Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [9/19]

  Скачать полное произведение

    видом! Ночная тишина придавала особое очарование этой поздней работе, этой
    мирной домашней сцене. Вечно в труде и всегда веселые, эти женщины проявляли
    христианское смирение, исполненное самых возвышенных чувств. Непередаваемая
    гармония существовала здесь между вещами и людьми. Роскошь Феодоры была
    бездушна, наводила меня на дурные мысли, тогда как эта смиренная бедность,
    эта простота и естественность освежали мне душу. Быть может, среди роскоши я
    чувствовал себя униженным, а возле этих двух женщин, в темной зале, где
    упрощенная жизнь, казалось, находила себе приют в движении сердца, я, быть
    может, примирялся с самим собою: здесь мне было кому оказать
    покровительство, а мужчине всегда хочется, чтобы его считали покровителем.
    Когда я подошел к Полине, она бросила, на меня взгляд почти материнский,
    руки у нее задрожали, и, быстро поставив лампу, она воскликнула:
     -- Боже, как вы бледны! Ах, да он весь вымок! Мама высушит ваше
    платье... Вы любите молоко, -- продолжала она, -- сегодня у нас есть сливки,
    хотите попробовать?
     Как кошечка, бросилась она к большой фарфоровой чашке с молоком и
    подала мне ее с такой живостью, поставила ее прямо передо мной так мило, что
    я стал колебаться.
     -- Неужели вы мне откажете? -- сказала она изменившимся голосом.
     Мы, оба гордецы, понимали друг друга: Полина, казалось, страдала от
    своей бедности и упрекала меня в высокомерии. Я был тронут. Эти сливки,
    вероятно, были ее утренним завтраком. Однако я не отказался. Бедная девушка
    пыталась скрыть радость, но она искрилась в ее глазах.
     -- Да, я проголодался, -- сказал я садясь. (Тень озабоченности
    пробежала по ее лбу. ) -- Помните, Полина, то место у Боссюэ, где он
    говорит, что бог за стакан воды воздаст обильнее, чем за победу.
     -- Да, -- отвечала она.
     И грудь у нее затрепетала, как у птенца малиновки в руках ребенка.
     -- Вот что, -- добавил я не вполне твердым голосом, -- мы скоро
    расстанемся, -- позвольте же выразить вам благодарность за все заботы, ваши
    и вашей матушки.
     -- О, не будем считаться! -- сказала она смеясь. Смех ее скрывал
    волнение, от которого мне стало больно.
     -- Мое фортепьяно, -- продолжал я, притворяясь, что не слышал ее слов,
    -- один из лучших инструментов Эрара. Возьмите его себе. Возьмите его себе
    без всяких разговоров, -- я собираюсь путешествовать и, право же, не могу
    захватить его с собой.
     Быть может, грустный тон, каким я произнес эти слова, навел обеих
    женщин на размышления, только они, казалось, поняли, что творилось в моей
    душе, и внимательно посмотрели на меня; во взгляде их было и любопытство и
    ужас. Привязанность, которой я искал в холодных сферах большого света, была
    здесь передо мной, безыскусственная, но зато умилительная и, быть может,
    прочная.
     -- Напрасно вы это затеяли, -- сказала мать. -- Оставайтесь здесь. Мой
    муж теперь уже в пути, -- продолжала она. -- Сегодня вечером я читала
    евангелие от Иоанна, а Полина в это время привязала к библии ключ и держала
    его на весу. И вот ключ повернулся. Это верная примета, что Годэн здоров и
    благополучен. Полина погадала еще для вас и для молодого человека из
    седьмого номера, но ключ повернулся только для вас. Мы все разбогатеем.
    Годэн вернется миллионером: я видела его во сне на корабле, полном змей; к
    счастью, вода была мутной, что означает золото и заморские драгоценные
    камни.
     Эти дружеские пустые слова, похожие на те невнятные песни, какими мать
    убаюкивает больного ребенка, до некоторой степени успокоили меня. Голос и
    взгляд доброй женщины были исполнены той теплоты и сердечности, которые не
    уничтожают скорби, но умеряют ее, убаюкивают и успокаивают. Полина, более
    прозорливая, чем мать, смотрела на меня испытующе и тревожно, ее умные
    глаза, казалось, угадывали мою жизнь, мое будущее. В знак благодарности я
    поклонился матери и дочери, затем, боясь расчувствоваться, поспешил уйти.
    Оставшись один на один с самим собою, я углубился в свое горе. Роковое мое
    воображение рисовало мне множество беспочвенных проектов и диктовало
    неосуществимые решения. Когда человек влачит жизнь среди обломков прежнего
    своего благополучия, он находит хоть какую-нибудь опору, но у меня не было
    решительно ничего. Ах, милый мой, мы слишком легко во всем обвиняем
    бедность! Будем снисходительны к результатам активнейшего из всех социальных
    растворителей. Где царит бедность, там не существует больше ни стыда, ни
    преступлений, ни добродетелей, ни ума. Без мыслей, без сил, я был в таком же
    состоянии, как та девушка, что упала на колени перед тигром. Человек без
    страстей и без денег еще располагает собою, но влюбленный бедняк уже не
    принадлежит себе и убить себя не может. Любовь внушает нам благоговейное
    чувство к самим себе, мы чтим в нас другую жизнь; любовь становится
    ужаснейшим из несчастий -- несчастьем, не лишенным надежды, и надежда эта
    заставляет нас терпеть пытку. Я заснул с мыслью пойти на следующий день к
    Растиньяку и рассказать ему о странном решении Феодоры.
     -- Aгa! Aгa! -- вскричал Растиньяк, когда я в девять часов утра входил
    к нему. -- Знаю, отчего ты пришел: верно, Феодора дала тебе отставку. Добрые
    души, завидовавшие твоему влиянию на графиню, уже объявили о вашей свадьбе.
    Бог знает, какие безумные поступки приписывали тебе твои соперники и как они
    тебя чернили!
     -- Все ясно! -- воскликнул я.
     Я вспомнил все свои дерзости и нашел, что графиня держала себя
    превосходно. Сам себе я казался подлецом, который еще недостаточно
    поплатился, а в ее снисходительности я усматривал лишь терпеливое милосердие
    любви.
     -- Не будем спешить с выводами, -- сказал здравомыслящий гасконец. -- У
    Феодоры дар проницательности, свойственный женщинам глубоко эгоистичным;
    она, может быть, составила о тебе суждение еще тогда, когда ты видел в ней
    только ее богатство и роскошь; как ты ни был изворотлив, она все прочла у
    тебя в душе. Она сама такая скрытница, но беспощадна к малейшей скрытности в
    других. Пожалуй, -- добавил он, -- я толкнул тебя на дурной путь. При всей
    тонкости своего ума и обхождения она мне представляется существом властным,
    как все женщины, которые знают только рассудочные наслаждения. Для нее все
    блаженство состоит в житейском благополучии, в светских развлечениях;
    чувство для нее -- только одна из ее ролей; она сделала бы тебя несчастным и
    превратила в своего главного лакея...
     Растиньяк говорил глухому. Я прервал его и с наигранной веселостью
    обрисовал свое материальное положение.
     -- Вчера вечером злая судьба похитила у меня все деньги, которыми я мог
    располагать, -- сказал Растиньяк. -- Не будь этой пошлой неудачи, я охотно
    предложил бы тебе свой кошелек. Поедем-ка завтракать в кабачок, -- может
    быть, за устрицами что-нибудь и придумаем.
     Он оделся, приказал заложить тильбюри; затем, как два миллионера, с
    наглостью тех нахальных спекулянтов, которые живут воображаемыми капиталами,
    мы прибыли в "Парижскую кофейню". Этот чертов гасконец подавлял меня своей
    развязностью и непоколебимой самоуверенностью. За кофе, после весьма
    изысканного и обдуманного завтрака, раскланявшись уже с целой толпой молодых
    людей, обращавших на себя внимание приятной своей наружностью и
    элегантностью костюма, Растиньяк при виде одного из таких денди сказал:
     -- Ну, твои дела идут на лад.
     Этому джентльмену с отличным галстуком, выбиравшему для себя столик, он
    сделал знак, что хочет с ним поговорить.
     -- Сей молодчик получил орден за то, что выпустил в свет сочинения, в
    которых он ничего не смыслит, -- шепнул мне Растиньяк. -- Он химик, историк,
    романист, публицист; он получает четверть, треть и даже половину гонорара за
    множество пьес, и при всем том он круглый невежда. Это не человек, а имя,
    примелькавшаяся публике этикетка. Поэтому он остерегается входить в те
    конторские комнаты, на дверях которых висит надпись: "Здесь можно писать
    самому". Он так хитер, что одурачит целый конгресс. Короче говоря, это
    нравственный метис: он не вполне честен и не совершенный негодяй. Но тсс! Он
    уже дрался на дуэли, а свету больше ничего не нужно, и о нем говорят: "Это
    человек почтенный... "
     -- Ну-с, мой дорогой, мой почтенный друг, как изволите себя
    чувствовать, ваше высокомыслие? -- спросил Растиньяк, как только незнакомец
    сел за соседний столик.
     -- Так себе, ни хорошо, ни плохо... Завален работой. У меня в руках все
    материалы, необходимые для составления весьма любопытных исторических
    мемуаров, а я не знаю, под каким соусом их подать. Это меня мучит. Нужно
    спешить, -- мемуары того и гляди выйдут из моды.
     -- Мемуары современные или старинные? О придворной жизни или еще о
    чем-нибудь?
     -- О деле с ожерельем.
     -- Ну, не чудо ли это? -- со смехом сказал Растиньяк спекулянту,
    указывая на меня. -- Господин де Валентен -- мой друг, рекомендую вам его
    как будущую литературную знаменитость. Когда-то его тетка, маркиза, была в
    большой силе при дворе, а он сам вот уже два года работает над историей
    революции в роялистском духе. -- И, наклонясь к уху этого своеобразного
    негоцианта, он прибавил: -- Человек талантливый, но простак; он может
    написать вам эти мемуары от имени своей тетки по сто экю за том.
     -- Идет, -- сказал тот, поправляя галстук. -- Человек, где же мои
    устрицы?!
     -- Да, но вы заплатите мне двадцать пять луидоров комиссионных, а ему
    -- за том вперед, -- продолжал Растиньяк.
     -- Нет, нет. Авансу не больше пятидесяти экю -- так я буду спокоен, что
    скоро получу рукопись.
     Растиньяк шепотом передал мне содержание этого торгашеского разговора.
    Затем, не дожидаясь моего ответа, объявил:
     -- Мы согласны. Когда вас можно повидать, чтобы с этим покончить?
     -- Что же, приходите сюда обедать завтра в семь часов вечера.
     Мы встали, Растиньяк бросил лакею мелочь, а счет сунул в карман, и мы
    вышли. Та легкость и беспечность, с какою он продал мою почтенную тетушку,
    маркизу де Монборон, потрясла меня.
     -- Я предпочту уехать в Бразилию и обучать там индейцев алгебре, в
    которой я ничего не смыслю, нежели запятнать честь моего рода!
     Растиньяк расхохотался.
     -- Ну, не дурак ли ты! Бери сперва пятьдесят экю и пиши мемуары. Когда
    они будут закончены, ты откажешься напечатать их под именем тетки, болван!
    Госпожа де Монборон, умершая на эшафоте, ее фижмы, ее имя, красота,
    притирания, туфли, разумеется, стоят больше шестисот франков. Если издатель
    не даст тебе тогда за тетку настоящей цены, он найдет какого-нибудь старого
    проходимца шевалье или захудалую графиню, чтобы подписать мемуары.
     -- О, зачем я покинул свою добродетельную мансарду! -- вскричал я. --
    Свет с изнанки так грязен, так подл!
     -- Ну, это поэзия, -- возразил Растиньяк, -- а мы говорим о деле. Ты
    младенец. Слушай: что касается мемуаров, то их оценит публика, что же
    касается этого литературного сводника, то разве у него не ушло на это восемь
    лет жизни, разве он не заплатил за свои издательские связи жестоким опытом?
    Труд над книгой будет у вас разделен неравномерно, но ведь ты получишь
    большую часть, не правда ли? Двадцать пять луидоров для тебя дороже, чем
    тысячи франков для него. Ну почему тебе не написать исторические мемуары,
    как-никак это произведение искусства, а ведь Дидро за сто экю составил шесть
    проповедей!
     -- В конце концов, -- проговорил я в волнении, -- это для меня
    единственный выход. Итак, мой друг, позволь поблагодарить тебя. Пятьдесят
    экю сделают меня богатым...
     -- Богаче, чем ты думаешь, -- прервал он меня со смехом. -- Фино платит
    мне за комиссию. -- Разве ты не догадался, что и это пойдет тебе? Поедем в
    Булонский лес, -- сказал он. -- Увидим там твою графиню. Да, кстати, я
    покажу тебе хорошенькую вдовушку, на которой собираюсь жениться;
    очаровательная особа, эльзаска, правда, толстовата. Читает Канта, Шиллера,
    Жан-Поля[*] и уйму книг по гидравлике. У нее мания постоянно
    спрашивать мое мнение, приходится делать вид, что знаешь толк в немецких
    сантиментах, я уже проглотил целую кучу баллад, все эти снотворные снадобья,
    которые мне запрещает доктор. Мне пока еще не удалось отучить ее от
    литературных восторгов: она плачет навзрыд, читая Гете, и мне тоже
    приходится немножко поплакать за компанию, ибо, мой милый, как-никак --
    пятьдесят тысяч ливров дохода и самая хорошенькая ножка, самая хорошенькая
    ручка в мире... Ах, не произноси она пашественный вместо божественный, она
    была бы совершенством!
     Мы видели графиню, блистательную в блистательном своем экипаже. Кокетка
    кивнула нам весьма приветливо и подарила меня улыбкой, которая показалась
    мне тогда небесной и полной любви. Ах, я был очень счастлив, мне казалось,
    что меня любят, у меня были деньги и сокровища страсти, я уже не чувствовал
    себя обездоленным! У меня было легко на сердце, я был весел, всем доволен и
    оттого нашел, что возлюбленная моего друга очаровательна. Деревья, воздух,
    небо -- вся природа, казалось, повторяла мне улыбку Феодоры. На возвратном
    пути мы заехали к шляпнику и портному Растиньяка. Дело с ожерельем[*] дало мне возможность перейти с жалкого мирного положения на
    грозное военное. Отныне я смело мог состязаться в изяществе и элегантности с
    молодыми людьми, которые увивались вокруг Феодоры. Я вернулся домой и
    заперся; я сохранял наружное спокойствие, а меж тем, глядя на свое чердачное
    окно, я навеки прощался с крышами. Я уже весь был в будущем, видел свою
    грядущую жизнь как бы на сцене, заранее наслаждался любовью и ее радостями.
    О, каким бурным может стать существование в четырех стенах мансарды! Душа
    человеческая -- точно фея; соломинку обращает она в алмазы; по мановению ее
    волшебной палочки вырастают сказочные дворцы, как полевые цветы под теплым
    дыханием солнца. На другой день, около полудня, Полина тихо постучала в
    дверь и подала мне -- угадай, что? -- письмо от Феодоры. Графиня предлагала
    встретиться с нею в Люксембургском саду, чтобы вместе отправиться в музей и
    в Зоологический сад.
     -- Посыльный ждет ответа, -- помолчав, сказала Полина.
     Быстро нацарапал я слова благодарности, и Полина унесла ответ. Я стал
    одеваться. И вот, когда, довольный собой, я уже кончал свой туалет, ледяная
    дрожь охватила меня при мысли: "Приедет туда Феодора в карете или придет
    пешком? Будет дождь или солнце? Все равно, пешком ли, в карете ли, -- думал
    я, -- разве можно положиться на капризный нрав женщины? У нее может с собой
    не оказаться денег, а она захочет подать милостыню мальчишке -- савойяру за
    то, что у него живописные лохмотья.
     У меня не было и медной монетки, деньги я должен был получить только
    вечером. О, как дорого во время этих юношеских кризисов платит поэт за ту
    умственную силу, которой его облекают строгий образ жизни и труд! В одно
    мгновение целый рой стремительных мыслей больно ужалил меня тысячью жал. Я
    взглянул на небо в свое чердачное окно: погода была очень ненадежная.
    Правда, в крайнем случае я мог бы взять карету на целый день, но разве тогда
    я, наслаждаясь счастьем, не трепетал бы каждую минуту при мысли, что не
    встречусь вечером с Фино? Я не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы в
    часы радости терпеть такие страхи. Хотя я был уверен в безуспешности
    поисков, я все же предпринял полный осмотр своей комнаты: искал воображаемые
    экю даже в тюфяке, перерыл все, вытряс даже старые сапоги.
     Дрожа, как в лихорадке, я оглядывал опрокинутую мебель блуждающим
    взглядом. Представляешь себе, как я обезумел от радости, когда, в седьмой
    раз открыв ящик письменного стола, который я перерывал с небрежностью
    отчаяния, я заметил, что у боковой доски прижалась, притаилась монета в сто
    су, чистенькая, блестящая, сияющая, как восходящая звезда, прекрасная и
    благородная? Не упрекая ее за молчание и за жестокость, с какой она от меня
    пряталась, я поцеловал ее, как друга, верного в несчастье, я приветствовал
    ее криком, которому отвечало какое-то эхо. Быстро обернувшись, я увидел
    Полину, -- она была бледна.
     -- Я думала, не ушиблись ли вы! -- проговорила она в волнении. --
    Посыльный... (Она недоговорила, ей точно не хватало воздуху. ) Но мама
    заплатила ему, -- прибавила она.
     Потом она убежала, веселая, по-детски игривая, как воплощенный каприз.
    Милая девочка! Я пожелал ей найти свое счастье, как нашел его я. У меня было
    тогда такое чувство, словно душа моя вмещает всю земную радость, и мне
    хотелось вернуть обездоленным ту часть, которую, как мне казалось, я у них
    украл.
     Дурные предчувствия нас почти никогда не обманывают: графиня отпустила
    свой экипаж. Из прихоти, как это бывает с хорошенькими женщинами -- по
    причинам, неведомым порою даже им самим, -- она пожелала идти в
    Зоологический сад пешком бульварами.
     -- Будет дождь, -- сказал я.
     Ей нравилось мне противоречить. Как нарочно, пока мы шли по
    Люксембургскому саду, солнце светило ярко. Но не успели мы выйти оттуда, как
    из тучи, давно уже внушавшей мне опасение, упало несколько капель; мы сели в
    фиакр. Когда мы доехали до бульваров, дождь перестал, небо снова
    прояснилось. Подъехав к музею, я хотел отпустить карету, но Феодора
    попросила не отпускать. Сколько мучений! Болтать с ней, подавляя тайный
    восторг, который, наверное, сказывался в глупой улыбке, застывшей у меня на
    лице; бродить по саду, ходить по тенистым аллеям, чувствовать, как ее рука
    опирается на мою, -- во всем этом было нечто фантастическое: то был сон
    наяву. А между тем шла она или останавливалась, в ее движениях, несмотря на
    кажущееся их сладострастие не было ничего нежного, ничего любовного. Когда я
    старался хоть сколько-нибудь примениться к ее движениям, я чувствовал в ней
    внутреннюю затаенную напряженность, что-то порывистое и неуравновешенное.
    Жестам бездушных женщин не свойственна мягкость. Вот отчего сердца наши
    бились не в лад и шли мы не в ногу. Не найдены еще слова для того, чтобы
    передать подобную телесную дисгармонию между двумя существами, ибо мы еще не
    привыкли улавливать в движении мысль. Это явление нашей природы угадывается
    инстинктивно и выражению не поддается.
     -- Во время жестоких пароксизмов страсти, -- после некоторого молчания
    продолжал Рафаэль, как бы возражая самому себе, -- я не анатомировал своих
    чувствований, не анализировал своих наслаждений, не подсчитывал биений
    сердца, подобно тому как скупец исследует и взвешивает свои золотые монеты.
    О нет, только теперь опыт проливает свой печальный свет на минувшие события
    и память приносит мне эти образы, как в ясную погоду волны моря один за
    другим выбрасывают на берег обломки разбитого корабля.
     -- Вы можете оказать мне важную услугу, -- заговорила графиня, в
    смущении глядя на меня. -- После того как я призналась вам в своем
    недоброжелательном отношении к любви, мне легче просить вас о любезности во
    имя дружбы. Не больше ли будет теперь ваша заслуга, -- продолжала она со
    смехом, -- если вы сделаете мне одолжение?
     Я смотрел на нее с тоской. Ничего не ощущая в моем присутствии, она
    лукавила, а не любила; казалось, она играет роль, как опытная актриса; потом
    вдруг ее взгляд, оттенок голоса, какое-нибудь слово вновь подавали мне
    надежду; но если глаза мои загорались любовью, лучи их не согревали ее
    взгляда, глаза ее сохраняли невозмутимую ясность, сквозь них, как у тигра,
    казалось, просвечивала металлическая пластинка. В такие минуты я ненавидел
    Феодору.
     -- Мне было бы очень важно, -- продолжала она вкрадчивым голосом, --
    если бы герцог де Наваррен замолвил за меня словечко одной всемогущей особе
    в России, посредничество которой мне необходимо, чтобы восстановить свои
    законные права, от чего зависит и мое состояние и мое положение в свете, --
    мне надо добиться, чтобы император признал мой брак. Ведь герцог -- ваш
    родственник, не правда ли? Его письма было бы достаточно.
     -- Я к вашим услугам, -- сказал я. -- Приказывайте.
     -- Вы очень любезны, -- заметила она, пожав мне руку. -- Поедемте ко
    мне обедать, я расскажу вам все, как на духу.
     Итак, эта женщина, столь недоверчивая, столь замкнутая, от которой
    никто не слыхал ни слова о ее делах, собиралась со мной советоваться.
     -- О, как я рад теперь, что вы приказали мне молчать! -- воскликнул я.
    -- Но мне бы хотелось еще более сурового испытания.
     В этот миг она не осталась равнодушной к упоению, сквозившему в моих
    глазах, и не отвергла моего восторга -- значит, она любила меня! Мы приехали
    к ней. К моему великому счастью, содержимого моего кошелька хватило, чтобы
    расплатиться с извозчиком. Я чудесно провел время наедине с нею у нее в
    доме; впервые мы виделись с ней таким образом. До этого дня свет, его
    стеснительная учтивость, его холодные условности вечно разлучали нас даже во
    время ее роскошных обедов; на этот раз я чувствовал себя с нею так, будто мы
    жили под одной кровлей, -- она как бы принадлежала мне. Пламенное мое
    воображение разбивало оковы, по своей воле распоряжалось событиями,
    погружало меня в блаженство счастливой любви. Я представлял себя ее мужем и
    приходил в восторг, когда ее занимали разные мелочи; видеть, как она снимает
    шаль и шляпу, было для меня уже счастьем. На минуту она оставила меня одного
    и, поправив прическу, вернулась -- она была обворожительна. И такою она
    хотела быть для меня! За обедом она была ко мне чрезвычайно внимательна,
    бесконечное ее обаяние проступало во всяких пустяках, которые как будто не
    имеют цены, но составляют половину жизни. Когда мы вдвоем уселись в креслах,
    обитых шелком, у потрескивающего камина, среди лучших измышлений восточной
    роскоши, когда я увидел так близко от себя женщину, прославленная красота
    которой заставляла биться столько сердец, когда эта недоступная женщина
    разговаривала со мной, обращая на меня всю свою кокетливость, -- мое
    блаженство стало почти мучительным. Но я вспомнил, что мне ведь, к
    несчастью, нужно было уйти по важному делу, и решил пойти на свидание,
    назначенное мне накануне.
     -- Как! Уже? -- сказала она, видя, что я берусь за шляпу.
     Она меня любила! По крайней мере я это подумал, заметив, как ласково
    произнесла она эти два слова. Чтобы продлить свой восторг, я отдал бы по два
    года своей жизни за каждый час, который ей угодно было уделить мне. А мысль
    о потере денег только увеличила мое счастье. Лишь в полночь она отпустила
    меня. Однако наутро мой героизм доставил мне немало горьких сожалений; я
    боялся, что упустил заказ на мемуары, дело для меня столь существенное; я
    бросился к Растиньяку, и мы застали еще в постели того, кто должен был
    поставить свое имя на будущих моих трудах. Фино прочел мне коротенький
    контракт, где и речи не было о моей тетушке, мы подписали его, и Фино
    отсчитал мне пятьдесят экю. Мы позавтракали втроем. Я купил новую шляпу,
    абонировался на шестьдесят обедов по тридцать су, расплатился с долгами, и у
    меня осталось только тридцать франков; но на несколько дней все трудности
    жизни были устранены. Послушать Растиньяка, так у меня были бы сокровища --
    стоило лишь принять английскую систему. Он во что бы то ни стало хотел
    устроить мне кредит и заставить меня войти в долги, -- он уверял, что долги
    укрепляют кредит. Будущее, по его словам, -- это самый крупный, самый
    солидный из всех капиталов. Под залог будущих моих достижений он поручил
    своему портному обшивать меня, ибо тот понимал, что такое молодой человек, и
    готов был не беспокоить меня до самой моей женитьбы. С этого дня я порвал с
    монашеской жизнью ученого, которую вел три года. Я стал завсегдатаем у
    Феодоры и старался перещеголять посещавших ее наглецов и любимцев общества.
    Полагая, что нищета мне уже не грозит, я чувствовал себя теперь в светском
    кругу непринужденно, сокрушал соперников и слыл за обаятельного,
    неотразимого сердцееда. Однако опытные интриганы говорили про меня: "У
    такого остряка страсти в голове! " Они милостиво превозносили мой ум -- за
    счет чувствительности. "Счастлив он, что не любит! -- восклицали они. --
    Если б он любил, разве был бы у него такой подъем, такая веселость? " А
    между тем, как истый влюбленный, я был донельзя глуп в присутствии Феодоры!
    Наедине с ней я не знал, что сказать, а если говорил, то лишь злословил о
    любви; я бывал жалок в своей веселости, как придворный, который хочет скрыть
    жестокую досаду. Словом, я старался стать необходимым для ее жизни, для ее
    счастья, для ее тщеславия; вечно подле нее, я был ее рабом, игрушкой, всегда
    готов был к ее услугам. Растратив таким образом свой день, я возвращался
    домой и, проработав всю ночь, засыпал лишь под утро на два, на три часа.
    Однако опыта в английской системе Растиньяка у меня не было, и вскоре я
    оказался без гроша. Тогда, милый мой друг, для меня, для фата без любовных
    побед, франта без денег, влюбленного, затаившего свою страсть, снова
    началась жизнь, полная случайностей; я снова впал в нужду, ту холодную и
    глубокую нужду, которую тщательно скрывают под обманчивой видимостью
    роскоши. Я вновь переживал свои первоначальные муки, -- правда, с меньшею
    остротою: должно быть, я уже привык к их жестоким приступам. Сладкие пирожки
    и чай, столь скупо предлагаемые в гостиных, часто бывали единственной моей
    пищей. Случалось, что роскошные обеды графини служили мне пропитанием на два
    дня. Все свое время, все свои старания, всю наблюдательность я употреблял на
    то, чтобы глубже постигнуть непостижимый характер Феодоры. До сих пор на мои
    суждения влияла надежда или отчаяние: я видел в ней то женщину, страстно
    любящую, то самую бесчувственную представительницу своего пола; но эти смены
    радости и печали становились невыносимыми: я жаждал исхода ужасной этой
    борьбы, мне хотелось убить свою любовь. Мрачный свет горел порою у меня в
    душе, и тогда я видел между нами пропасть. Графиня оправдывала все мои
    опасения; ни разу не удалось мне подметить хотя бы слезинку у нее на глазах;
    в театре, во время самой трогательной сцены, она оставалась холодной и
    насмешливой. Всю тонкость своего ума она хранила для себя и никогда не
    догадывалась ни о чужой радости, ни о чужом горе. Словом, она играла мной.
    Радуясь, что я могу принести ей жертву, я почти унизился ради нее,
    отправившись к своему родственнику, герцогу де Наваррену, человеку
    эгоистическому, который стыдился моей бедности и, так как был очень виноват
    передо мною, ненавидел меня. Он принял меня с той холодной учтивостью, от
    которой и в словах и в движениях появляется нечто оскорбительное. Его
    беспокойный взгляд возбудил во мне чувство жалости: мне стало стыдно, что он
    так мелок в своем величии, что он так ничтожен среди своей роскоши. Он завел
    речь об убытках, понесенных им на трехпроцентном займе; тогда я заговорил о
    цели моего визита. Перемена в его обращении, которое из ледяного мало-помалу
    превратилось в сердечное, была мне отвратительна. И что же, мой друг? Он
    пошел к графине и уничтожил меня. Феодора нашла для него неведомые чары и
    обольщения; она пленила его и без моего участия устроила таинственное свое
    дело, о котором я так ничего и не узнал. Я послужил для нее только
    средством!.. Когда мой родственник бывал у нее, она, казалось, не замечала
    меня и принимала, пожалуй, еще с меньшим удовольствием, чем в тот день,
    когда я был ей представлен. Раз вечером она унизила меня перед герцогом
    одним из тех жестов, одним из тех взглядов, которые никакие слова не могли
    бы описать. Я вышел в слезах, я строил планы мщения, обдумывая самые ужасные
    виды насилия... Я часто ездил с ней в Итальянский театр; там, возле нее,
    весь отдавшись любви, я созерцал ее, предаваясь очарованию музыки, истощая
    душу двойным наслаждением -- любить и обретать в музыкальных фразах искусную
    передачу движений своего сердца. Моя страсть была в самом воздухе, вокруг
    нас, на сцене; она царила всюду, только не в сердце моего кумира. Я брал
    Феодору за руку и, всматриваясь в ее черты, в ее глаза, домогался того
    слияния чувств, той внезапной гармонии, которую пробуждает порою музыка,
    заставляя души вибрировать в унисон; но рука ее ничего не отвечала, и глаза
    не говорили ничего. Когда пламя сердца, исходящее от каждой моей черты,
    слишком сильно било ей в глаза, она дарила мне деланную улыбку, ту условную
    улыбку, которую воспроизводят все салонные портреты. Музыки она не слушала.
    Божественные страницы Россини, Чимарозы, Цингарелли не вызывали в ней
    никакого чувства, не будили никаких поэтических воспоминаний: душа ее была
    бесплодна. Феодора сама являлась зрелищем в зрелище. Ее лорнет все время
    странствовал по ложам; вечно испытывая беспокойство, хотя и спокойная с
    виду, она была жертвою моды: ее ложа, шляпа, карета, собственная ее особа
    были для нее всем. Часто можно встретить людей, по внешности колоссов, в
    бронзовом теле которых бьется сердце доброе и нежное; она же под хрупкой и
    изящной оболочкой таила бронзовое сердце. Немало покровов было сорвано с нее
    роковой моей наукой. Если хороший тон состоит в том, чтобы забывать о себе
    ради других, чтобы постоянно сохранять мягкость в голосе и движениях, чтобы
    нравиться собеседнику, пробуждая в нем уверенность в самом себе, -- то,
    несмотря на всю свою хитрость, Феодора не могла стереть с себя следы
    плебейского происхождения: самозабвение было у нее фальшью; ее манера
    держаться была не врожденной, но старательно выработанной; наконец, ее
    любезность отзывалась чем-то рабьим! И что же! Ее любимцы принимали сладкие


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis