Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [14/19]

  Скачать полное произведение

    светскими условностями, разделенные безднами смерти, в один и тот же миг
    вздохнули и, может быть, подумали друг о друге. Вкрадчивый запах алоэ
    окончательно опьянил Рафаэля. Воображение, подстрекаемое запретом, ставшее
    поэтому еще более пылким, в один миг огненными штрихами нарисовало ему эту
    женщину. Он живо обернулся. Испытывая, должно быть, чувство неловкости из-за
    того, что она прикоснулась к чужому мужчине, незнакомка тоже повернула
    голову; их взгляды, оживленные одной и той же мыслью, встретились...
     -- Полина!
     -- Господин Рафаэль!
     С минуту оба, окаменев, молча смотрели друг на друга. Полина была в
    простом и изящном платье. Сквозь газ, целомудренно прикрывавший грудь,
    опытный взор мог различить лилейную белизну и представить себе формы,
    которые привели бы в восхищение даже женщин. И все та же девственная
    скромность, небесная чистота, все та же прелесть движений. Ткань ее рукава
    слегка дрожала, выдавая трепет, охвативший тело, так же как он охватил ее
    сердце.
     -- О, приезжайте завтра, -- сказала она, -- приезжайте в гостиницу
    "Сен-Кантен" за своими бумагами. Я там буду в полдень. Не запаздывайте.
     Она сейчас же встала и ушла. Рафаэль хотел было за нею последовать, но
    побоялся скомпрометировать ее и остался; он взглянул на Феодору и нашел, что
    та уродлива; он был не в силах постигнуть ни единой музыкальной фразы, он
    задыхался в этом зале и наконец с переполненным сердцем уехал домой.
     -- Ионафан, -- сказал он старому слуге, когда лег в постель, -- дай мне
    капельку опия на кусочке сахара и завтра разбуди без двадцати двенадцать.
     -- Хочу, чтобы Полина любила меня! -- вскричал он наутро, с невыразимой
    тоской глядя на талисман.
     Кожа не двинулась, -- казалось, она утратила способность сокращаться.
    Она, конечно, не могла осуществить уже осуществленного желания.
     -- А! -- вскричал Рафаэль, чувствуя, что он точно сбрасывает с себя
    свинцовый плащ, который он носил с того самого дня, когда ему подарен был
    талисман. -- Ты обманул меня, ты не повинуешься мне, -- договор нарушен. Я
    свободен, я буду жить. Значит, все это было злой шуткой?
     Произнося эти слова, он не смел верить своему открытию. Он оделся так
    же просто, как одевался в былые дни, и решил дойти пешком до своего прежнего
    жилища, пытаясь мысленно перенестись в те счастливые времена, когда он
    безбоязненно предавался ярости желаний, когда он еще не изведал всех земных
    наслаждений. Он шел и видел перед собой не Полину из гостиницы "Сен-Кантен",
    а вчерашнюю Полину, идеал возлюбленной, столь часто являвшийся ему в мечтах,
    молодую, умную, любящую девушку с художественной натурой, способную понять
    поэта и поэзию, притом девушку, которая живет в роскоши; словом -- Феодору,
    но только с прекрасной душой, или Полину, но только ставшую графиней и
    миллионершей, как Феодора. Когда он очутился у истертого порога, на
    треснувшей плите у двери того ветхого дома, где столько раз он предавался
    отчаянию, из залы вышла старуха и спросила его:
     -- Не вы ли будете господин Рафаэль де Валантен?
     -- Да, матушка, -- отвечал он.
     -- Вы помните вашу прежнюю квартиру? -- продолжала она. -- Вас там
    ожидают.
     -- Гостиницу все еще содержит госпожа Годэн? -- спросил Рафаэль.
     -- О, нет, сударь! Госпожа Годэн теперь баронесса. Она живет в
    прекрасном собственном доме, за Сеной. Ее муж возвратился. Сколько он привез
    с собой денег!.. Говорят, она могла бы купить весь квартал Сен-Жак, если б
    захотела. Она подарила мне все имущество, какое есть в гостинице, и даром
    переуступила контракт до конца срока. Добрая она все-таки женщина. И такая
    же простая, как была.
     Рафаэль быстро поднялся к себе в мансарду и, когда взошел на последние
    ступеньки лестницы, услышал звук фортепьяно. Полина ждала его; на ней было
    скромное перкалевое платьице, но по его покрою, по шляпе, перчаткам и шали,
    небрежно брошенным на кровать, было видно, как она богата.
     -- Ах! Вот и вы наконец! -- воскликнула она, повернув голову и вставая
    ему навстречу в порыве наивной радости.
     Рафаэль подошел и сел рядом с Полиной, залившись румянцем, смущенный,
    счастливый; он молча смотрел на нее.
     -- Зачем же вы покинули нас? -- спросила Полина и, краснея, опустила
    глаза. -- Что с вами сталось?
     -- Ах, Полина! Я был, да и теперь еще остаюсь, очень несчастным
    человеком.
     -- Увы! -- растроганная, воскликнула она. -- Вчера я поняла все...
    Вижу, вы хорошо одеты, как будто бы богаты, а на самом деле -- ну,
    извольте-ка признаться, господин Рафаэль, все обстоит, как прежде, не так
    ли?
     На глаза Валантена навернулись непрошеные слезы, он воскликнул:
     -- Полина! Я...
     Он не договорил, в глазах его светилась любовь, взгляд его был полон
    нежности.
     -- О, ты любишь меня, ты любишь меня! -- воскликнула Полина.
     Рафаэль только наклонил голову, -- он не в силах был произнести ни
    слова.
     И тогда девушка взяла его руку, сжала ее в своей и заговорила, то
    смеясь, то плача:
     -- Богаты, богаты, счастливы, богаты! Твоя Полина богата... А мне...
    мне бы нужно быть нынче бедной. Сколько раз я говорила себе, что за одно
    только право сказать: "Он меня любит" -- я отдала бы все сокровища мира! О
    мой Рафаэль! У меня миллионы. Ты любишь роскошь, ты будешь доволен, но ты
    должен любить и мою душу, она полна любви к тебе! Знаешь, мой отец вернулся.
    Я богатая наследница. Родители всецело предоставили мне распоряжаться моей
    судьбой. Я свободна, понимаешь?
     Рафаэль держал руки Полины и, словно в исступлении, так пламенно, так
    жадно целовал их, что поцелуй его, казалось, был подобен конвульсии. Полина
    отняла руки, положила их ему на плечи и привлекла его к себе; они обнялись,
    прижались друг к другу и поцеловались с тем святым и сладким жаром,
    свободным от всяких дурных помыслов, каким бывает отмечен только один
    поцелуй, первый поцелуй, -- тот, которым две души приобретают власть одна
    над другою.
     -- Ах! -- воскликнула Полина, опускаясь на стул. -- Я не могу жить без
    тебя... Не знаю, откуда взялось у меня столько смелости! -- краснея,
    прибавила она.
     -- Смелости, Полина? Нет, тебе бояться нечего, это не смелость, а
    любовь, настоящая любовь, глубокая, вечная, как моя, не правда ли?
     -- О, говори, говори, говори! -- сказала она. -- Твои уста так долго
    были немы для меня...
     -- Так, значит, ты любила меня?
     -- О, боже! Любила ли я? Послушай, сколько раз я плакала, убирая твою
    комнату, сокрушаясь о том, как мы с тобою бедны. Я готова была продаться
    демону, лишь бы рассеять твою печаль. Теперь, мой Рафаэль... ведь ты же мой:
    моя эта прекрасная голова, моим стало твое сердце! О да, особенно сердце,
    это вечное богатство!.. На чем же я остановилась? -- сказала она. -- Ах, да!
    У нас три-четыре миллиона, может быть, пять. Если б я была бедна, мне бы,
    вероятно, очень хотелось носить твое имя, чтобы меня звали твоей женой, а
    теперь я отдала бы за тебя весь мир, с радостью была бы всю жизнь твоей
    служанкой. И вот, Рафаэль, предлагая тебе свое сердце, себя самое и свое
    состояние, я все же даю тебе сейчас не больше, чем в тот день, когда
    положила сюда, -- она показала на ящик стола, -- монету в сто су. О, какую
    боль причинило мне тогда твое ликование!
     -- Зачем ты богата? -- воскликнул Рафаэль. -- Зачем в тебе нет
    тщеславия? Я ничего не могу сделать для тебя!
     Он ломал себе руки от счастья, от отчаяния, от любви.
     -- Я тебя знаю, небесное создание: когда ты станешь маркизой де
    Валантен, ни титул мой, ни богатство не будут для тебя стоить...
     -- ... одного твоего волоска! -- договорила она,
     -- У меня тоже миллионы, но что теперь для нас богатство! Моя жизнь --
    вот что я могу предложить тебе, возьми ее!
     -- О, твоя любовь, Рафаэль, твоя любовь для меня дороже целого мира!
    Как, твои мысли принадлежат мне? Тогда я счастливейшая из счастливых.
     -- Нас могут услышать, -- заметил Рафаэль.
     -- О, тут никого нет! -- сказала она, задорно тряхнув кудрями.
     -- Иди же ко мне! -- вскричал Валантен, протягивая к ней руки.
     Она вскочила к нему на колени и обвила руками его шею.
     -- Обнимите меня за все огорчения, которые вы мне доставили, -- сказала
    она, -- за все муки, причиненные мне вашими радостями, за все ночи, которые
    я провела, раскрашивая веера...
     -- Веера?
     -- Раз мы богаты, сокровище мое, я могу сказать тебе все. Ах, дитя! Как
    легко обманывать умных людей! Разве у тебя могли быть два раза в неделю
    белые жилеты и чистые сорочки при трех франках в месяц на прачку? А молока
    ты выпивал вдвое больше, чем можно было купить на твои деньги! Я обманывала
    тебя на всем: на топливе, на масле, даже на деньгах. О мой Рафаэль, не бери
    меня в жены, -- прибавила она со смехом, -- я очень хитрая.
     -- Как же тебе это удавалось!
     -- Я работала до двух часов утра и половину того, что зарабатывала на
    веерах, отдавала матери, а половину тебе.
     С минуту они смотрели друг на друга, обезумев от радости и от любви.
     -- О, когда-нибудь мы, наверно, заплатим за такое счастье каким-нибудь
    страшным горем! -- воскликнул Рафаэль.
     -- Ты женат? -- спросила Полина. -- Я никому тебя не уступлю.
     -- Я свободен, моя дорогая.
     -- Свободен! -- повторила она. -- Свободен -- и мой! Она опустилась на
    колени, сложила руки и с молитвенным жаром взглянула на Рафаэля.
     -- Я боюсь сойти с ума. Какой ты прелестный! -- продолжала она, проводя
    рукой по белокурым волосам своего возлюбленного. -- Как она глупа, эта твоя
    графиня Феодора! Какое наслаждение испытала я вчера, когда все меня
    приветствовали! Ее так никогда не встречали! Послушай, милый, когда я
    коснулась спиной твоего плеча, какой-то голос шепнул мне: "Он здесь! " Я
    обернулась -- и увидела тебя. О, я убежала, чтобы при всех не броситься тебе
    на шею!
     -- Счастлива ты, что можешь говорить! -- воскликнул Рафаэль. -- А у
    меня сердце сжимается. Хотел бы плакать -- и не могу. Не отнимай у меня
    своей руки. Кажется, так бы вот всю жизнь и смотрел на тебя, счастливый,
    довольный.
     -- Повтори мне эти слова, любовь моя!
     -- Что для нас слова! -- отвечал Рафаэль, и горячая слеза его упала на
    руку Полины. -- Когда-нибудь я постараюсь рассказать о моей любви; теперь я
    могу только чувствовать ее...
     -- О, чудная душа, чудный гений, сердце, которое я так хорошо знаю, --
    воскликнула она, -- все это мое, и я твоя?
     -- Навсегда, нежное мое создание, -- в волнении проговорил Рафаэль. --
    Ты будешь моей женой, моим добрым гением. Твое присутствие всегда рассеивало
    мои горести и дарило мне отраду; сейчас ангельская твоя улыбка как будто
    очистила меня. Я будто заново родился на свет. Жестокое прошлое, жалкие мои
    безумства -- все это кажется мне дурным сном. Я очищаюсь душою подле тебя.
    Чувствую дыхание счастья. О, останься здесь навсегда! -- добавил он,
    благоговейно прижимая ее к своему бьющемуся сердцу.
     -- Пусть смерть приходит, когда ей угодно, -- в восторге вскричала
    Полина, -- я жила!
     Блажен тот, кто поймет их радость, -- значит, она ему знакома!
     -- Дорогой Рафаэль, -- сказала Полина после того, как целые часы
    протекли у них в молчании, -- я бы хотела, чтобы никто никогда не ходил в
    милую нашу мансарду.
     -- Нужно замуровать дверь, забрать окно решеткой и купить этот дом, --
    решил маркиз.
     -- Да, ты прав! -- сказала она. И, помолчав с минуту, добавила: -- Мы
    несколько отвлеклись от поисков твоих рукописей!
     Оба засмеялись милым, невинным смехом.
     -- Я презираю теперь всякую науку! -- воскликнул Рафаэль.
     -- А как же слава, милостивый государь?
     -- Ты -- моя единственная слава.
     -- У тебя было очень тяжело на душе, когда ты писал эти каракули, --
    сказала она, перелистывая бумаги.
     -- Моя Полина...
     -- Ну да, твоя Полина... Так что же?
     -- Где ты живешь?
     -- На улице Сен-Лазар. А ты?
     -- На улице Варен.
     -- Как мы будем далеко друг от друга, пока... Не договорив, она
    кокетливо и лукаво взглянула на своего возлюбленного.
     -- Но ведь мы будем разлучены самое большее на две недели, -- возразил
    Рафаэль.
     -- Правда! Через две недели мы поженимся. -- Полина подпрыгнула, как
    ребенок. -- О, я бессердечная дочь! -- продолжала она. -- Я не думаю ни об
    отце, ни о матери, ни о чем на свете. Знаешь, дружочек, мой отец очень
    хворает. Он вернулся из Индии совсем больной. Он чуть не умер в Гавре, куда
    мы поехали его встречать. Ах, боже! -- воскликнула она, взглянув на часы. --
    Уже три часа! Я должна быть дома, -- он просыпается в четыре. Я хозяйка в
    доме, мать исполняет все мои желания, отец меня обожает, но я не хочу
    злоупотреблять их добротой, это было бы дурно! Бедный отец, это он послал
    меня вчера в Итальянский театр... Ты придешь завтра к нему?
     -- Маркизе де Валантен угодно оказать мне честь и пойти со мной под
    руку?
     -- Ключ от комнаты я унесу с собой! -- объявила она. -- Ведь это
    дворец, это наша сокровищница!
     -- Полина, еще один поцелуй!
     -- Тысячу! Боже мой, -- сказала она, взглянув на Рафаэля, -- и так
    будет всегда? Мне все это кажется сном.
     Они медленно спустились по лестнице; затем, идя в ногу, вместе
    вздрагивая под бременем одного и того же счастья, прижимаясь друг к другу,
    как два голубка, дружная эта пара дошла до площади Сорбонны, где стояла
    карета Полины.
     -- Я хочу заехать к тебе, -- воскликнула она. -- Хочу посмотреть на
    твою спальню, на твой кабинет, посидеть за столом, за которым ты работаешь.
    Это будет, как прежде, -- покраснев, добавила она. -- Жозеф, -- обратилась
    она к лакею, -- я заеду на улицу Варен и уж потом домой. Теперь четверть
    четвертого, а дома я должна быть в четыре. Пусть Жорж погоняет лошадей.
     И несколько минут спустя влюбленные подъезжали к особняку Валантена.
     -- О, как я довольна, что все здесь осмотрела! -- воскликнула Полина,
    теребя шелковый полог у кровати Рафаэля. -- Когда я стану засыпать, то
    мысленно буду здесь. Буду представлять себе твою милую голову на подушке.
    Скажи, Рафаэль, ты ни с кем не советовался, когда меблировал свой дом?
     -- Ни с кем.
     -- Правда? А не женщина ли здесь...
     -- Полина!
     -- О, я страшно ревнива! У тебя хороший вкус. Завтра же добуду себе
    такую кровать.
     Вне себя от счастья, Рафаэль обнял Полину.
     -- Но мой отец! Мой отец! -- сказала она.
     -- Я провожу тебя, хочу как можно дольше не расставаться с тобой! --
    воскликнул Валантен.
     -- Как ты мил! Я не смела тебе предложить...
     -- Разве ты не жизнь моя?
     Было бы скучно в точности приводить здесь всю эту болтовню влюбленных,
    которой лишь тон, взгляд, непередаваемый жест придают настоящую цену.
    Валантен проводил Полину до дому и вернулся с самым радостным чувством,
    какое здесь, на земле, может испытать и вынести человек. Когда же он сел в
    кресло подле огня, думая о внезапном и полном осуществлении своих мечтаний,
    мозг его пронзила холодная мысль, как сталь кинжала пронзает грудь; он
    взглянул на шагреневую кожу, -- она слегка сузилась. Он крепко выругался на
    родном языке, без всяких иезуитских недомолвок андуйлетской аббатисы[*], откинулся на спинку кресла и устремил неподвижный,
    невидящий взгляд на розетку, поддерживавшую драпри.
     -- Боже мой! -- воскликнул он. -- Как! Все мои желания, все... Бедная
    Полина!
     Он взял циркуль и измерил, сколько жизни стоило ему это утро.
     -- Мне осталось только два месяца! -- сказал он. Его бросило в холодный
    пот, но вдруг в неописуемом порыве ярости он схватил шагреневую кожу и
    крякнул:
     -- Какой же я дурак!
     С этими словами он выбежал из дому и, бросившись через сад к колодцу,
    швырнул в него талисман.
     -- Что будет, то будет... -- сказал он. -- К черту весь этот вздор!
     Итак, Рафаэль предался счастью любви и зажил душа в душу с Полиной. Их
    свадьбу, отложенную по причинам, о которых здесь не интересно рассказывать,
    собирались отпраздновать в первых числах марта. Они проверили себя и уже не
    сомневались в своем чувстве, а так как счастье обнаружило перед ними всю
    силу их привязанности, то и не было на свете двух душ, двух характеров,
    более сроднившихся, нежели Рафаэль и Полина, когда их соединила любовь. Чем
    больше они узнавали друг друга, тем больше любили: с обеих сторон -- та же
    чуткость, та же стыдливость, та же страсть, но только чистейшая, ангельская
    страсть; ни облачка на их горизонте; желания одного -- закон для другого.
    Оба они были богаты, могли удовлетворять любую свою прихоть --
    следовательно, никаких прихотей у них не было. Супругу Рафаэля отличали
    тонкий вкус, чувство изящного, истинная поэтичность; ко всяким женским
    безделушкам она была равнодушна, улыбка любимого человека ей казалась
    прекраснее ормузского жемчуга, муслин и цветы составляли богатейшее ее
    украшение. Впрочем, Полина и Рафаэль избегали общества, уединение
    представлялось им таким чудесным, таким живительным! Зеваки ежевечерне
    видели эту прекрасную незаконную чету в Итальянском театре или же в Опере.
    Вначале злоязычники прохаживались на их счет в салонах, но вскоре
    пронесшийся над Парижем вихрь событий заставил забыть о безобидных
    влюбленных; к тому же ведь была объявлена их свадьба. Это несколько
    оправдывало их в глазах блюстителей нравственности; да и слуги у них
    подобрались, против обыкновения, скромные, -- таким образом, за свое счастье
    они не были наказаны какими-либо слишком неприятными сплетнями.
     В конце февраля, когда стояли довольно теплые дни, уже позволявшие
    мечтать о радостях весны, Полина и Рафаэль завтракали вместе в небольшой
    оранжерее, представлявшей собой нечто вроде гостиной, полной цветов; дверь
    ее выходила прямо в сад. Бледное зимнее солнце, лучи которого пробивались
    сквозь редкий кустарник, уже согревало воздух. Пестрая листва деревьев, купы
    ярких цветов, причудливая игра светотени -- все ласкало взор. В то время как
    парижане еще грелись возле унылых очагов, эти юные супруги веселились среди
    камелий, сирени и вереска. Их радостные лица виднелись над нарциссами,
    ландышами и бенгальскими розами. Эта сладострастная и пышная оранжерея была
    устлана африканской циновкой, окрашенной под цвет лужайки. На обитых зеленым
    тиком стенах не было ни пятнышка сырости. Мебель была деревянная, на вид
    грубоватая, но прекрасно отполированная и сверкавшая чистотой. Полина
    вымазала в кофе мордочку котенка, присевшего на столе, куда его привлек
    запах молока; она забавлялась с ним, -- то подносила к его носу сливки, то
    отставляла, чтобы подразнить его и затянуть игру; она хохотала над каждой
    его ужимкой и пускалась на всякие шутки, чтобы помешать Рафаэлю читать
    газету, которая и так уже раз десять выпадала у него из рук. Как все
    естественное и искреннее, эта утренняя сцена дышала невыразимым счастьем.
    Рафаэль прикидывался углубленным в газету, а сам украдкой посматривал на
    Полину, резвившуюся с котенком, на свою Полину в длинном пеньюаре, который
    лишь кое-как ее прикрывал, на ее рассыпавшиеся волосы, на ее белую ножку с
    голубыми жилками в черной бархатной туфельке. Она была прелестна в этом
    домашнем туалете, очаровательна как фантастические образы Вестолла[*], ее можно было принять и за девушку и за женщину, скорее
    даже за девушку, чем за женщину; она наслаждалась чистым счастьем и познала
    только первые радости любви. Едва лишь Рафаэль, окончательно погрузившись в
    тихую мечтательность, забыл про газету, Полина выхватила ее, смяла, бросила
    этот бумажный комок в сад, и котенок побежал за политикой, которая, как
    всегда, вертелась вокруг самой себя. Когда же Рафаэль, внимание которого
    было поглощено этой детской забавой, возымел охоту читать дальше и нагнулся,
    чтобы поднять газету, каковой уже не существовало, послышался смех,
    искренний, радостный, заливчатый, как песня птицы.
     -- Я ревную тебя к газете, -- сказала Полина, вытирая слезы,
    выступившие у нее на глазах от этого по-детски веселого смеха. -- Разве это
    не вероломство, -- продолжала она, внезапно вновь становясь женщиной, --
    увлечься в моем присутствии русскими воззваниями и предпочесть прозу
    императора Николая[*] словам и взорам любви?
     -- Я не читал, мой ангел, я смотрел на тебя. В эту минуту возле
    оранжереи раздались тяжелые шаги садовника, -- песок скрипел под его
    сапогами с подковками.
     -- Прошу прощения, господин маркиз, что помешал вам, и у вас также,
    сударыня, но я принес диковинку, какой я еще сроду не видывал. Я только что,
    дозвольте сказать, вместе с ведром воды вытащил из колодца редкостное
    морское растение. Вот оно! Нужно же так привыкнуть к воде, -- ничуть не
    смокло и не отсырело. Сухое, точно из дерева, и совсем не осклизлое.
    Конечно, господин маркиз ученее меня, вот я и подумал: нужно им это отнести,
    им будет любопытно.
     И садовник показал Рафаэлю неумолимую шагреневую кожу, размеры которой
    не превышали теперь шести квадратных дюймов.
     -- Спасибо, Ваньер, -- сказал Рафаэль. -- Вещь очень любопытная.
     -- Что с тобой, мой ангел? Ты побледнел! -- воскликнула Полина.
     -- Ступайте, Ваньер.
     -- Твой голос меня пугает, -- сказала Полина, -- он как-то странно
    вдруг изменился... Что с тобой? Как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? Ты
    нездоров? Доктора! -- крикнула она. -- Ионафан, на помощь!
     -- Не надо, Полина, -- сказал Рафаэль, уже овладевая собой. -- Пойдем
    отсюда. Здесь от какого-то цветка идет слишком сильный запах. Может быть, от
    вербены?
     Полина набросилась на ни в чем не повинное растение, вырвала его с
    корнем и выбросила в сад.
     -- Ах ты, мой ангел! -- воскликнула она, сжимая Рафаэля в объятиях
    таких же пылких, как их любовь, и с томной кокетливостью подставляя свои
    алые губы для поцелуя. -- Когда ты побледнел, я поняла, что не пережила бы
    тебя: твоя жизнь -- это моя жизнь. Рафаэль, проведи рукой по моей спине. Там
    у меня все еще холодок, ласка смерти. Губы у тебя горят. А рука?.. Ледяная!
    -- добавила она.
     -- Пустое! -- воскликнул Рафаэль.
     -- А зачем слеза? Дай я ее выпью.
     -- Полина, Полина, ты слишком сильно меня любишь!
     -- С тобой творится что-то неладное, Рафаэль... Говори, все равно я
    узнаю твою тайну. Дай мне это, -- сказала она и взяла шагреневую кожу.
     -- Ты мой палач! -- воскликнул молодой человек, с ужасом глядя на
    талисман.
     -- Что ты говоришь! -- пролепетала Полина и выронила вещий символ
    судьбы
     -- Ты любишь меня? -- спросил он.
     -- Люблю ли? И ты еще спрашиваешь!
     -- В таком случае оставь меня, уйди! Бедняжка ушла.
     -- Как! -- оставшись один, вскричал Рафаэль. -- В наш просвещенный век,
    когда мы узнали, что алмазы суть кристаллы углерода, в эпоху, когда всему
    находят объяснение, когда полиция привлекла бы к суду нового мессию, а
    сотворенные им чудеса подверглись бы рассмотрению в Академии наук, когда мы
    верим только в нотариальные надписи, я поверил -- я! -- в какой-то
    "Манэ-Текел-Фарес". Но, клянусь богом, я не могу поверить, что высшему
    существу приятно мучить добропорядочное создание... Надо поговорить с
    учеными.
     Вскоре он очутился между Винным рынком, этим огромным складом бочек, и
    приютом Сальпетриер, этим огромным рассадником пьянства, около небольшого
    пруда, где плескались утки самых редкостных пород, сверкая на солнце
    переливами своих красок, напоминавших тона церковных витражей. Здесь были
    собраны утки со всего света; крякая, кувыркаясь, барахтаясь, образуя нечто
    вроде утиной палаты депутатов, созванной помимо их воли, но, по счастью, без
    хартии и без политических принципов, они жили здесь, не опасаясь охотников,
    но порою попадая в поле зрения естествоиспытателя.
     -- Вот господин Лавриль, -- сказал сторож Рафаэлю, который разыскивал
    этого великого жреца зоологии.
     Маркиз увидел невысокого роста господина, с глубокомысленным видом
    рассматривавшего двух уток. Ученый этот был человек средних лет; приятным
    чертам его лица придавало особую мягкость выражение радушия; во всем его
    облике чувствовалась беспредельная преданность науке; из-под парика, который
    он беспрестанно теребил и в конце концов забавно сдвинул на затылок, видны
    были седые волосы, -- такая небрежность изобличала в нем страсть к науке и
    ее открытиям, а эта страсть -- как, впрочем, и всякая другая -- столь
    властно обособляет нас от внешнего мира, что заставляет забывать о самом
    себе. В Рафаэле заговорил ученый и исследователь, и он пришел в восторг от
    этого естествоиспытателя, который не спал ночей, расширяя круг человеческих
    познаний, и самими ошибками своими служил славе Франции; впрочем, щеголиха,
    наверно, посмеялась бы над тем, что между поясом панталон и полосатым
    жилетом ученого виднелась щелочка, стыдливо прикрываемая, однако же,
    сорочкою, которая собралась складками оттого, что г-н Лавриль беспрестанно
    то наклонялся, то выпрямлялся, как этого требовали его зоогенетические
    наблюдения.
     После первых приветственных слов Рафаэль счел своим долгом обратиться к
    г-ну Лаврилю с банальными комплиментами по поводу его уток.
     -- О, утками мы богаты! -- ответил естествоиспытатель. -- Впрочем, как
    вы, вероятно, знаете, это самый распространенный вид в отряде
    перепончатолапых. Он заключает в себе сто тридцать семь разновидностей,
    резко отличающихся одна от другой, начиная с лебедя и кончая уткой зинзин; у
    каждой свое наименование, свой особый нрав, свое отечество, особая внешность
    и не больше сходства с другой разновидностью, чем у белого с негром. В самом
    деле, когда мы едим утку, мы часто и не подозреваем, как распространена...
     Тут он увидел небольшую красивую птицу, которая поднималась на берег.
     -- Смотрите, вот галстучный лебедь, бедное дитя Канады, явившееся
    издалека, чтобы показать нам свое коричневато-серое оперение, свой черный
    галстучек! Смотрите, чешется... Вот знаменитый пуховый гусь, или иначе
    утка-гага, под пухом которой спят наши франтихи. Как она красива!
    Полюбуйтесь на ее брюшко, белое с красноватым отливом, на ее зеленый клюв. Я
    только что присутствовал при соединении, на которое я не смел и надеяться,
    -- продолжал он. -- Бракосочетание совершилось довольно счастливо, с
    огромным нетерпением буду ждать результатов. Льщу себя надеждой получить сто
    тридцать восьмую разновидность, которой, возможно, будет присвоено мое имя.
    Вон они, новобрачные, -- сказал он, показывая на двух уток. -- Вот это
    гусь-хохотун (anas albifrons), это большая утка-свистун (anas ruffina, по
    Бюффону). Я долго колебался между уткой-свистуном, уткой-белобровкой и
    уткой-широконосом (anas clypeata). Смотрите, вон широконос, толстый
    коричневато-черный злодей с кокетливой зеленовато-радужной шеей. Но
    утка-свистун была хохлатая, и, вы понимаете, я более не колебался. Нам не
    хватает здесь только утки черноермольчатой. Наши господа естествоиспытатели
    единогласно утверждают, что она ненужное повторение утки-чирка с загнутым
    клювом; что же касается меня... -- (Тут он одной удивительной ужимкой
    выразил одновременно скромность и гордость ученого -- гордость, в которой
    сквозило упрямство, скромность, в которой сквозило чувство
    удовлетворения)-... то я так не думаю, -- прибавил он. -- Видите, милостивый
    государь, мы здесь времени не теряем. Я сейчас занят монографией об утке,
    как особом виде... Впрочем, я к вашим услугам.
     Пока они подошли к красивому дому на улице Бюффона, Рафаэль уже успел
    передать шагреневую кожу на исследование г-ну Лаврилю.
     -- Это изделие мне знакомо, -- сказал наконец ученый, осмотрев талисман
    в лупу. -- Оно служило покрышкой для какого-то ларца. Шагрень очень
    старинная! Теперь футлярщики предпочитают тигрин. Тигрин, как вы, вероятно,
    знаете, это кожа raja sephen, рыбы Красного моря.
     -- Но что же это такое, скажите, пожалуйста?
     -- Это нечто совсем другое, -- отвечал ученый. -- Между тигрином и
    шагренью такая же разница, как между океаном и землей, рыбой и четвероногим.
    Однако рыбья кожа прочнее кожи наземного животного. А это, -- продолжал он,
    показывая на талисман, -- это, как вы, вероятно, знаете, один из
    любопытнейших продуктов зоологии.
     -- Что же именно? -- воскликнул Рафаэль.
     -- Это кожа осла, -- усаживаясь поглубже в кресло, отвечал ученый.
     -- Я знаю, -- сказал молодой человек.
     -- В Персии существует чрезвычайно редкая порода осла, -- продолжал
    естествоиспытатель, -- древнее название его онагр, equus asinus, татары
    называют его кулан. Паллас произвел над ним наблюдения и сделал его
    достоянием науки. В самом деле, это животное долгое время слыло
    фантастическим. Оно, как вам известно, упоминается в священном писании;
    Моисей запретил его случать с ему подобными. Но еще большую известность
    доставил онагру тот вид разврата, объектом которого он бывал и о котором
    часто говорят библейские пророки. Паллас, как вы, вероятно, знаете, в Acta
    Acad Petropolitana, том второй, сообщает, что персы и ногайцы еще и теперь
    благоговейно чтят эти странные эксцессы, как превосходное средство при
    болезни почек и воспалении седалищного нерва. Мы, бедные парижане, понятия
    не имеем об онагре! В нашем музее его нет. Какое замечательное животное! --
    продолжал ученый. -- Это-существо таинственное, его глаза снабжены
    отражающей оболочкой, которой жители Востока приписывают волшебную силу;
    шкура у него тоньше и глаже, чем у лучших наших коней, она вся в ярко-рыжих
    и бледно-рыжих полосах и очень похожа на кожу зебры. Шерсть у него мягкая,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis