Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [8/19]

  Скачать полное произведение

    стала тревожиться и за прошлое Феодоры. Дрожа от радости, я поспешил в
    гостиную, где оставил графиню; я встретил ее в готическом будуаре. Она
    улыбкой остановила меня, усадила рядом с собой, стала расспрашивать о моих
    работах и, казалось, проявляла к ним живой интерес, особенно когда, избегая
    поучительного тона и докторального изложения моей системы, я перевел ее на
    язык шутки. Кажется, Феодоре очень понравилось, что воля человеческая есть
    сила материальная, вроде пара; что в мире духовном ничто не устояло бы перед
    этой силой, если бы человек научился сосредоточивать ее, владеть всею ее
    совокупностью и беспрестанно направлять на души поток этой текучей массы;
    что такой человек мог бы, в соответствии с задачами человечества, как угодно
    видоизменять все, даже законы природы. Возражения Феодоры свидетельствовали
    об известной тонкости ума; чтобы польстить ей, я снисходительно признал на
    некоторое время ее правоту, а потом уничтожил эти женские рассуждения единым
    словом, обратив ее внимание на повседневное явление нашей жизни, на явление
    сна, по видимости обычное, по существу же полное неразрешимых для ученого
    проблем, и тем возбудил ее любопытство. Графиня даже умолкла на мгновение,
    когда я сказал ей, что наши идеи -- организованные, цельные существа,
    обитающие в мире невидимом и влияющие на наши судьбы, а в доказательство
    привел мысли Декарта, Дидро, Наполеона, мысли которых властвовали и все еще
    властвуют над нашим веком. Я имел честь позабавить графиню: она рассталась
    со мной, попросив бывать у нее, -- выражаясь придворным языком, я был
    приближен к ее особе. То ли, по свойственной мне похвальной привычке, я
    принял формулу вежливости за искренние речи, то ли Феодора увидела во мне
    будущую знаменитость и вознамерилась пополнить свой зверинец еще одним
    ученым, но мне показалось, что я произвел на нее впечатление. Я призвал себе
    на помощь все свои познания в физиологии, все свои прежние наблюдения над
    женщинами и целый вечер тщательно изучал эту оригинальную особу и ее
    повадки; спрятавшись в амбразуре окна, я старался угадать ее мысли, открыть
    их в ее манере держаться и приглядывался к тому, как в качестве хозяйки дома
    она ходит по комнатам, садится и заводит разговор, подзывает к себе
    кого-нибудь из гостей, расспрашивает его и, прислонившись к косяку двери,
    слушает; переходя с места на место, она так очаровательно изгибала стан, так
    грациозно колыхалось у нее при этом платье, столь властно возбуждала она
    желания, что я подверг большому сомнению ее добродетель. Если теперь Феодора
    презирала любовь, то прежде она, наверное, была очень страстной; опытная
    сладострастница сказывалась даже в ее манере стоять перед собеседником: она
    кокетливо опиралась на выступ панели, как могла бы опираться женщина,
    готовая пасть, но готовая также убежать, лишь только ее испугает слишком
    пылкий взгляд; мягко скрестив руки, она, казалось, вдыхала в себя слова
    собеседника, благосклонно слушая их даже взглядом, а сама излучала чувство.
    Ее свежие, румяные губы резко выделялись на живой белизне лица. Каштановые
    волосы оттеняли светло-карий цвет ее глаз, с прожилками, как на
    флорентийском камне; выражение этих глаз, казалось, придавало особенный,
    тонкий смысл ее словам. Наконец, стан ее пленял соблазнительной прелестью.
    Соперница, быть может, назвала бы суровыми ее густые, почти сросшиеся брови
    и нашла бы, что ее портит чуть заметный пушок на щеках. Мне же казалось, что
    в ней страсть наложила на все свой отпечаток. Любовью дышали итальянские
    ресницы этой женщины, ее прекрасные плечи, достойные Венеры Милосской, черты
    ее лица, нижняя губа, слишком пухлая и темноватая. Нет, то была не женщина,
    то был роман. Женственные ее сокровища, гармоническое сочетание линий, так
    много обещавшая пышность форм не вязались с постоянной сдержанностью и
    необычайной скромностью, которые противоречили общему ее облику. Нужна была
    такая зоркая наблюдательность, как у меня, чтобы открыть в ее натуре приметы
    сладострастного ее предназначения. Чтобы сделать свою мысль более понятной,
    скажу, что в Феодоре жили две женщины: тело у нее всегда оставалось
    бесстрастным, только голова, казалось, дышала любовью; прежде чем
    остановиться на ком-нибудь из мужчин, ее взгляд подготовлялся к этому, точно
    в ней совершалось нечто таинственное, и в сверкающих ее глазах пробегал как
    бы судорожный трепет. Словом, или познания мои были несовершенны и мне еще
    много тайн предстояло открыть во внутреннем мире человека, или у графини
    была прекрасная душа, чувства и проявления которой сообщали ее лицу
    покоряющую, чарующую прелесть, силу глубоко духовную и тем более могучую,
    что она сочеталась с огнем желания. Я ушел очарованный, обольщенный этой
    женщиной, упоенный ее роскошью, я чувствовал, что она всколыхнула в моем
    сердце все, что было в нем благородного и порочного, доброго и злого.
    Взволнованный, оживленный, возбужденный, я начинал понимать, что привлекало
    сюда художников, дипломатов, представителей власти, биржевиков, окованных
    железом, как их сундуки: разумеется, они приезжали к ней за тем же безумным
    волнением, от которого дрожало все мое существо, бурлила кровь в каждой
    жилке, напрягались тончайшие нервы и все трепетало в мозгу. Она никому не
    отдавалась, чтобы сохранить всех своих поклонников. Покуда женщина не
    полюбила, она кокетничает.
     -- Может быть, ее отдали в жены или продали какому-нибудь старику, --
    сказал я Растиньяку, -- и память о первом браке отвращает ее от любви.
     Из предместья Сент-Оноре, где живет Феодора, я возвращался пешком. До
    улицы Кордье надо было пройти чуть ли не весь Париж; путь казался мне
    близким, а между тем было холодно. Предпринимать покорение Феодоры зимой,
    суровой зимой, когда у меня не было и тридцати франков, а отделявшее нас
    расстояние было так велико! Только бедный молодой человек знает, сколько
    страсть требует расходов на кареты, перчатки, платье, белье и так далее.
    Когда любовь слишком долго остается платонической, она становится
    разорительна. Среди студентов-юристов бывают Лозены[*],
    которым, право, лучше и не подступаться к страсти, обитающей в бельэтаже.
    Мне ли, слабому, тщедушному, скромно одетому, бедному, изнуренному, как
    бывает изнурен художник, выздоравливающий после своего нового творения, --
    мне ли было бороться с молодыми красавчиками, завитыми, щеголеватыми, в
    таких галстуках, при виде которых может лопнуть от зависти вся Кроатия[*], богатыми, облеченными в броню наглости и разъезжающими в
    тильбюри.
     -- Нет, нет, Феодора или смерть! -- воскликнул я, спускаясь по
    ступенькам моста. -- Феодора -- это сама фортуна!
     Прекрасный готический будуар и гостиная в стиле Людовика Четырнадцатого
    вставали у меня перед глазами; я снова видел графиню в белом платье с
    прелестными широкими рукавами, и пленительную ее походку, и обольстительный
    стан. Когда я очутился у себя, в холодной мансарде, неопрятной, как парик
    естествоиспытателя, я был еще окружен образами роскоши. Подобный контраст --
    плохой советчик: так, вероятно, зарождаются преступления. Я проклял тогда,
    дрожа от ярости, мою честную, добропорядочную бедность, мою мансарду, где
    явилось на свет столько плодотворных мыслей. В моей судьбе, в моем несчастье
    я требовал отчета у бога, у дьявола, у социального строя, у своего отца, у
    всей вселенной; я лег спать голодный, бормоча смешные проклятия, но твердо
    решившись соблазнить Феодору. Это женское сердце было последним лотерейным
    билетом, от которого зависела моя участь. Я избавлю тебя от описания первых
    моих посещений Феодоры и сразу перейду к драме. Стараясь воздействовать на
    ее душу, я вместе с тем стремился завладеть и ее умом, воздействовать на ее
    самолюбие: чтобы заставить ее полюбить меня, я дал ей тысячу оснований еще
    больше полюбить самое себя; никогда я не оставлял ее в состоянии
    безразличия; женщины ради сильных ощущений готовы жертвовать всем, и я
    расточал их ей: я готов был скорее прогневить ее, чем видеть равнодушной.
    Первоначально, воодушевленный твердою волей и желанием внушить ей любовь ко
    мне, я достиг некоторого преимущества над нею, но вскоре страсть моя
    возросла, я уже не мог владеть собой, стал искренним и, влюбившись без
    памяти, погубил себя. Я толком не знаю, что мы в поэзии и в беседах называем
    любовью, но изображения чувства, вдруг развившегося в двойственной моей
    натуре, я не находил нигде -- ни в риторических, тщательно отделанных фразах
    Жан-Жака Руссо, жилище которого я, может быть, занимал, ни в холодных
    понятиях литературы двух столетий, ни в итальянской живописи. Разве только
    вид на Бриеннское озеро, иные мотивы Россини, Мадонна Мурильо, принадлежащая
    маршалу Сульту, письма Лекомба[*], некоторые выражения,
    встречающиеся в сборниках новелл, но особенно молитвы экстатиков и отдельные
    эпизоды из наших фабльо -- вот что способно было перенести меня в
    божественные страны первой моей любви. Ничто в человеческом языке, никакое
    выражение мысли в красках, мраморе, словах и звуках не передали бы
    напряжения, искренности, полноты, внезапности моего чувства! Да, искусство
    -- это ложь. Любовь проходит через бесконечное число превращений, прежде чем
    навсегда слиться с нашей жизнью и навеки окрасить ее в свой пламенный цвет.
    Тайна этого неуловимого влияния ускользает от взгляда художника. Истинная
    страсть выражается в воплях, во вздохах, несносных для ушей человека
    холодного. Нужно искренне любить, чтобы, читая "Клариссу Гарлоу"[*], сочувствовать рычаниям Ловласа. Любовь -- наивный ручей,
    что струится по камешкам, меж трав и цветов, но вот ручей становится речкой,
    рекой, меняет свою природу и вид от каждого нового притока, затем впадает в
    неизмеримый океан, который умам несовершенным кажется лишь однообразием, а
    великие души погружает в бесконечное созерцание. Как воссоздать эти переливы
    чувства, эти столь дорогие мелочи, слова, в самом звуке которых заключена
    целая сокровищница речи, взгляды, более выразительные, нежели самые лучшие
    стихи? При тех роковых встречах, когда мы незаметно для себя пленяемся
    женщиной, разверзается пропасть, могущая поглотить всю поэзию человеческую.
    В каких глоссах истолкуешь живые и таинственные волнения души, когда нам не
    хватает слов, чтобы обрисовать даже видимые тайны красоты? Что за
    колдовство! Сколько времени проводил я, погруженный в несказанный экстаз,
    наслаждаясь тем, что вижу ee! Я был счастлив. Чем? Не знаю. В эти мгновения,
    если ее лицо было залито светом, с ним что-то происходило, и оно начинало
    сиять; чуть заметный пушок, золотивший ее тонкую и нежную кожу, мягко
    намечал контуры ее лица, и в этом было то самое очарование, которое пленяет
    нас в далеких линиях горизонта, теряющихся в солнечном свете. Казалось, что
    сияние дня, сливаясь с нею, ласкает ее и что от ее лучезарных черт исходит
    свет более яркий, чем свет настоящий; потом тень, проходя по милому лицу,
    как будто бы окрашивала его, разнообразя выражения, меняя оттенки. Нередко
    на мраморном ее челе, казалось, явственно обозначалась мысль; ее глаза
    загорались, веки вздрагивали, по лицу пробегала улыбка; живой коралл ее губ
    приходил в движение, то сжимаясь, то разжимаясь; какой-то особенный отлив ее
    волос отбрасывал темные блики на свежую белизну висков. В этом лице говорила
    каждая черточка. Каждый оттенок его красоты был новым пиршеством для моих
    глаз, открывал моему сердцу еще одну неведомую прелесть. Возможность
    надеяться хотелось мне прочесть в каждом изменении этого лица. Немые наши
    разговоры шли от души к душе, как звук переходит в эхо, и они щедро дарили
    мне мимолетные радости, оставлявшие во мне глубокое впечатление. Голос ее
    порождал во мне какое-то неистовство, которое мне трудно было подавить.
    Подобно лотарингскому князю -- забыл, как его зовут, -- я, вероятно, не
    почувствовал бы раскаленного угля у себя на ладони, если бы она провела
    щекочущими своими пальцами по моим волосам. То было уже не восхищение или
    желание, то было колдовство, рок. Часто, вернувшись к себе, под крышу, я
    неясно различал Феодору в ее особняке, принимал смутное участие в ее жизни;
    когда она болела -- болел и я, и на другой день я говорил ей: "Вы были
    больны! "
     Сколько раз она являлась мне в ночной тишине, вызванная силою моего
    экстаза! То она возникала предо мной внезапно, как брызнувшие лучи света,
    ломала мое перо, обращала в бегство науку и прилежание, принуждала меня
    восхищаться ею -- принимала ту соблазнительную позу, в которой я видел ее
    когда-то. То я сам шел к ней навстречу в мир призраков; я приветствовал ее,
    как надежду, просил дать мне услышать ее серебристый голос; потом я
    просыпался в слезах. Однажды, обещав поехать со мною в театр, она вдруг ни с
    того ни с сего отказалась и попросила оставить ее одну. В отчаянии от этого
    каприза, стоившего мне целого дня работы и -- признаться ли? -- моего
    последнего экю, я все же отправился в театр один, мне хотелось посмотреть
    пьесу, которую желала смотреть она. Едва усевшись, я почувствовал
    электрический толчок в сердце. Какой-то голос сказал мне: "Она здесь".
    Оборачиваюсь и вижу графиню в глубине ложи бенуара, в тени. Мой взгляд
    устремился туда, мои глаза нашли ее сразу, со сказочной зоркостью, моя душа
    полетела к источнику своей жизни, как насекомое к цветку. Что подало весть
    моим чувствам? Бывает тайный трепет, который изумляет людей поверхностных,
    но эти проявления внутренней нашей природы так же просты, как и обычные
    феномены внешнего нашего зрения, -- вот почему я не был удивлен, я только
    рассердился. Мои исследования душевной силы человека, столь мало изученной,
    помогли мне по крайней мере найти в своей страсти явные доказательства моей
    системы. Было что-то странное в таком союзе ученого и влюбленного, самого
    настоящего идолопоклонства и научных исследований любви. Исследователь часто
    бывал доволен тем, что приводило в отчаяние любовника, а как только любовник
    начинал верить в свой триумф, он с блаженным чувством гнал исследование
    прочь. Феодора увидела меня и нахмурилась, я стеснял ее. В первом же
    антракте я пошел к ней в ложу; она была одна, я остался. Хотя мы никогда не
    говорили о любви, на сей раз я предчувствовал объяснение, Я еще не открывал
    ей своей тайны, и все же между нами существовало нечто вроде соглашения; она
    делилась со мной планами развлечений, с каким-то дружеским беспокойством
    спрашивала накануне, приду ли я завтра; сказав какое-нибудь острое словечко,
    она бросала на меня вопросительный взгляд, словно желала нравиться только
    мне; если я дулся, она становилась ласковой; если она гневалась, я имел
    некоторое право расспрашивать ее; если я совершил какую-нибудь провинность,
    она, прежде чем простить меня, заставляла долго себя упрашивать. Эти ссоры,
    которые нам очень нравились, были полны любви: тогда она бывала так
    кокетлива и мила, а я так счастлив! На этот раз в нашей близости появилась
    трещина, мы весь вечер оставались чужими друг другу. Графиня была
    убийственно холодна, я предчувствовал недоброе.
     -- Проводите меня, -- сказала она по окончании спектакля,
     Погода успела испортиться. Когда мы вышли, шел снег вперемежку с
    дождем. Карета Феодоры не могла подъехать к самому театру. Видя, что хорошо
    одетой даме приходится переходить бульвар, какой-то посыльный раскрыл над
    нами зонтик, и, когда мы сели в экипаж, попросил на чай. У меня не было ни
    гроша; за два су я отдал бы тогда десять лет жизни. Моя мужская гордость в
    многообразных ее проявлениях была раздавлена адской душевной болью. "Нет
    мелочи, любезный! " -- произнес я жестким тоном из-за того, что страсть моя
    была уязвлена, произнес я, брат этого человека, я, так хорошо знавший, что
    такое бедность, я, когда-то с такою легкостью отдавший семьсот тысяч
    франков! Лакей оттолкнул посыльного, и лошади рванулись. Дорогой Феодора
    была рассеянна или делала вид, что чем-то озабочена, односложно и
    презрительно отвечала на мои вопросы. Я хранил молчание. То были ужасные
    минуты. Приехав к ней, мы сели у камина. Слуга зажег огонь и вышел, и тогда
    графиня обратилась ко мне со странным выражением на лице и как-то
    торжественно заговорила:
     -- Когда я приехала во Францию, мое состояние стало предметом соблазна
    для многих молодых людей; я выслушивала объяснения в любви, которые могли бы
    польстить моему самолюбию; я встречала и таких людей, привязанность которых
    была искрения и глубока, они женились бы на мне, будь я даже совсем бедной
    девушкой, какою была когда-то. Так знайте же, господин де Валантен, что я
    могла бы приобрести новые богатства и новые титулы; но да будет вам также
    известно, что я переставала встречаться с людьми, которые были столь
    несообразительны, что заговаривали со мною о любви. Будь мое отношение к вам
    легкомысленно, я не стала бы делать вам предостережений, их подсказывают мне
    скорее дружеские чувства, нежели гордость. Женщина рискует получить
    отповедь, когда она, предполагая, что ее любят, заранее отвергает чувство,
    всегда для нее лестное. Сцены с Арсиноей[*] и Араминтой[*] мне известны, и я знаю, как мне могут ответить при таких
    обстоятельствах, но я надеюсь, что на этот раз передо мной человек, стоящий
    выше своей среды, и что вы не поймете меня дурно только потому, что я говорю
    с вами начистоту.
     Она изъяснялась хладнокровно, как адвокат или нотариус, когда они
    растолковывают своим клиентам процедуру судебного иска или же статью
    какого-нибудь контракта. Чистый, пленительный звук ее голоса не выдавал ни
    малейшего волнения; только в лице и в позе, как всегда благородных и
    скромных, появилась холодность и сухость, словно у дипломата. Разумеется,
    она подготовила свою речь, заранее составила программу этой сцены. О мой
    дорогой друг, когда женщины находят наслаждение в том, чтобы терзать наше
    сердце, когда они вознамерились вонзить нам в сердце кинжал и повернуть его
    в ране, разве они не очаровательны, разве они не любят и не желают быть
    любимыми? Когда-нибудь они нас вознаградят за наши муки, как бог воздает,
    говорят, за добрые дела; сторицею воздадут они наслаждением за зло,
    жестокость которого они прекрасно сознают; их злость не полна ли страсти? Но
    терпеть мучение от женщины, которая вас убивает равнодушно, -- разве это не
    ужасная пытка? В то мгновение Феодора, сама того не сознавая, попирала все
    мои надежды, коверкала мою жизнь и разрушала мое будущее с холодной
    беспечностью, с невинной жестокостью ребенка, который из любопытства
    обрывает у бабочки крылья.
     -- Впоследствии, -- добавила Феодора, -- вы, надеюсь, увидите, как
    прочна дружба, которую я предлагаю. Вы убедитесь, что с друзьями я всегда
    добра, я всегда им предана. Я отдала бы за них жизнь, но если бы я, не
    разделяя чьего-нибудь чувства, приняла его, вы первый стали бы меня
    презирать. Довольно, вы единственный человек, которому я сделала это
    признание.
     Сперва у меня не хватило слов, я едва укротил подымавшийся во мне
    ураган, но вскоре я затаил свое волнение в глубине души и улыбнулся.
     -- Если я вам скажу, что я вас люблю, -- заговорил я, -- вы изгоните
    меня; если я стану обвинять себя в безразличии, вы накажете меня за это.
    Священники, судьи и женщины никогда не выворачивают своих одежд наизнанку.
    Молчание ничего не предвосхищает -- позвольте же мне промолчать. Раз вы
    обратились ко мне со столь братским предостережением, значит, вы боитесь
    меня потерять, и эта мысль могла бы польстить моему самолюбию. Но оставим в
    стороне все личное. Вы, может быть, единственная женщина, с которой я могу
    философски обсуждать решение, столь противное законам природы. По сравнению
    с другими особами женского пола вы феномен. Давайте вместе добросовестно
    искать причину этой психологической аномалии. Может быть, как у большинства
    женщин, гордых собою, влюбленных в свои совершенства, в вас говорило чувство
    утонченного эгоизма, и вы с ужасом думаете о том, что будете принадлежать
    мужчине, что вам придется отречься от своей воли, подчиниться
    оскорбительному для вас условному превосходству. Если это так, вы показались
    бы мне тогда в тысячу раз прекраснее. Или, быть может, первая любовь
    принесла вам унижение? Быть может, вы дорожите стройностью своей талии,
    своего изумительного стана и опасаетесь, как бы их не испортило материнство?
    Не самый ли это веский тайный довод, который побуждает вас отвергать слишком
    сильную любовь? Или, быть может, у вас есть недостатки, заставляющие вас
    быть добродетельной поневоле?.. Не гневайтесь, -- я только рассуждаю,
    изучаю, я за тысячу миль от страсти. Природа, творящая слепорожденных,
    вполне может создать женщин, слепых и глухонемых в любви. Вы поистине
    драгоценный объект для медицинских наблюдений. Вы себе цены не знаете. У
    вас, может быть, вполне законное отвращение к мужчинам; я понимаю вас, все
    они и мне самому кажутся уродливыми, противными. Ну, разумеется, вы правы,
    -- добавил я, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди, -- вы
    должны нас презирать: нет такого мужчины, который был бы достоин вас!
     Не стану повторять тебе всех сарказмов, которыми я со смехом осыпал ее.
    И что же? Самые колкие слова и самая едкая ирония не вызывали у нее ни
    одного движения, ни одного жеста досады. Она спокойно слушала меня, а на
    губах и в глазах ее играла обычная ее улыбка, та улыбка, которою она
    пользовалась, как маской, всегда одна и та же улыбка -- для друзей, для
    знакомых, для посторонних.
     -- И вы еще будете говорить, что я недобрая, после того как я позволила
    вам разбирать меня по косточкам! -- сказала она, уловив минуту, когда я
    молча смотрел на нее. -- Видите, -- со смехом продолжала она, -- у меня нет
    глупой щепетильности в дружбе. Немало женщин в наказание за ваши дерзости
    указали бы вам на дверь.
     -- Вы вольны прогнать меня без всяких объяснений.
     Говоря это, я чувствовал, что способен убить ее, если она откажет мне
    от дома.
     -- Сумасшедший! -- с улыбкой воскликнула она.
     -- Вы когда-нибудь думали о проявлениях сильной любви? -- снова
    заговорил я. -- В отчаянии мужчина нередко убивает свою возлюбленную.
     -- Лучше умереть, чем быть несчастной, -- холодно отвечала она. --
    Человек, такой страстный по натуре, как вы, когда-нибудь непременно
    промотает состояние жены и уйдет, а ее оставит ни при чем.
     Подобная арифметика ошеломила меня. Я отчетливо увидел пропасть между
    этой женщиной и собою. Мы бы никогда не могли понять друг друга.
     -- Прощайте, -- сказал я холодно.
     -- Прощайте, -- отвечала она, дружески кивнув мне. -- До завтра.
     Я на мгновение задержался и бросил на нее взгляд, полный любви, от
    которой я уже отрекся. Она стояла и улыбалась, и заученная эта улыбка,
    ненавистная улыбка мраморной статуи, казалось, выражала любовь, но только
    холодную. Понимаешь ли ты, милый мой, какая тоска охватила меня, когда я,
    под дождем и снегом, возвращался домой, когда я, все потеряв, целую милю
    шагал по обледенелой набережной? О, каково было знать, что ей и в голову не
    могло прийти бедственное мое положение, -- она думала, что я богат, как она,
    и разъезжаю в каретах! Сколько разбитых надежд, сколько разочарований! Дело
    было не только в деньгах, но во всех богатствах моей души. Я шел наугад, сам
    с собой обсуждая странный этот разговор, и так запутался в своих
    комментариях, что в конце концов стал сомневаться в прямом значении слов и
    понятий. И все же я ее любил, любил эту холодную женщину, которая стремилась
    к тому, чтобы снова и снова завоевывали ее сердце, которая вечно отрекалась
    от своих вчерашних обещаний и всякий день меняла свой облик. Проходя мимо
    Института, я вдруг почувствовал лихорадочную дрожь. Тут я вспомнил, что
    ничего не ел. У меня не было ни гроша. В довершение всех бед от дождя села
    моя шляпа. Как теперь подойти к элегантной даме, как появиться в гостиной со
    шляпой, которую остается только выбросить! Сколь ни проклинал я глупую,
    дурацкую моду, из-за которой мы обречены выставлять напоказ наши головные
    уборы, постоянно держать их в руке, все же благодаря исключительным моим
    заботам шляпа до сих пор находилась у меня в сносном состоянии. Не будучи ни
    особенно новой, ни чересчур старой, ни облезлой, ни лоснящейся, она могла
    сойти за шляпу человека аккуратного; но искусственно поддерживаемое ее
    существование достигло последнего своего предела: шляпа моя покоробилась,
    была испорчена вконец, никуда не годилась, стала настоящей ветошью,
    достойной своего хозяина. За неимением тридцати су на извозчика пропали все
    мои усилия сохранить свою элегантность. Ах, каких только неведомых жертв не
    принес я Феодоре за эти три месяца! Ради того, чтобы на секунду увидеться с
    нею, я часто жертвовал деньгами, на которые мог бы купить себе хлеба на
    целую неделю. Забросить работу и голодать -- это еще пустяки! Но пройти
    через весь Париж и не быть забрызганным грязью, бегом спасаться от дождя и
    являться к ней столь же прилично одетым, как и окружавшие ее фаты, -- ах,
    для влюбленного и рассеянного поэта подобная задача представляла трудности
    неисчислимые! Мое блаженство, моя любовь зависели от темной точечки на моем
    единственном белом жилете! Отказываться от встречи с нею, если я запачкался,
    если я промок! Не иметь и пяти су для чистильщика, который стер бы с сапог
    едва приметные брызги грязи! Моя страсть возрастала от этих мелких, никому
    не ведомых мучений, безмерных для человека раздражительного. Бедняки
    обречены на жертвы, о которых им возбраняется говорить женщинам, живущим в
    сфере роскоши и элегантности, смотрящим на мир сквозь призму, которая
    позлащает людей и вещи. Оптимистки из эгоизма, жестокие из-за хорошего тона,
    они ради удовольствий избавляют себя от размышлений и оправдывают свое
    равнодушие к чужим несчастьям любовью к наслаждениям. Для них грош никогда
    не стоит миллиона, но миллион представляется им грошом. Мало того что любви
    приходится отстаивать свои интересы при помощи великих жертв, она еще должна
    скромно набрасывать на них покров, погребать их в молчании; но люди богатые,
    растрачивая свое состояние и жизнь, жертвуя собою, извлекают пользу из
    светских предрассудков, которые всегда придают известный блеск их любовным
    безумствам; у них молчание красноречиво и наброшенный покров прелестен,
    тогда как меня жестокая нужда обрекла на ужасающие страдания, -- ведь мне
    даже не позволено было сказать: "Люблю! " или "Умираю! ". Но в конечном
    счете было ли это самопожертвованием? Не щедро ли я был вознагражден
    блаженством, которое ощущал, все предавая на заклание ради нее? Благодаря
    графине пошлейшие случаи в моей жизни приобретали особую ценность, с ними
    были связаны необычайные наслаждения. Прежде равнодушный к своему туалету,
    теперь я чтил свой фрак, как свое второе "я". Быть раненым самому или
    разорвать фрак? Я не колебался бы в выборе! Представь себя на моем месте, и
    ты поймешь те бешеные мысли, ту возрастающую ярость, какие овладевали мной,
    пока я шел, и, верно, от ходьбы еще усиливались! Какую адскую радость
    испытывал я, чувствуя, что нахожусь на краю отчаяния! В этом последнем
    кризисе я хотел видеть предзнаменование счастья; но сокровищницы зол
    бездонны.
     В гостинице дверь была приотворена. Сквозь отверстия в ставнях,
    прорезанные в виде сердечка, на улицу падал свет. Полина с матерью, поджидая
    меня, разговаривали. Я услыхал свое имя и прислушался.
     -- Рафаэль гораздо красивее студента из седьмого номера! -- говорила
    Полина. -- У него такие прекрасные белокурые волосы! Тебе не кажется, что в
    его голосе есть что-то хватающее за душу? И потом, хотя вид у него несколько
    гордый, он такой добрый, а какие у него хорошие манеры! Он мне очень, очень
    нравится! Я уверена, что все женщины от него без ума.
     -- Ты говоришь о нем так, словно влюблена в него, -- заметила госпожа
    Годэн.
     -- О, я люблю его как брата! -- смеясь, возразила Полина. -- И с моей
    стороны было бы верхом неблагодарности, если б у меня не возникло к нему
    дружеских чувств. Не он ли обучал меня музыке, рисованию, грамматике --
    словом, всему, что я теперь знаю? Ты не обращаешь внимания на мои успехи,
    мама, а я становлюсь такой образованной, что скоро могу давать уроки, и
    тогда мы возьмем служанку.
     Я неслышно отошел; потом нарочно зашумел и вошел в залу за лампой.
    Полина сама захотела ее зажечь. Бедное дитя пролило целительный бальзам на
    мои язвы. Наивные эти похвалы придали мне немного бодрости. Я почувствовал
    необходимость веры в себя и беспристрастной оценки моих действительных
    достоинств. То ли вспыхнувшие во мне надежды бросили отсвет на все, что меня
    окружало, то ли я до сих пор не всматривался как следует в ту сценку,
    которая так часто открывалась моим глазам в зале, где сидели эти две
    женщины, -- но на этот раз я залюбовался прелестнейшей картиной во всей ее
    реальности, той скромной натурой, которую с такой наивностью воспроизвели
    фламандские живописцы. Мать, сидя у почти погасшего очага, вязала чулок, и
    губы ее были сложены в добрую улыбку. Полина раскрашивала веера, разложенные
    на маленьком столике, кисти ее и краски невольно задерживали на себе взгляд;
    когда ж она встала и начала зажигать лампу, весь свет упал ни белую ее
    фигуру; только человек, порабощенный ужасной страстью, мог не любоваться ее
    прозрачными розовыми руками, идеальной формой головы и всем девственным ее


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis