешил од- нажды навсегда, что старая жизнь безвозвратно канула в вечность и что, следовательно, незачем и тревожитэтот хлам, который не имеет никакого отношения к будущему. Квартальн нравственно и физически истерзались; вытянувшись и затаивши дыхани они становились на линии, по которой он проходил, и ждали, не будет ли приказаний; но приказаний не было. Он молча проходил мимо и не удостоивал их даже взглядом. Не стало в Глупове никакого суда: ни милостивого, ни немилостивого, ни скорого, ни нескоро- го. На первых порах глуповц по старой привычке, вздумали было обра- щаться к нему с претензия и жалобами друг на друга; но он даже не по- нял их.
     - Зачем? - говорил он, с каким-то диким изумлением обозревая жалобщи-
    ка с головы до ног.
     В смятении оглянулись глуповцы назад и с ужасом увидели, что нади
    действительно ничего нет.
     Наконец страшный момент настал. Посленедолгих колебаний он решил
    так: сначала разрушить город, а потом уже приступить и к реке. Очевидно,
    он еще надеялся, что река образумится сама собой.
     Знеделю до Петрова дня он объявил приказ: всем говеть. Хотя глупов-
    цы всегда говели охотно, но, выслушавши внезапный приказ Угрюм-Бурчеева, смутились. Стало быть, и в самом деле предстоит что-нибудь решительн, коль скоро, для принятия этого решительного, потребны такие приготовле- ния? Этот вопрос сжимал все сердца тоскою. Думали сначала, что он будет палить, но, заглянув на градоначальнический двор, где стоял пушечный снаряд, из которого обыкновенно палили в обывателей, убедились, чтоуш- ки стоят незаряженные. Потом остановились на мысли, что будет произведе- на повсеместная "выемка", и стали готовиться к ней: прятали книги, письма, лоскутки бумаги, деньги и даже иконы, - одним словом, всев чем жно было усмотреть какое-нибудь "оказательство".
     - Кто его знает, какой он веры? - шептались промеж себя глуповцы, -
    может, и фармазон?
     А он все маршировал по прямой линии, заложив руки за спину, и кому
    не объявлял своей тайны.
     В Петров день все причастились, а многиеаже соборовались накануне.
    Когда запели причастный стих, в церкви раздались рыдания, "больше же
    всех вопили голова и предводитель, опасаясь за многое имение свое". За-
    тем, проходя от причастия мимо градоначальника, кланялись и поздравляли; но он стоял дерзостно и никому даже не кивнул головой. День прошел в ти- шине невообразимой. Стали люди разгавливаться, но никому не шел кусок в горло, и все опять заплакали. Но когда проходил мимо градоначальник (он в этот день ходил форсированным маршем), то поспешно отирали слезы и старались придать лицам беспечное и доверчивое выражение. Надежда не вся еще исчезла. Все думалось: вот увидят начальники нашу невинность и прос- тят...
     Но Угрюм-Бурчеев ничего не увидел и ничего не простил.
     "30-го июня, - повествует летописец, - на другой день празднованья
    памяти святых и славных апостолов Петра и Павла, был сделан первый прис-
    туп к сломке города". Градоначальник, с топором в руке, первый выбежал из своего дома и, как озаренный, бросился на городническое правление. Обыватели последовали примеру его. Разделенные на отряды (в каждом уже с вечера был назначен особый урядник и шпион), они разом на всех пунктах начали работу разрушения. Раздался стук топора и визг пилы;воздух на- полнился криками рабочих и грохотом падающих на землю бревен; пыль гус- тым облаком нависла над городом и затемнила солнечный свет. Все были на- лицо, все до единого; взрослые и сильные рубили и ломали; малолетние и слабосильные сгребали мусор и свозили его к реке. От зари до зари люди неутомимо преследовали задачу разрушения собственных жилищ, а на ночь укрывались в устроенных на выгоне бараках, куда было свезено и обыва- тельское имущество. Они сами не понимали, что лают, и даже не вопроша- ли друг друга, точно ли это наяву происходитОни сознавали только одно: что конец наступил и что за ними везде, везде следит непонятливый взор угрюмого идиота. Мельком, словно во сне, припоминались некоторым стари- кам примеры из истории, и в особенности из эпохи, ког градоначальство- вал Бородавкин, который навел в род оловянных солдатиков и однажды, в минуту безумной отваги, скомандовал им: "Ломай!" Но ведь тогда все-таки была война, а теперь... без всого повода... среди глубокого земского мира...
     Угрюм-Бурчеев мерм шагом ходил среди всеобщего опустошения, и на
    губах его играла та же самая улыбка, которая озарила лицо его в ту мину-
    ту, когда он, в пове начальстволюбия, отрубил себе указательный палец правой руки. Он был доволен, он даже мечтал. Мысленно он уже шел дальше простого разрушения. Он рассортировывал жителей по рос и телосложению; он разводил мужей с законными женами и соединял с чуми; он раскассиро- вывал детей по семьям, соображаясь с положением каждого семейства; он назначал взводных, ротных и других командиров, избирал шпионов и т.д. Клятва, данная начальнику, наполовину у выполнена. Все начеку, все ки- пит, все готово вынырнуть во всеоружии; остаются подробности, но и те давным-давно предусмотрены и решены.Какая-то сладкая восторженность пронизывала все существо угрюмого прохвоста и уносила его далеко, дале- ко.
     В упоении гордости он вперял глаза в небо, смотрел на светила нес-
    ные, и, казалось, это зрелище приводило его в недоумение.
     - Зачем? - бормотал он чуть слышно и долго-долго о чем-то думал и
    что-то соображал.
     Что именно?
     Через полтора или два месяца не оставалось уже камня на камне. Но по
    мере того, как работа опустошения прлижалась к набережной реки, чело
    Угрюм-Бурчеева омрачалось. Рухнул последний, ближайший к реке дом; в
    последний раз звякнул удар топора, а река не унималась. По-прежнему она
    текла, дышала, журчала и извивалась; по-прежнему один берег ее был крут,
    а другой представлял луговуюизину, на далекое пространство заливаемую,
    в весеннее время, водой. Бред продолжался.
     Громадные кучи мусора, навоза и соломы уже были сложены по берегам и
    ждали только мания, чтобы исчезнуть в глубинах реки. Нахмуренный идиот
    бродил между грудами и вел им счет, как бы опасаясь, чтоб кто-нибудь не
    похитил драгоценного материала. По временаон с уверенностию рмотал:
     - Уйму, я ее уйму!
     И вот вожделенная минута наступила. В одно прекрасное утро, созвавши
    будочников, он привел их к берегу реки, оерил шагами пространство,
    указал глазами на течение и ясным голосом произнес:
     - От сих мест - до сих!
     Как ни были забиты обыватели, он и они восчувствовали. До сих пор
    разрушались только дела рук человеческих, теперь же очередь доходила до
    дела извечного, нерукотворного. Многие разинули рты, чтоб возроптать, но
    он даже не заметил этого колебания, только как бы увился, зачем люди
    мешкают.
     - Гони! - скомандовал он будочникам, вскидывая глазами на колышущуюся
    толпу.
     Борьба с природой восприяла начало.
     Масса, с тайными вздохами ломавшая дома свои, с тайными же вздохами
    закопошилась в воде. Казалосьчто рабочие силы Глупова елались неис-
    тощимыми и что чем более заявляла себя бесстыжесть притязаний, тем рас- тяжимее становилась сумма орудий, подлежавших ее эксплуатации.
     Много было наезжих людей, которые разоряли Глупов; одни - ради шутк
    другие - в минуту грусти, запальчивости или увлечения; но Угрюм-Бурев
    был первый, который задул разорить город серьезно. От зари до зари ки-
    шели люди в воде, вбивая в дно реки сваи и заваливая мусором и навозом пропасть, казавшуюся бездонною. Но слепая стихия шутя рвала и разметыва- ла наносимый ценою нечеловеческих усилий хлам и с каждым разом все глуб- же и гбже прокладывала себе ложе. Щепки, навоз, солома, мусор все уносилось быстриной в неведомую даль, и Угрюм-Бурчеев, с удивлением, до- ходящим до испуга, следил "непонятливым" оком за этим почти волшебным исчезновением его надежд и намерений.
     Наконец люди истомились и стализаболевать. Сурово выслушивал Уг-
    рюм-Бурчеев ежедневные рапорты десятников о числе выбывших из строя ра- бочих и, не дрогнув ни одним муслом, командовал:
     - Гони!
     Появлялись новые партии рабочих, корые, как цвет папоротника,
    где-то таинственно нарастали, чтобы немедленно же исчезнуть в пучине во-
    доворота. Наконец привели и предводител который од в целом городе считал себя свободным от работ, и стали толкать его в реку. Однако пред- водитель пошел не сразу, но протестов и ссылался на кае-то права.
     - Гони! - скомандовал Угрюм-Бурчеев Толпа загоготала. Увидев, как предводитель, краснея и стыдясь, за-
    чивал штаны, она почувствовала себя бодрою и удвоила усилия.
     Но т встретилось новое затруднение: груды мусора убывали в виду
    всех, так что скоро нечего было валить в реку. Принялись за последнюгруду, на которую Угрюм-Бурчеев надеялся как на каменную гору. Река за-
    думалась, забуровила дно, но через мгновение потекла веселее прежнего.
     Однажды, однако, счастье улыбнулось ему. Собрав последние усилия и
    истощив вь запас мусора, жители принялись за строительный материал и
    разом двинули реку целую массу его. Затем толпы с гиком бросились в
    воду и стали погружать материал на дно. Река всею массою вод хлынула на
    это нов препятствие и вдруг закрутилась на одном месте. Раздался
    треск, свист и какое-то громадное клокотание, овно миллионы ведомых
    гадин разом пустили свой шип из водяных хлябей. Затем все смолкло: река
    на минуту остановилась и тихо-тихо начала разливаться по луговой сторо-
    не.
     К вечеру разлив был до того велик, что не видно было пределов его, а
    вода между тем все прибывала и прибывала. Откуда-то слышался гул; каза-
    лось, что где-то рушатся целые деревни, и там раздаются вопли, стоны и проклятия. Плыли по воде стоги сена, бревна, облом изб и, достигнув плотины, с треском сталкивались друг с другом, ныряли, опять выплывали и сбивались в кучу в одном месте. Разумеется, УгрюБурчеев ничего этого не предвидел, но, взглянув на громадную мау вод, он до того просвет- лел, что даже получил дар слова и стал хвастаться.
     - Тако да видят людие! - сказал он, думая попасть в господствовавший
    в то время фотиевско-аракчеевский тон; но потом, помнив, что он
    все-таки не более как прохвост, обратился к будочникам и приказал сог-
    нать городских попов:
     - Гони!
     Нет ничего опаснее, как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою
    и не угрожаемого непрерывным представлением о возможности наказания на
    теле. Однажды возбужденное, оно сбрасывает с себя всякое иго действи-
    тельности и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые гран- диозные. Погасить солнце, провертеть в земле дыру, через которую можно было бы наблюдать за тем, что делается в у, - вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достными своих усилий. Голова его уподобляется дикой пусте, во всех зоулках которой восстают образы самой привередливой демонологии. Все это мятется, свистит, гикает и, шу- мя невимыми крыльями, устремляется куда-то в темную, безрассветную даль.
     То же произошло и с Угрюмурчеевым. Едва увидел он массу воды, к в
    голове его уже утвердилась мысль, что у него будет свое собственное мо-
    ре. И так как за эту мысль никто не угрожал ему шпицрутенами, то он стал развивать ее дальше и дальше. Есть море - значит, есть и флоты; -пер- вых, разумеется, военный, потом торговый. Военный флот то и дело бомбар- дирует; торвый - перевозит драгоценные грузы. Но так какГлупов всем изобилует и ничего, кроме розог и административных мероприятий, не пот- ребляет, другие же страны, как-то: село Недоедово, деревня Голодаевка и проч., суть совершенно голодные и притом до чрезмерности жадные, то ес- тественно, что торговый баланс всегда склоняется в пользу Глупова. Явля- ется великое изобилие звонкой монеты, которую, однако ж, глуповцы прези- рают бросают в навоз, а из навоза секретным образом выкапывают ее ев- реи и употребляют на исходатайствование железнодорожных нцессий.
     И что ж! - все эти мечты рушились на другое же утро. Как ни стара-
    тельно утаптывали глуповцы вновь созданную плотину, как ни оаняли они ее неприкосновенность в течение целой ночи, измена уже успела проникнуть в ряды их.
     Едва успев продрать глаза, Угрюм-Бурчеев тотчас же ппешил полюбо-
    ваться на произведение своего гения, но, приблизившись к реке, встал как вкопанный. Произошел новый бред. Луга обнажились; остатки монументальной плотины веспорядке уплывали вниз по течению, а река журчала и двига- лась в оих берегах, точь-в-точь как за день тому назад.
     Некоторое время Угрюм-Бурчеев безмолвствовал. С каким-то странным лю-
    бопытством следил он, как волна плывет за волною, сперва одна, потом другая, и еще, и еще... И все это куда-то стремится и где-то, должно быть, исчезает...
     Вдруг он пронзительно замычал и порывисто повернулся на каблуке.
     - Напра-во кру-гом! за мной! - раздалась команда.
     Он решился. Река не захотела уйти от него - он уйдет от нее. Место,
    на котором стоял старый Глупов, опостылело ему. Там не повинуютс сти-
    хии, там овраги и буераки на каждом шагпреграждают стремительный бег; там воочию совершаются волшебства, о которых не говорится ни в регламен- тах, ни в сепаратных предписаниях начальства. Надо бежать!
     Скорым шагом удалялся он прочь от города, а за ним, понурив головы и
    едва поспевая, следовали обыватели. Наконец, кечеру, он пришел. Перед
    глазами его расстилалась совершенно ровная низина, на поверхности кото-
    рой не замечалось ни одного бугорка, ни одной впадины. Куда ни обратизоры - везде гладь, везде ровная скатерть, которой можно шагать до бесконечности. Это был тоже бред, но бред, точь-в-точь совпадавший с тем бредом, который гнездился в его голове...
     - Здесь! - крикнул он ровным, беззвучным голосом.
     Строился новый год на новом месте, но одновременно с ним выползало
    на свет что-то иное, чему еще не было в то время придумано названия и
    что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определен-
    ным названием "дурных страстей" и "неблагонадежных элементов". Непра- вильно было бы, впрочем, полагать, что это "иное" появилось тогда в пер- вый раз; нет, оно е имело свою историю...
     Еще во времена Бородавкина летописец упоминает о некотором Ионке Ко-
    зыре, который, после продолжительных странствий по теплым морям и ки- сельным берегам, возвратился в роой город и привез с собой собственно- го сочинения книгу под названием "Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биограя этог Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно, не по- сетует, если она будет рассказана здесь с некоторыми подробностями.
     Отец Ионки, Семен Козырь, был простой мусорщик, который, воспользо-
    вавшись смутными временами, нажил себе значительное состояние. В краткий период безначалия (см. "Сказание оести градоначальницах"), когда, в течение семи дней, шесть градональниц вырывали друг у друга кормило правления, он, с изумительною я глуповца ловкостью, перебегал от одной партии к другой, причем так искусно заметал следы свои, что законная власть ни минуты не сомневалась, что Козырь всегда освался лучшею и солиднейшею поддержкой ее. Пользуясь этим ослеплением, он сначала продо- волтвовал войска Ираидки, потом войска Клементинки, Амальки, Нельки и, нонец, кормил крестьянскими лакомствами Дуньку-толстопятую и Матрен- ку-ноздрю. За все это он получал деньги по справочн ценам, которые сам же сочинял, а так как для Мальки, Нельки и прочих время было горячее и считать деньги некогда, то расчеты кончались тем, что он запускал руку в мешок и таскал оттуда пригоршнями.
     Ни помощник градоначальника, ни неустрашимый штаб-офицер - никто ни-
    чего не знал об интригах Козыря, так что когда приехал в Глупов подлин- ный градоначальник, Двоекуров, и началась разборка "оного нелепого и смеха достойного глуповского смятения", то за Семеном Козырем не только не было найдено ни малейшей вины, но, напротив того, оказалось, что это "подлинндостойнейший и благопоспешительнейший к подавлению революций гражданин".
     Двоекурову Семен Козырь полюбился по многим причинам. Во-первых, за
    то, что жена Козыря, Анна, пекла превосходнейшие пироги; во-вторых за
    то, что Семен, сочувствуя просветительным подвигам градоначаника,
    выстроил в Глупове пивоваренный завод и пожертвовал сто рублей для осно-
    вания в городе академии; в-третьих, наконец, за то, чтоозырь не только не забывал ни Симеона-Богоприимца, ни Гликерии-девы (дней тезоименитства градоначальника и супруги его), но даже праздновал им дважды в год.
     Долго памятен был указ, которым Двоекуров возвещал обывателям об отк-
    рытии пивоварного завода и разъяснял вред водки и пользу пива. "Водка, - говорилось в том указе, - не токмо не вселяет веселонравия, как многие полагают, но, при довольном употреблении, даже отклоняет от оного и по- рождает страсть к убивству. Пива же можно кушать сколь угодно и без всякой опасности, ибо оное не печальные мысли внушает, а токмо добрые и веселые. А потому советуем и приказываем: водку кушать только перед обе- дом, но и тиз малой рюмки; в прочее же время безопасно кушать пиво, которое ныне в весьма превосходном качестве и не весьма дорогих цен из заводов 1 гильдии купца Семена Козыря отпущается". Последствия этого указа были для Козыря бесчисленны. В короткое время он до того процвел, что нач уже находить, что в Глупове ему тесно, а "нужно-де мне, Козы- рю, ворости в Петербурге быть, а тамо и ко двору явиться".
     Во время граначальстования Фердыщенки Козырю посчастливилось еще
    больше, благоря влиянию ямщичихи Аленки, которая приходилась ему вну-
    чатой сестр. В начале 1766 года он угадал голод и стал заблаговременно скупать хлеб. По его наущению Фердыщенко поставил у всех застав поли- цейских, торые останавливали возы с хлебом и гнали их прямо на двор к скупщику. Там Козырь объявлял, что платит за хлеб "по такции", и ежели между продавцами возникали сомнения, то недоумевающих отправлял в часть.
     Но как пришло это баснословное богатство, так оно и улетучиль.
    Во-первых, Козырь неоладил с Домашкой-стрельчихой, которая заняла мес-
    то Аленки. Во-вторых, побывав в Петербурге, Козырь стал хвастаться; кня- зя Орлова звал Гришей, а о Мамонове и Ермолове говорил, что они умом ко- ротки, что он, Козырь, "много им насчет национальной политики толковал, да мало они поняли".
     В одно прекрасное утро, нежданно-негаданно, призвал Фердыщенко Козыря
    и повел к нему такую речь:
     - Правда ли, - говорил он, - что ты, Семен, светлейшего Римской имп
    рии князя Григория Григорьевича Орлова Гришкою величал и, ходючи по ка- бакам, перед всякого звания людьми за приятеля себя выдавал?
     Козырь замялся.
     - И на у меня свидетели есть, - продолжал Фердыщко таким тоном,
    который не дозволял усомниться, что он подлинно знает, что говорит.
     Козырь побледнел.
     - И я тот твой бездельный поступок, по благодушию своему, прощаю! -
    вновь начал Фердыщенко, - а которое ты имение награбил, и то имение твое
    отписываю я, бригадир, на себя. Ступай и молись богу.
     И точно: в тот же день отписал бригадир на себя Козыреву движимость и
    недвижимость, подарив, однако, виновному хижину накраю города, чтобы
    было где душу спасти и себя прокормить.
     Больной, озлобнный, всеми забытый, доживал Козырь свой век и на за-
    кате дней вдруг почувствовал прилив "дурных страстей" и "неблагонадежных элементов". Стапроповедывать, что собственность есть мечтание, что только нищие да постники взойдут в Царствие Небесное, а богатые да браж- ники будут лизать раскаленные сковороды и кипеть в смоле. Причем, обра- щаясь к Фердыщенке (тогда было на этот счет просто: грабили, но правду выслушивали благодушно), прибавлял:
     - Вот и ты, чертов угодник, в аду с братцем своим сатаной калеными
    угольями трапезовать станешь, а я, Семен, тем временем на лоне Авраамлем
    почивать буду.
     Таков был первый глуповский демагог.
     Ионы Козырне было в Глупове, когда отца его постигла страшная ка-
    тастрофа. Когда он возвратился домой, все ждали, что поступок Фердыщенки приведет его, по малой мере, в негодование; но он выслушал дурную весть спокойно, не выразив ни огорчения, ни даже удивления. Это ла довольно развитая, но совершенно мечтательная натура, которая вполне безучастно относилась к сущесующему факту и эту безучастность восполняла большою дозою утопизма. В голове его мелькал какой-то рай, в котором живут доб- родетельные люди, делают добродетельные дела и достигают добродетельных результатов. Но все это именно только мелькало, не укладываясь в опреде- ленные формы и не идя далее простых и не вполне ясных афоризмов. Сая книга "О водворении на земле добретели" была не что иное, как свод по- добных афоризмов, не указывавших и даже не имевших целью указать нака- кие-либо практические применения. Ионе приятно было снавать себя доб- родетельным, а, конечно, еще было бы приятнее, если б и другие тоже соз- навали себя добродетельными. Это была потребность его мягкой, мечта- тельной натуры; это же обусловливало для него и потребность пропаганды. Сожительство добродетельных с добродетельными, отсутствие зависти, огор- чений и забот, кроткая беседа, тишина, умеренность - вот идеалы, которые он проповедовал, ничего не зная о способах их осуществления.
     Нмотря на свою расплывтость, учение Козыря приобрело, однако ж,
    столько прозелитов в Глупове, что адоначальник Бородавкин счел нелиш-
    ниобеспокоиться этим. Сначала он вытребовал к себе книгу "О водворении земле добродетели" и освидетельствовал ее; потом вытребовал и самого автора для освидетельствования.
     - Чел я твою, Ионкину, книгу, - сказал он, - и от многих надписанных
    в ней злодейств был приведен в омерзени
     Ионка казался изумленным. Бородавкин продолжал:
     - Мнишь ты всех людей добродетельными сделать, а про то позабыл, что
    добродетель не от тебя, а от Бога, и от Бога же всякому человеку прис-
    тойное место указо.
     Ионка изумлялся все больше и больше этому приступу и не столько со
    страхом, сколько с любопытством ожидал, к каким Бодавкин придет выво-
    дам.
     - Ежели есть на свете клеветники, тати, злодеи и душегубцыо чем и в
    указах неотступно публикуется), - продолжал градоначальник, - то с чего
    же тебе, Ионке, на ум взбрело, чтоб им не быть? и кто тебе такую власть
    дал, чтобы всех сил людей от природных их званий отставить и зауряд с
    добродетельными людьми в некоторое смеха достойноместо, тобою "раем"
    продерзостно именуемое, включить?
     Ионка разинул было ротля некоторых разъяснений, но Бородавкин прер-
    вал его:
     - Погоди. И ежели все люди "в раю" в песнях и плясках время препро-
    вождать будут, то кто же, по твоему, Ионкину, разумению, землю пахать станет? и вспахавши сеять? и посеявши жать? и собравши оды, оными гос- под дворян и пчих чинов людей довольствовать и питать?
     Опять разинул рот Ионка, опять Бородавкин удержал его порыв.
     - Погоди. И за те твои бессовеные речи судил я тебя, Ионку, судом
    скорым, и присудили тако: книгу твою, изодрав, растоптать (говоря это,
    Бородавкин изодрал и растоптал)с тобою же самим, яко с растлителем
    добрых нравов, по предварительной отдаче на поругание, поступить, как
    мне, градоначальнику, заблагорассудится.
     Таким образом, Ионой Козырем начался мартиролог глуповского либера-
    лизма.
     Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели
    Ионку на базар и, дабы сделать вид его более омерзительным, надели на
    него сарафан (так как в числе последователей Козырева учения было много
    женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В
    довершение всего квартальные приглашали торговылюдей плевать на прес-
    тупника, что и исполнялось. К вечеру Ионки нетало.
     Таков был первый дебют глуповского либерализма. Несмотря, однако ж,
    на неудачу, "дурные страсти" не умерли, а образовали традицию, которая
    переходила преемственно из поколения в поколение и при всех поедующих
    градоначальниках. К сожалению, летописцы не предвидели страшного расп-
    ространения этого зла в будущем, а потому, не обращая должного внимания на происходившие перед ними факты, заносили их в свои тетрки с прис- корбною краткостью. Так, например, при Негодяеве упоминается о некоем дворянском сыне Ивашке Фарафонтьеве, который был посажена цепь за то, что говорит хульные слова, а слова те в том состояли, о "всем-де людям в еде равная потреба настоит, и кто-де ест много, пускай делится с тем, кто ест мало". "И сидя на цепи, Ивашка умре", - прибавляет летописец. Другой пример случился при Микаладзе, который хотя б сам либерал, но, по страстности своей натуры, а также по новости де, не всегда мог воз- держиваться от заушений. Во время его управления городом тридцать три философа были рассеяны по лицу земли за то, что "нелепым обычаем говори- ли: трудящийся да яст; нетрудящийся же да вкуситт плодов безделья сво- его". Третий пример был при Беневоленском, когда был "подвергнут расспроснымечам" дворянский сын Алешка Беспятов, за то, что к укору градоначальнику, любившему заниматься законодательством, утверждал: "ху- ды те законы, кои писать надо, а те законы исправны, кои и без письма в естестве у каждого человека нерукотворно написаны". И он тоже "от расспросных речей да с испугу и с боли умре". После Беспятова либе- ральный мартиролог временно прекратился. Прыщ и Иванов были глупы; дю Шарио же л и глуп, и, кроме того, сам заражен либерализмом. Грустилов, в первую половину своего градоначальствования, не только не препятство- вал, но даже покровительствовал либерализму, потому что смешивал его с вольнымбращением, к которому имел непреодолимую склонность. Только впоследствии, когда блаженный Парамоша и юродивенькая Аксиньюшка взяли в руки азды правления, либеральный мартирологновь восприял начало, в лице учителя каллиграфии Линкина, доктрина которого, как известно, сос- тояла в том, что "все мы, что человеки, что скоты - все помрем и все к чертовой матери пойдем". Вместе с Линкиным чуть было не попались впросак два знаменитейшие философа того времени, Фунич и Мерзицкий, но вовремя спохватились и начали, вместе с Грустилым, присутствовать при "восхи- щениях" (см. "Поклонение мамоне и покние"). Поворот Грустилова дал ли- берализму новое направление, которое мно назвать центробежно-центрост- ремительно-неисповедимо-завиральным. Но это был все-таки либерализм, а потому и он успеха иметь не мог, ибуже наступила минута, когда либера- лизма не требовалось вовсе. Не требовалось совсем, ни под каким дом, ни к каких формах, ни даже в форме нелепости, ни даже в форме воищения начальством.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / История одного города


Смотрите также по произведению "История одного города":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis