Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [2/19]

  Скачать полное произведение

    отображает целый мир. Получив это общее, туманное впечатление, он захотел
    сосредоточиться на чем-нибудь приятном, но, рассматривая все вокруг,
    размышляя, мечтая, подпал под власть лихорадки, которую вызвал, быть может,
    голод, терзавший ему внутренности. Мысли о судьбе целых народов и отдельных
    личностей, засвидетельствованной пережившими их трудами человеческих рук,
    погрузили молодого человека в дремотное оцепенение; желание, которое привело
    его в эту лавку, исполнилось: он нашел выход из реальной жизни, поднялся по
    ступенькам в мир идеальный, достиг волшебных дворцов экстаза, где вселенная
    явилась ему в осколках и отблесках, как некогда перед очами апостола Иоанна
    на Патмосе пронеслось, пылая, грядущее.
     Множество образов, страдальческих, грациозных и страшных, темных и
    сияющих, отдаленных и близких, встало перед ним толпами, мириадами,
    поколениями. Окостеневший, таинственный Египет поднялся из песков в виде
    мумии, обвитой черными пеленами, за ней последовали фараоны, погребавшие
    целые народы, чтобы построить себе гробницу, и Моисей, и евреи, и пустыня,
    -- он прозревал мир древний и торжественный. Свежая и пленительная мраморная
    статуя на витой колонне, блистая белизной, говорила ему о сладострастных
    мифах Греции и Ионии. Ах, кто бы на его месте не улыбнулся, увидев на
    красном фоне глиняной, тонкой лепки этрусской вазы юную смуглую девушку,
    пляшущую перед богом Приапом, которого она радостно приветствовала? А рядом
    латинская царица нежно ласкала химеру! Всеми причудами императорского Рима
    веяло здесь, вызывая в воображении ванну, ложе, туалет беспечной,
    мечтательной Юлии, ожидающей своего Тибулла. Голова Цицерона, обладавшая
    силой арабских талисманов, приводила на память свободный Рим и раскрывала
    перед молодым пришельцем страницы Тита Ливия. Он созерцал: "Senatus
    populusque romanus" (Римский сенат и народ (лат. )); консул, ликторы, тоги,
    окаймленные пурпуром, борьба на форуме, разгневанный народ -- все мелькало
    перед ним, как туманные видения сна. Наконец, Рим христианский одержал верх
    над этими образами. Живопись отверзла небеса, и он узрел деву Марию, парящую
    в золотом облаке среди ангелов, затмевающую свет солнца; она, эта
    возрожденная Ева, выслушивала жалобы несчастных и кротко им улыбалась. Когда
    он коснулся мозаики, сложенной из кусочков лавы Везувия и Этны, его душа
    перенеслась в жаркую и золотистую Италию; он присутствовал на оргиях Борджа,
    скитался по Абруццским горам, жаждал любви итальянок, проникался страстью к
    бледным лицам с удлиненными черными глазами. При виде средневекового кинжала
    с узорной рукоятью, которая была изящна, как кружево, и покрыта ржавчиной,
    похожей на следы крови, он с трепетом угадывал развязку ночного приключения,
    прерванного холодным клинком мужа. Индия с ее религиями оживала в буддийском
    идоле, одетом в золото и шелк, с остроконечным головным убором, состоявшим
    из ромбов и украшенным колокольчиками. Возле этого божка была разостлана
    циновка, все еще пахнувшая сандалом, красивая, как та баядерка, что некогда
    возлежала на ней. Китайское чудовище с раскосыми глазами, искривленным ртом
    и неестественно изогнутым телом волновало душу зрителя фантастическими
    вымыслами народа, который, устав от красоты, всегда единой, находит
    несказанное удовольствие в многообразии безобразного. При виде солонки,
    вышедшей из мастерской Бенвенуто Челлини, он перенесся в прославленные века
    Ренессанса, когда процветали искусства и распущенность, когда государи
    развлекались пытками, когда указы, предписывавшие целомудрие простым
    священникам, исходили от князей церкви, покоившихся в объятиях куртизанок.
    Камея привела ему на память победы Александра, аркебуза с фитилем -- бойни
    Писарро[*], а навершие шлема -- религиозные войны, неистовые,
    кипучие, жестокие. Потом радостные образы рыцарских времен ключом забили из
    миланских доспехов с превосходной насечкой и полировкой, а сквозь забрало
    все еще блестели глаза паладина.
     Вокруг был целый океан вещей, измышлений, мод, творений искусства,
    руин, слагавший для него бесконечную поэму. Формы, краски, мысли -- все
    оживало здесь, но ничего законченного душе не открывалось. Поэт должен был
    завершить набросок великого живописца, который приготовил огромную палитру и
    со щедрой небрежностью смешал на ней неисчислимые случайности человеческой
    жизни. Овладев целым миром, закончив обозрение стран, веков, царств, молодой
    человек вернулся к индивидуумам. Он стал перевоплощаться в них, овладевал
    частностями, обособляясь от жизни наций, которая подавляет нас своей
    огромностью
     Вон там дремал восковой ребенок, уцелевший от музея Руйша[*], и это прелестное создание напомнило ему о радостях юных
    лет. Когда он смотрел на волшебный девичий передник какой-то гаитянки,
    пылкое его воображение рисовало ему картины простой, естественной жизни,
    чистую наготу истинного целомудрия, наслаждения лени, столь свойственной
    человеку, безмятежное существование на берегу прохладного задумчивого ручья,
    под банановым деревом, которое даром кормит человека сладкой своей манной.
    Но внезапно, вдохновленный перламутровыми отливами бесчисленного множества
    раковин, воодушевленный видом звездчатых кораллов, еще пахнувших морской
    травой, водорослями и атлантическими бурями, он становился корсаром и
    облекался в грозную поэзию, запечатленную образом Лары[*].
    Затем, восхищаясь изящными миниатюрами, лазоревыми золотыми арабесками,
    которыми был разукрашен драгоценный рукописный требник, он забывал про
    морские бури. Ласково убаюкиваемый мирными размышлениями, он стремился
    вернуться к умственному труду, к науке, мечтал о сытой монашеской жизни,
    беспечальной и безрадостной, ложился спать в келье и глядел в стрельчатое ее
    окно на монастырские луга, леса и виноградники. Перед полотном Тенирса он
    накидывал на себя солдатский кафтан или же лохмотья рабочего; ему хотелось
    надеть на голову засаленный и прокуренный колпак фламандцев, он хмелел от
    выпитого пива, играл с ними в карты и улыбался румяной, соблазнительно
    дебелой крестьянке. Он дрожал от стужи, видя, как падает снег на картине
    Мьериса, сражался, смотря на битву Сальватора Розы. Он любовался
    иллинойсским томагавком и чувствовал, как ирокезский нож сдирает с него
    скальп. Увидев чудесную лютню, он вручал ее владелице замка, упивался
    сладкозвучным романсом, объяснялся прекрасной даме в любви у готического
    камина, и вечерние сумерки скрывали ее ответный взгляд. Он ловил все
    радости, постигал все скорби, овладевал всеми формулами бытия и столь щедро
    расточал свою жизнь и чувства перед этими призраками природы, перед этими
    пустыми образами, что стук собственных шагов отдавался в его душе, точно
    отзвук другого, далекого мира, подобно тому как шум Парижа доносится на
    башни Собора богоматери.
     Подымаясь по внутренней лестнице, которая вела в залы второго этажа, он
    заметил, что на каждой ступеньке стоят или висят на стене вотивные щиты[*], доспехи, оружие, дарохранительницы, украшенные
    скульптурой, деревянные статуи. Преследуемый самыми странными фигурами,
    чудесными созданиями, возникшими перед ним на грани смерти и жизни, он шел
    среди очарований грезы. Усомнившись наконец в собственном своем
    существовании, он сам уподобился этим диковинным предметам, как будто став
    не вполне умершим и не вполне живым. Когда он вошел в новые залы, начинало
    смеркаться, но казалось, что свет и не нужен для сверкающих золотом и
    серебром сокровищ, сваленных там грудами. Самые дорогие причуды
    расточителей, промотавших миллионы и умерших в мансардах, были представлены
    на этом обширном торжище человеческих безумств. Чернильница, которая
    обошлась в сто тысяч франков, а потом была продана за сто су, лежала возле
    замка с секретом, стоимости которого было бы некогда достаточно для выкупа
    короля из плена. Род человеческий являлся здесь во всей пышности своей
    нищеты, во всей славе своей гигантской мелочности. Стол черного дерева,
    достойный поклонения художника, резанный по рисункам Жана Гужона, стоивший
    когда-то нескольких лет работы, был, возможно, приобретен по цене осиновых
    дров. Драгоценные шкатулки, мебель, сделанная руками фей, -- все набито было
    сюда как попало.
     -- Да у вас тут миллионы! -- воскликнул молодой человек, дойдя до
    комнаты, завершавшей длинную анфиладу зал, которые художники минувшего века
    разукрасили золотом и скульптурами.
     -- Вернее, миллиарды, -- заметил таинственный приказчик. -- Но это еще
    что, поднимитесь на четвертый этаж, вот там вы увидите!
     Незнакомец последовал за своим проводником, достиг четвертой галереи, и
    там перед его усталыми глазами поочередно прошли картины Пуссена,
    изумительная статуя Микеланджело, прелестные пейзажи Клода Лоррена, картина
    Герарда Доу, подобная странице Стерна, полотна Рембрандта, Мурильо,
    Веласкеса, мрачные и яркие, как поэма Байрона; далее -- античные барельефы,
    агатовые чаши, великолепные ониксы... Словом, то были работы, способные
    внушить отвращение к труду, нагромождение шедевров, могущее возбудить
    ненависть к искусствам и убить энтузиазм. Он дошел до "Девы" Рафаэля, но
    Рафаэль ему надоел, и голова кисти Корреджо, просившая внимания, так и не
    добилась его. Бесценная античная ваза из порфира, рельефы которой изображали
    самую причудливую в своей вольности римскую приапею, отрада какой-нибудь
    Коринны, не вызвала у него ничего, кроме беглой улыбки. Он задыхался под
    обломками пятидесяти исчезнувших веков, чувствовал себя больным от всех этих
    человеческих мыслей; он был истерзан роскошью и искусствами, подавлен этими
    воскресающими формами, которые, как некие чудовища, возникающие у него под
    ногами по воле злого гения, вызывали его на нескончаемый поединок.
     Похожая своими прихотями на современную химию, которая сводит все
    существующее к газу, не вырабатывает ли человеческая душа ужасные яды,
    мгновенно сосредоточивая в себе все своя радости, идеи и силы? И не оттого
    ли гибнет множество людей, что их убивают своего рода духовные кислоты,
    внезапно отравляющие все их существо?
     -- Что в этом ящике? -- спросил молодой человек, войдя в просторный
    кабинет -- последнее скопище боевой славы, человеческих усилий, причуд,
    богатств, -- и указал рукой на большой четырехугольный ящик красного дерева,
    подвешенный на серебряной цепи.
     -- О, ключ от него у хозяина! -- с таинственным видом сказал толстый
    приказчик. -- Если вам угодно видеть эту картину, я осмелюсь побеспокоить
    хозяина.
     -- Осмелитесь?! -- удивился молодой человек. -- Разве ваш хозяин
    какой-нибудь князь?
     -- Да я, право, не знаю, -- отвечал приказчик. Минуту смотрели они друг
    на друга, оба удивленные в равной мере. Затем, сочтя молчание незнакомца за
    пожелание, приказчик оставил его одного в кабинете.
     Пускались ли вы когда-нибудь в бесконечность пространства и времени,
    читая геологические сочинения Кювье? Уносимые его гением, парили ли вы над
    бездонной пропастью минувшего, точно поддерживаемые рукой волшебника? Когда
    в различных разрезах и различных слоях, в монмартрских каменоломнях и в
    уральском сланце обнаруживаются ископаемые, чьи останки относятся ко
    временам допотопным, душа испытывает страх, ибо перед ней приоткрываются
    миллиарды лет, миллионы народов, не только исчезнувших из слабой памяти
    человечества, но забытых даже нерушимым божественным преданием, и лишь прах
    минувшего, скопившийся на поверхности земного шара, образует почву в два
    фута глубиною, дающую нам цветы и хлеб. Разве Кювье не величайший поэт
    нашего века? Лорд Байрон словами воспроизвел волнения души, но бессмертный
    наш естествоиспытатель[*] воссоздал миры при помощи
    выбеленных временем костей; подобно Кадму[*], он отстроил
    города при помощи зубов, он вновь населил тысячи лесов всеми чудищами
    зоологии благодаря нескольким кускам каменного угля; восстановил поколения
    гигантов по одной лишь ноге мамонта. Образы встают, растут и в соответствии
    с исполинским своим ростом меняют вид целых областей. В своих цифрах он
    поэт; он великолепен, когда к семи приставляет нуль. Не произнося
    искусственных магических слов, он воскрешает небытие; он откапывает частицу
    гипса, замечает на ней отпечаток и восклицает: "Смотрите! " Мрамор
    становится вдруг животным, смерть -- жизнью, открывается целый мир! После
    неисчислимых династий гигантских созданий, после рыбьих племен и моллюсковых
    кланов появляется наконец род человеческий, выродок грандиозного типа,
    сраженного, быть может, создателем. Воодушевленные мыслью ученого, перед
    которым воскресает прошлое, эти жалкие люди, рожденные вчера, могут
    проникнуть в хаос, запеть бесконечный гимн и начертать себе былые судьбы
    вселенной в виде вспять обращенного Апокалипсиса. Созерцая это жуткое
    воскрешение, совершаемое голосом одного единственного человека, мы
    проникаемся жалостью к той крохе, которая нам предоставлена в безыменной
    бесконечности, общей всем сферам, проникаемся жалостью к этой минуте жизни,
    которую мы именуем время. Как бы погребенные под обломками стольких
    вселенных, мы вопрошаем себя: к чему наша слава, наша ненависть, наша
    любовь? Если нам суждено стать в будущем неосязаемой точкой, стоит ли
    принимать на себя бремя бытия? И вот, вырванные из почвы нашего времени, мы
    перестаем жить, пока не войдет лакей и не скажет: "Графиня приказала
    передать, что она ждет вас".
     При виде чудес, явивших молодому человеку весь ведомый нам мир, душа
    его изнемогла, как изнемогает душа у философа, когда он занят научным
    рассмотрением мира неведомого; сильнее, чем когда бы то ни было, хотелось
    ему теперь умереть, и он упал в курульное кресло[*],
    предоставив своим взорам блуждать по фантасмагориям этой панорамы прошлого.
    Картины озарились, головы дев ему улыбнулись, статуи приняли обманчивую
    окраску жизни. Втянутые в пляску тою лихорадочною тревогой, которая, точно
    хмель, бродила в его больном мозгу, эти произведения под покровом тени
    ожили, зашевелились и вихрем понеслись перед ним; каждый фарфоровый уродец
    строил ему гримасу, у людей, изображенных на картинах, веки опустились,
    чтобы дать отдохнуть глазам. Все эти фигуры вздрогнули, вскочили, сошли со
    своих мест -- кто грузно, кто легко, кто грациозно, кто неуклюже, в
    зависимости от своего нрава, свойства и строения. То был некий таинственный
    шабаш, достойный тех чудес, что видел доктор Фауст на Брокене. Но эти
    оптические явления, порожденные усталостью, напряжением взгляда или
    причудливостью сумерек, не могли устрашить незнакомца. Ужасы жизни были не
    властны над душой, свыкшейся с ужасами смерти. Он скорее даже поощрял своим
    насмешливым сочувствием нелепые странности этого нравственного гальванизма,
    чудеса которого соединились с последними мыслями, еще поддерживавшими в
    незнакомце ощущение бытия. Вокруг него царило столь глубокое молчание, что
    вскоре он осмелился отдаться сладостным мечтам, образы которых постепенно
    темнели, магически изменяя свои оттенки по мере угасания дня.
     Свет, покидая небо, зажег в борьбе с ночью последний красноватый
    отблеск; молодой человек поднял голову и увидел слабо освещенный скелет,
    который с сомнением качнул своим черепом справа налево, как бы говоря:
    "Мертвецы тебя еще не ждут". Проведя рукой по лбу, чтобы отогнать сон,
    молодой человек отчетливо ощутил прохладное дуновение, что-то пушистое
    коснулось его щеки, и он вздрогнул. Чуть слышным звоном отозвались стекла, и
    он подумал, что эта холодная, пахнувшая могильными тайнами ласка исходила от
    летучей мыши. Еще одно мгновение при расплывающихся отблесках заката он
    неясно различал окружавшие его призраки; затем весь этот натюрморт был
    поглощен сплошным мраком. Ночь -- час, назначенный им для смерти, --
    наступила внезапно. После этого в течение некоторого времени он совершенно
    не воспринимал ничего земного -- потому ли, что погрузился в глубокое
    раздумье, потому ли, что на него напала сонливость, вызванная утомлением и
    роем мыслей, раздиравших ему сердце. Вдруг ему почудилось, что некий грозный
    голос окликнул его, и он вздрогнул, как если бы среди горячечного кошмара
    его бросили в пропасть" Он закрыл глаза: лучи яркого света ослепляли его; он
    видел, как где-то во мраке загорелся красноватый круг, в центре которого
    находился какой-то старичок, стоявший с лампою в руке и направлявший на него
    свет. Не слышно было, как он вошел; он молчал и не двигался. В его появлении
    было нечто магическое. Даже самый бесстрашный человек, и тот, наверное,
    вздрогнул бы со сна при виде этого старичка, вышедшего, казалось, из
    соседнего саркофага. Необычайный молодой блеск, оживлявший неподвижные глаза
    у этого подобия призрака, исключал мысль о каком-нибудь сверхъестественном
    явлении; все же в тот краткий промежуток, что отделил сомнамбулическую жизнь
    от жизни реальной, наш незнакомец оставался в состоянии философского
    сомнения, предписываемого Декартом, и помимо воли подпал под власть
    неизъяснимых галлюцинаций, тайны которых либо отвергает наша гордыня, либо
    тщетно изучает беспомощная наша наука.
     Представьте себе сухонького, худенького старичка, облаченного в черный
    бархатный халат, перехваченный толстым шелковым шнуром. На голове у него
    была бархатная ермолка, тоже черная, из-под которой с обеих сторон
    выбивались длинные седые пряди; она облегала череп, резкой линией окаймляя
    лоб. Халат окутывал тело наподобие просторного савана -- видно было только
    лицо, узкое и бледное. Если бы не костлявая, похожая на палку, обернутую в
    материю, рука, которую старик вытянул, направляя на молодого человека весь
    свет лампы, можно было бы подумать, что это лицо повисло в воздухе. Борода с
    проседью, подстриженная клинышком, скрывала подбородок этого странного
    существа, придавая ему сходство с теми еврейскими головами, которыми как
    натурой пользуются художники, когда хотят изобразить Моисея. Губы были столь
    бесцветны, столь тонки, что лишь при особом внимании можно было различить
    линию рта на его белом лице. Высокий морщинистый лоб, щеки, поблекшие и
    впалые, неумолимая строгость маленьких зеленых глаз, лишенных бровей и
    ресниц, -- все это могло внушить незнакомцу мысль, что вышел из рамы
    Взвешиватель золота, созданный Герардом Доу. Коварство инквизитора,
    изобличаемое морщинами, которые бороздили его щеки и лучами расходились у
    глаз, свидетельствовало о глубоком знании жизни. Казалось, человек этот
    обладает даром угадывать мысли самых скрытных людей и обмануть его
    невозможно. Знакомство с нравами всех народов земного шара и вся их мудрость
    сосредоточивались в его холодной душе, подобно тому, как произведениями
    целого мира были завалены пыльные залы его лавки. Вы прочли бы на его лице
    ясное спокойствие всевидящего бога или же горделивую мощь все видевшего
    человека. Живописец, придав ему соответствующее выражение двумя взмахами
    кисти, мог бы обратить это лицо в прекрасный образ предвечного отца или же в
    глумливую маску Мефистофеля, ибо на его лбу запечатлелась возвышенная мощь,
    а на устах -- зловещая насмешка. Обратив в прах при помощи своей огромной
    власти все муки человеческие, он, по-видимому, убил и земные радости.
    Умирающий вздрогнул, почувствовав, что этот старый гений обитает в сферах,
    чуждых миру, и живет там один, не радуясь, ибо у него нет больше иллюзий, не
    скорбя, ибо он уже не ведает наслаждений. Старик стоял неподвижный,
    непоколебимый, как звезда, окруженная светлою мглой. Его зеленые глаза,
    исполненные какого-то спокойного лукавства, казалось, освещали мир душевный,
    так же как его лампа светила в этом таинственном кабинете.
     Таково было странное зрелище, захватившее врасплох молодого человека --
    убаюканного было мыслями о смерти и причудливыми образами -- в тот момент,
    когда он открыл глаза. Если он был ошеломлен, если он поверил в этот призрак
    не рассуждая, как ребенок нянькиным сказкам, то это заблуждение следует
    приписать тому покрову, который простерли над его жизнью и рассудком мрачные
    мысли, раздражение взбудораженных нервов, жестокая драма, сцены которой
    только что доставили ему мучительное наслаждение, сходное с тем, какое
    заключено в опиуме. Это видение было ему в Париже, на набережной Вольтера, в
    XIX веке -- в таком месте и в такое время, когда магия невозможна. Находясь
    по соседству с тем домом, где скончался бог французского неверия[*], будучи учеником Гей-Люссака[*] и Араго[*], презирая все фокусы, проделываемые людьми, стоящими у власти, незнакомец, очевидно, поддался обаянию поэзии, которому все мы часто поддаемся как бы для того, чтобы избежать горьких истин, приводящих в отчаяние, и бросить вызов всемогуществу божию. Итак, волнуемый необъяснимыми предчувствиями какой-то необычайной власти, он вздрогнул при виде этого света, при виде этого старика; волнение его было похоже на то, какое мы все испытывали перед Наполеоном, какое мы вообще испытываем в присутствии великого человека, блистающего гением и облеченного славою.
     -- Вам угодно видеть изображение Иисуса Христа кисти Рафаэля? -- учтиво
    спросил его старик; в звучности его внятного, отчетливого голоса было нечто
    металлическое.
     Он поставил лампу на обломок колонны так, что темный ящик был освещен
    со всех сторон.
     Стоило купцу произнести священные имена Иисуса Христа и Рафаэля, как
    молодой человек всем своим видом невольно выразил любопытство, чего старик,
    без сомнения, и ожидал, потому что он тотчас же надавил пружину. Вслед за
    тем створка красного дерева бесшумно скользнула в выемку, открыв полотно
    восхищенному взору незнакомца. При виде этого бессмертного творения он забыл
    все диковины лавки, капризы своего сна, вновь стал человеком, признал в
    старике земное существо, вполне живое, нисколько не фантастическое, вновь
    стал жить в мире реальном. Благостная нежность, тихая ясность божественного
    лика тотчас же подействовали на него. Некое благоухание пролилось с небес,
    рассеивая те адские муки, которые жгли его до мозга костей. Голова
    спасителя, казалось, выступала из мрака, переданного черным фоном; ореол
    лучей сиял вокруг его волос, от которых как будто и исходил этот свет; его
    чело, каждая черточка его лица исполнены были красноречивой убедительности,
    изливавшейся потоками. Алые губы как будто только что произнесли слово
    жизни, и зритель искал его отзвука в воздухе, допытываясь его священного
    смысла, вслушивался в тишину, вопрошал о нем грядущее, обретал его в уроках
    минувшего. Евангелие передавалось спокойной простотой божественных очей, в
    которых искали себе прибежища смятенные души. Словом, всю католическую
    религию можно было прочесть в кроткой и прекрасной улыбке, выражавшей,
    казалось, то изречение, к которому она, эта религия, сводится: "Любите друг
    друга! " Картина вдохновляла на молитву, учила прощению, заглушала
    себялюбие, пробуждала все уснувшие добродетели. Обладая преимуществами,
    свойственными очарованию музыки, это произведение Рафаэля подчиняло вас
    властным чарам воспоминаний, и торжество было полным -- о художнике вы
    забывали. Впечатление этого чуда еще усиливалось очарованием света:
    мгновениями казалось, что голова движется вдали, среди облака.
     -- Я дал за это полотно столько золотых монет, сколько на нем
    уместилось, -- холодно сказал торговец.
     -- Ну что ж, значит -- смерть! -- воскликнул молодой человек,
    пробуждаясь от мечтаний. Слова старика вернули его к роковому жребию, и
    путем неуловимых выводов он спустился с высот последней надежды, за которую
    было ухватился,
     -- Aral Недаром ты мне показался подозрительным, -- проговорил старик,
    схватив обе руки молодого человека и, как в тисках, сжимая ему запястья
    одной рукой.
     Незнакомец печально улыбнулся этому недоразумению и сказал кротким
    голосом:
     -- Не бойтесь, речь идет о моей смерти, а не о вашей... Почему бы мне
    не сознаться в невинном обмане? -- продолжал он, взглянув на обеспокоенного
    старика. -- До наступления ночи, когда я могу утопиться, не привлекая
    внимания толпы, я пришел взглянуть на ваши богатства. Кто не простил бы
    этого последнего наслаждения ученому и поэту?
     Недоверчиво слушая мнимого покупателя, торговец окинул пронзительным
    взглядом его угрюмое лицо. Успокоенный искренним тоном его печальных речей
    или, быть может, прочитав в его поблекших чертах зловещие знаки его участи,
    при виде которых незадолго перед тем вздрогнули игроки, он отпустил его
    руки; однако подозрительность, свидетельствовавшая о житейском опыте, по
    меньшей мере столетнем, не совсем его оставила: небрежно протянув руку к
    поставцу, как будто только для того чтобы на него опереться, он вынул оттуда
    стилет и сказал:
     -- Вы, вероятно, года три служите сверх штата в казначействе и все еще
    не на жалованье?
     Незнакомец не мог удержаться от улыбки и отрицательно покачал головой.
     -- Ваш отец чересчур грубо попрекал вас тем, что вы появились на свет?
    А может быть, вы потеряли честь?
     -- Если бы я согласен был потерять честь, я бы не расставался с жизнью.
     -- Вас освистали в театре Фюнамбюль? Вы принуждены сочинять куплеты,
    чтобы заплатить за похороны вашей любовницы? А может быть, вас томит
    неутоленная страсть к золоту? Или вы желаете победить скуку? Словом, какое
    заблуждение толкает вас на смерть?
     -- Не ищите объяснений среди тех будничных причин, которыми объясняется
    большинство самоубийств. Чтобы избавить себя от обязанности открывать вам
    неслыханные мучения, которые трудно передать словами, скажу лишь, что я впал
    в глубочайшую, гнуснейшую, унизительную нищету. Я не собираюсь вымаливать ни
    помощи, ни утешений, -- добавил он с дикой гордостью, противоречившей его
    предшествующим словам.
     -- Хэ-хэ! -- Эти два слога, произнесенные стариком вместо ответа,
    напоминали звук трещотки. Затем он продолжал: -- Не принуждая вас взывать ко
    мне, не заставляя вас краснеть, не подавая вам ни французского сантима, ни
    левантского парата, ни сицилийского тарена, ни немецкого геллера, ни русской
    копейки, ни шотландского фартинга, ни единого сестерция и обола мира
    древнего, ни единого пиастра нового мира, не предлагая вам ничего ни
    золотом, ни серебром, ни медью, ни бумажками, ни билетами, я хочу вас
    сделать богаче, могущественнее, влиятельнее любого конституционного монарха.
     Молодой человек подумал, что перед ним старик, впавший в детство;
    ошеломленный, он не знал, что ответить.
     -- Оглянитесь, -- сказал торговец и, схватив вдруг лампу, направил ее
    свет на стену, противоположную той, на которой висела картина. -- Посмотрите
    на эту шагреневую кожу, -- добавил он.
     Молодой человек вскочил с места и с некоторым удивлением обнаружил над
    своим креслом висевший на стене лоскут шагрени, не больше лисьей шкурки; по
    необъяснимой на первый взгляд причине кожа эта среди глубокого мрака,
    царившего в лавке, испускала лучи, столь блестящие, что можно было принять
    ее за маленькую комету. Юноша с недоверием приблизился к тому, что
    выдавалось за талисман, способный предохранить его от несчастий, и
    рассмеялся в душе. Однако, движимый вполне законным любопытством, он
    наклонился, чтобы рассмотреть кожу со всех сторон, и открыл естественную
    причину ее странного блеска. Черная зернистая поверхность шагрени была так
    тщательно отполирована и отшлифована, прихотливые прожилки на ней были столь
    чисты и отчетливы, что, подобно фасеткам граната, каждая выпуклость этой
    восточной кожи бросала пучок ярких отраженных лучей. Математически точно
    определив причину этого явления, он изложил ее старику, но тот вместо ответа
    хитро улыбнулся. Эта улыбка превосходства навела молодого ученого на мысль,
    что он является жертвой шарлатанства. Он не хотел уносить с собой в могилу
    лишнюю загадку и, как ребенок, который спешит разгадать секрет своей новой
    игрушки, быстро перевернул кожу.
     -- Ага! -- воскликнул он. -- Тут оттиск печати, которую на Востоке
    называют Соломоновой.
     -- Вам она известна? -- спросил торговец, два-три раза выпустив из
    ноздрей воздух и передав этим больше мыслей, чем мог бы высказать самыми
    выразительными словами.
     -- Какой простак поверит этой химере? -- воскликнул молодой человек,
    задетый немым и полным ехидного издевательства смехом старика. -- Разве вы
    не знаете, что лишь суеверия Востока приписывают нечто священное мистической
    форме и лживым знакам этой эмблемы, будто бы наделенной сказочным
    могуществом? Укорять меня в данном случае в наивности у вас не больше
    оснований, чем если бы речь шла о сфинксах и грифах, существование которых в
    мифологическом смысле до некоторой степени допускается.
     -- Раз вы востоковед, -- продолжал старик, -- то, может быть, прочтете
    это изречение?
     Он поднес лампу к самому талисману, который изнанкою кверху держал
    молодой человек, и обратил его внимание на знаки, оттиснутые на клеточной
    ткани этой чудесной кожи так, точно они своим существованием были обязаны
    тому животному, которое некогда облекала кожа.
     -- Должен сознаться, -- заметил незнакомец, -- я не могу объяснить,
    каким образом ухитрились так глубоко оттиснуть эти буквы на коже онагра.
     И он живо обернулся к столам, заваленным редкостями, как бы ища что-то
    глазами.
     -- Что вам нужно? -- спросил старик.
     -- Какой-нибудь инструмент, чтобы надрезать шагрень и выяснить,


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis