Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [3/19]

  Скачать полное произведение

    оттиснуты эти буквы или же вделаны.
     Старик подал незнакомцу стилет, -- тот взял его и попытался надрезать
    кожу в том месте, где были начертаны буквы; но когда он снял тонкий слой
    кожи, буквы вновь появились, столь отчетливые и до того похожие на те,
    которые были оттиснуты на поверхности, что на мгновение ему показалось,
    будто кожа и не срезана.
     -- Левантские мастера владеют секретами, известными только им одним, --
    сказал он, с каким-то беспокойством взглянув на восточное изречение.
     -- Да, -- отозвался старик, -- лучше все валить на людей, чем на бога.
     Таинственные слова были расположены в таком порядке:
     Что означало:
     Обладая мною, ты будешь обладать
     всем, но жизнь твоя будет принадлежать
     мне. Так угодно богу. Желай -- и желания
     твои будут исполнены. Но соразмеряй
     свои желания со своей
     жизнью. Она -- здесь. При
     каждом желании я буду
     убывать, как твои дни.
     Хочешь владеть мною?
     Бери. Бог тебя
     услышит.
     Да будет
     так!
     -- А вы бегло читаете по-санскритски! -- сказал старик. -- Верно,
    побывали в Персии или же в Бенгалии?
     -- Нет, -- отвечал молодой человек, с любопытством ощупывая эту
    символическую и очень странную кожу, совершенно негибкую, даже несколько
    напоминавшую металлическую пластинку.
     Старый антиквар опять поставил лампу на колонну и бросил на молодого
    человека взгляд, полный холодной иронии и как бы говоривший: "Вот он уже и
    не думает умирать! "
     -- Это шутка? Или тайна? -- спросил молодой незнакомец.
     Старик покачал головой и серьезным тоном сказал:
     -- Не знаю, что вам ответить. Грозную силу, даруемую этим талисманом, я
    предлагал людям более энергичным, нежели вы, но, посмеявшись над загадочным
    влиянием, какое она должна была бы оказать на их судьбу, никто, однако ж, не
    захотел рискнуть заключить договор, столь роковым образом предлагаемый
    неведомой мне властью. Я с ними согласен, -- я усомнился, воздержался и...
     -- И даже не пробовали? -- прервал его молодой человек.
     -- Пробовать! -- воскликнул старик. -- Если бы вы стояли на Вандомской
    колонне, попробовали бы вы броситься вниз? Можно ли остановить течение
    жизни? Делил ли кто-нибудь смерть на доли? Прежде чем войти в этот кабинет,
    вы приняли решение покончить с собой, но вдруг вас начинает занимать эта
    тайна и отвлекает от мысли о смерти. Дитя! Разве любой ваш день не предложит
    вам загадки, более занимательной, чем эта? Послушайте, что я вам скажу. Я
    видел распутный двор регента[*]. Как вы, я был тогда в
    нищете, я просил милостыню; тем не менее я дожил до ста двух лет и стал
    миллионером; несчастье одарило меня богатством, невежество научило меня.
    Сейчас я вам в кратких словах открою великую тайну человеческой жизни.
    Человек истощает себя безотчетными поступками, -- из-за них-то и иссякают
    источники его бытия. Все формы этих двух причин смерти сводятся к двум
    глаголам желать и мочь. Между этими двумя пределами человеческой
    деятельности находится иная формула, коей обладают мудрецы, и ей обязан я
    счастьем моим и долголетием. Желать сжигает нас, а мочь -- разрушает, но
    знать дает нашему слабому организму возможность вечно пребывать в спокойном
    состоянии. Итак, желание, или хотение, во мне мертво, убито мыслью; действие
    или могущество свелось к удовлетворению требований моего организма. Коротко
    говоря, я сосредоточил свою жизнь не в сердце, которое может быть разбито,
    не в ощущениях, которые притупляются, но в мозгу, который не изнашивается и
    переживает все. Излишества не коснулись ни моей души, ни тела. Меж тем я
    обозрел весь мир. Нога моя ступала по высочайшим горам Азии и Америки, я
    изучил все человеческие языки, я жил при всяких правительствах. Я ссужал
    деньги китайцу, взяв в залог труп его отца, я спал в палатке араба,
    доверившись его слову, я подписывал контракты во всех европейских столицах и
    без боязни оставлял свое золото в вигваме дикарей; словом, я добился всего,
    ибо умел всем пренебречь. Моим единственным честолюбием было -- видеть.
    Видеть -- не значит ли это знать?.. А знать, молодой человек, -- не значит
    ли это наслаждаться интуитивно? Не значит ли это открывать самую сущность
    жизни и глубоко проникать в нее? Что остается от материального обладания?
    Только идея. Судите же, как прекрасна должна быть жизнь человека, который,
    будучи способен запечатлеть в своей мысли все реальности, переносит
    источники счастья в свою душу и извлекает из них множество идеальных
    наслаждений, очистив их от всей земной скверны. Мысль -- это ключ ко всем
    сокровищницам, она одаряет вас всеми радостями скупца, но без его забот. И
    вот я парил над миром, наслаждения мои всегда были радостями духовными. Мои
    пиршества заключались в созерцании морей, народов, лесов, гор. Я все
    созерцал, но спокойно, не зная усталости; я никогда ничего не желал, я
    только ожидал. Я прогуливался по вселенной, как по собственному саду. То,
    что люди зовут печалью, любовью, честолюбием, превратностями, огорчениями,
    -- все это для меня лишь мысли, превращаемые мною в мечтания; вместо того
    чтобы их ощущать, я их выражаю, я их истолковываю; вместо того чтобы
    позволить им пожирать мою жизнь, я драматизирую их, я их развиваю; я
    забавляюсь ими, как будто это романы, которые я читаю внутренним своим
    зрением. Я никогда не утомляю своего организма и потому все еще отличаюсь
    крепким здоровьем. Так как моя душа унаследовала все не растраченные мною
    силы, то моя голова богаче моих складов. Вот где, -- сказал он, ударяя себя
    по лбу, -- вот где настоящие миллионы! Я провожу свои дни восхитительно: мои
    глаза умеют видеть былое; я воскрешаю целые страны, картины разных
    местностей, виды океана, прекрасные образы истории. У меня есть воображаемый
    сераль, где я обладаю всеми женщинами, которые мне не принадлежали. Часто я
    снова вижу ваши войны, ваши революции и размышляю о них. О, как же
    предпочесть лихорадочное, мимолетное восхищение каким-нибудь телом, более
    или менее цветущим, формами, более или менее округлыми, как же предпочесть
    крушение всех ваших обманчивых надежд -- высокой способности создавать
    вселенную в своей душе; беспредельному наслаждению двигаться без опутывающих
    уз времени, без помех пространства; наслаждению -- все объять, все видеть,
    наклониться над краем мира, чтобы вопрошать другие сферы, чтобы внимать
    богу? Здесь, -- громовым голосом воскликнул он, указывая на шагреневую кожу,
    -- мочь и желать соединены! Вот они, ваши социальные идеи, ваши чрезмерные
    желания, ваша невоздержность, ваши радости, которые убивают, ваши скорби,
    которые заставляют жить слишком напряженной жизнью, -- ведь боль, может
    быть, есть не что иное, как предельное наслаждение. Кто мог бы определить
    границу, где сладострастие становится болью и где боль остается еще
    сладострастием? Разве живейшие лучи мира идеального не ласкают взора, меж
    тем как самый мягкий сумрак мира физического ранит его беспрестанно? Не от
    знания ли рождается мудрость? И что есть безумие, как не безмерность желания
    или же могущества?
     -- Вот я и хочу жить, не зная меры! -- сказал незнакомец, хватая
    шагреневую кожу.
     -- Берегитесь, молодой человек! -- с невероятной живостью воскликнул
    старик.
     -- Я посвятил свою жизнь науке и мысли, но они не способны были даже
    прокормить меня, -- отвечал незнакомец. -- Я не хочу быть обманутым ни
    проповедью, достойной Сведенборга[*], ни вашим восточным
    амулетом, ни милосердным вашим старанием удержать меня в этом мире, где
    существование для меня более невозможно. Так вот, -- добавил он, судорожно
    сжимая талисман в руке и глядя на старика, -- я хочу царственного,
    роскошного пира, вакханалии, достойной века, в котором все, говорят,
    усовершенствовано! Пусть мои собутыльники будут юны, остроумны и свободны от
    предрассудков, веселы до сумасшествия! Пусть сменяются вина, одно другого
    крепче, искрометнее, такие, от которых мы будем пьяны три дня! Пусть эта
    ночь будет украшена пылкими женщинами! Хочу, чтоб исступленный разгул увлек
    нас на колеснице, запряженной четверкой коней, за пределы мира и сбросил нас
    на неведомых берегах! Пусть души восходят на небеса или же тонут в грязи, --
    не знаю, возносятся ли они тогда или падают, мне это все равно. Итак, я
    приказываю мрачной этой силе слить для меня все радости воедино. Да, мне
    нужно заключить все наслаждения земли и неба в одно последнее объятие, а
    затем умереть. Я желаю античных приапей после пьянства, песен, способных
    пробудить мертвецов, долгих, бесконечно долгих поцелуев, чтобы звук их
    пронесся над Парижем, как гул пожара, разбудил бы супругов и внушил бы им
    жгучий пыл, возвращая молодость всем, даже семидесятилетним!
     Тут в ушах молодого безумца, подобно адскому грохоту, раздался смех
    старика и прервал его столь властно, что он умолк.
     -- Вы думаете, -- сказал торговец, -- у меня сейчас расступятся
    половицы, пропуская роскошно убранные столы и гостей с того света? Нет, нет,
    безрассудный молодой человек. Вы заключили договор, этим все сказано. Теперь
    все ваши желания будут исполняться в точности, но за счет вашей жизни. Круг
    ваших дней, очерченный этой кожей, будет сжиматься соответственно силе и
    числу ваших желаний, от самого незначительного до самого огромного. Брамин,
    которому я обязан этим талисманом, объяснил мне некогда, что между судьбою и
    желанием его владельца установится таинственная связь. Ваше первое желание
    -- желание пошлое, я мог бы его удовлетворить, но позаботиться об этом я
    предоставляю событиям вашего нового бытия. Ведь в конце концов вы хотели
    умереть? Ну что ж, ваше самоубийство только отсрочено.
     Удивленный, почти раздраженный тем, что этот странный старик с его
    полуфилантропическими намерениями, ясно сказавшимися в этой последней
    насмешке, продолжал глумиться над ним, незнакомец воскликнул:
     -- Посмотрим, изменится ли моя судьба, пока я буду переходить
    набережную! Но если вы не смеетесь над несчастным, то в отместку за столь
    роковую услугу я желаю, чтобы вы влюбились в танцовщицу! Тогда вы поймете
    радость разгула и, быть может, расточите все блага, которые вы столь
    философически сберегали.
     Он вышел, так и не услыхав тяжкого вздоха старика, миновал все залы и
    спустился по лестнице в сопровождении толстощекого приказчика, который
    тщетно пытался посветить ему: незнакомец бежал стремительно, словно вор,
    застигнутый на месте преступления. Ослепленный каким-то бредом, он даже не
    заметил невероятной податливости шагреневой кожи, которая стала мягкой, как
    перчатка, свернулась в его яростно сжимавшихся пальцах и легко поместилась в
    кармане фрака, куда он сунул ее почти машинально. Выбежав на улицу, он
    столкнулся с тремя молодыми людьми, которые шли рука об руку.
     -- Скотина!
     -- Дурак!
     Таковы были изысканные приветствия, коими они обменялись.
     -- О! Да это Рафаэль!
     -- Здорово! А мы тебя искали.
     -- Как, это вы?
     Три эти дружественные фразы последовали за бранью, как только свет
    фонаря, раскачиваемого ветром, упал на изумленные лица молодых людей.
     -- Милый друг, -- сказал Рафаэлю молодой человек, которого он едва не
    сбил с ног, -- ты пойдешь с нами.
     -- Куда и зачем?
     -- Ладно, иди, дорогой я тебе расскажу.
     Как ни отбивался Рафаэль, друзья его окружили, подхватили под руки и,
    втиснув его в веселую свою шеренгу, повлекли к мосту Искусств.
     -- Дорогой мой, -- продолжал его приятель, -- мы целую неделю тебя
    разыскиваем. В твоей почтенной гостинице "Сен-Кантен", на которой, кстати
    сказать, красуется все та же неизменная вывеска, выведенная красными и
    черными буквами, что и во времена Жан-Жака Руссо, твоя Леонарда[*] сказала нам, что ты уехал за город. Между тем, право же, мы
    не были похожи на людей, пришедших по денежным делам, -- судебных приставов,
    заимодавцев, понятых и тому подобное. Ну, так вот! Растиньяк видел тебя
    вчера вечером в Итальянской опере, мы приободрились и из самолюбия решили
    непременно установить, не провел ли ты ночь где-нибудь на дереве в
    Елисейских полях, или не отправился ли в ночлежку, где нищие, заплатив два
    су, спят, прислонившись к натянутым веревкам, или, может быть, тебе повезло,
    и ты расположился на биваке в каком-нибудь будуаре. Мы тебя нигде не
    встретили -- ни в списках заключенных в тюрьме Сент-Пелажи, ни среди
    арестантов Ла-Форс! Подвергнув научному исследованию министерства, Оперу,
    дома призрения, кофейни, библиотеки, префектуру, бюро журналистов,
    рестораны, театральные фойе -- словом, все имеющиеся в Париже места, хорошие
    и дурные, мы оплакивали потерю человека, достаточно одаренного, чтобы с
    равным основанием оказаться при дворе или в тюрьме. Мы уже поговаривали, не
    канонизировать ли тебя в качестве героя Июльской революции! И, честное
    слово, мы сожалели о тебе.
     Не слушая своих друзей, Рафаэль шел по мосту Искусств и смотрел на
    Сену, в бурлящих волнах которой отражались огни Парижа. Над этой рекой, куда
    еще так недавно хотел он броситься, исполнялись предсказания старика -- час
    его смерти по воле рока был отсрочен.
     -- И мы действительно сожалели о тебе, -- продолжал говорить приятель
    Рафаэля. -- Речь идет об одной комбинации, в которую мы включили тебя как
    человека выдающегося, то есть такого, который умеет не считаться ни с чем.
    Фокус, состоящий в том, что конституционный орех исчезает из-под
    королевского кубка, проделывается нынче, милый друг, с большей
    торжественностью, чем когда бы то ни было. Позорная монархия, свергнутая
    народным героизмом, была особой дурного поведения, с которой можно было
    посмеяться и попировать, но супруга, именующая себя Родиной, сварлива и
    добродетельна: хочешь, не хочешь, принимай размеренные ее ласки. Ведь ты
    знаешь, власть перешла из Тюильри к журналистам, а бюджет переехал в другой
    квартал -- из Сен-Жерменского предместья на Шоссе д'Антен[*]. Но вот чего ты, может быть, не знаешь: правительство, то
    есть банкирская и адвокатская аристократия, сделавшая родину своей
    специальностью, как некогда священники -- монархию, почувствовало
    необходимость дурачить добрый французский народ новыми словами и старыми
    идеями, по образцу философов всех школ и ловкачей всех времен. Словом, речь
    идет о том, чтобы внедрять взгляды королевски-национальные, доказывать, что
    люди становятся гораздо счастливее, когда платят миллиард двести миллионов и
    тридцать три сантима родине, имеющей своими представителями господ таких-то
    я таких-то, чем тогда, когда платят они миллиард сто миллионов и девять
    сантимов королю, который вместо мы говорит я. Словом, основывается газета,
    имеющая в своем распоряжении добрых двести-триста тысяч франков, в целях
    создания оппозиции, способной удовлетворить неудовлетворенных без особого
    вреда для национального правительства короля-гражданина[*].
    И вот, раз мы смеемся и над свободой и над деспотизмом, смеемся над религией
    и над неверием и раз отечество для нас -- это столица, где идеи обмениваются
    и продаются по столько-то за строку, где каждый день приносит вкусные обеды
    и многочисленные зрелища, где кишат продажные распутницы, где ужины
    заканчиваются утром, где любовь, как извозчичьи кареты, отдается напрокат;
    раз Париж всегда будет самым пленительным из всех отечеств -- отечеством
    радости, свободы, ума, хорошеньких женщин, прохвостов, доброго вина, где
    жезл правления никогда не будет особенно сильно чувствоваться, потому что мы
    стоим возле тех, у кого он в руках... мы, истинные приверженцы бога
    Мефистофеля, подрядились перекрашивать общественное мнение, переодевать
    актеров, прибивать новые доски к правительственному балагану, подносить
    лекарство доктринерам, повергать старых республиканцев, подновлять
    бонапартистов, снабжать провиантом центр, но все это при том условии, чтобы
    нам было позволено смеяться втихомолку над королями и народами, менять по
    вечерам утреннее свое мнение, вести веселую жизнь на манер Панурга или
    возлежать more orientali (На восточный лад (лат. )) на мягких подушках. Мы
    решили вручить тебе бразды правления этого макаронического и шутовского
    царства, а посему ведем тебя прямо на званый обед, к основателю упомянутой
    газеты, банкиру, почившему от дел, который, не зная, куда ему девать золото,
    хочет разменять его на остроумие. Ты будешь принят там как брат, мы
    провозгласим тебя королем вольнодумцев, которые ничего не боятся и
    прозорливо угадывают намерения Австрии, Англии или России прежде, чем
    Россия, Англия или Австрия возымеют какие бы то ни было намерения! Да, мы
    назначаем тебя верховным повелителем тех умственных сил, которые поставляют
    миру всяких Мирабо, Талейранов, Питтов, Меттернихов -- словом, всех ловких
    Криспинов[*], играющих друг с другом на судьбы государств,
    как простые смертные играют в домино на рюмку киршвассера. Мы изобразили
    тебя самым бесстрашным борцом из всех, кому когда-либо случалось схватиться
    врукопашную с разгулом, с этим изумительным чудовищем, которое жаждут
    вызвать на поединок все смелые умы; мы утверждали даже, что ему до сих пор
    еще не удалось тебя победить. Надеюсь, ты нас не подведешь. Тайфер, наш
    амфитрион, обещал затмить жалкие сатурналии наших крохотных современных
    Лукуллов. Он достаточно богат, чтобы придать величие пустякам, изящество и
    очарование -- пороку... Слышишь, Рафаэль? -- прерывая свою речь, спросил
    оратор.
     -- Да, -- отвечал молодой человек, дивившийся не столько исполнению
    своих желаний, сколько тому, как естественно сплетались события.
     Поверить в магическое влияние он не мог, но его изумляли случайности
    человеческой судьбы.
     -- Однако ты произносишь "да" весьма уныло, точно думаешь о смерти
    своего дедушки, -- обратился к нему другой его спутник.
     -- Ах! -- вздохнул Рафаэль так простодушно, что эти писатели, надежда
    молодой Франции, рассмеялись. -- Я думал вот о чем, друзья мои: мы на пути к
    тому, чтобы стать плутами большой руки! До сих пор мы творили беззакония, мы
    бесчинствовали между двумя выпивками, судили о жизни в пьяном виде,
    оценивали людей и события, переваривая обед. Невинные на деле, мы были
    дерзки на слова, но теперь, заклейменные раскаленным железом политики, мы
    отправляемся на великую каторгу и утратим там наши иллюзии. Ведь и тому, кто
    верит уже только в дьявола, разрешается оплакивать юношеский рай, время
    невинности, когда мы набожно открывали рот, дабы добрый священник дал нам
    вкусить святое теле христово. Ах, дорогие мои друзья, если нам такое
    удовольствие доставляли первые наши грехи, так это потому, что у нас еще
    были угрызения совести, которые украшали их, придавали им остроту и смак, --
    а теперь...
     -- О, теперь, -- вставил первый собеседник, -- нам остается...
     -- Что? -- спросил другой.
     -- Преступление...
     -- Вот слово, высокое, как виселица, и глубокое, как Сена, -- заметил
    Рафаэль.
     -- О, ты меня не понял!.. Я говорю о преступлениях политических. Нынче,
    с самого утра, я стал завидовать только заговорщикам. Не знаю, доживет ли
    эта моя фантазия до завтра, но мне просто душу воротит от этой бесцветной
    жизни в условиях нашей цивилизации -- жизни однообразной, как рельсы
    железной дороги, -- меня влекут к себе такие несчастья, как те, что испытали
    французы, отступавшие от Москвы, тревоги "Красного корсара"[*], жизнь контрабандистов. Раз во Франции нет больше
    монахов-картезианцев, я жажду по крайней мере Ботани-бэй[*],
    этого своеобразного лазарета для маленьких лордов Байронов, которые, скомкав
    жизнь, как салфетку после обеда, обнаруживают, что делать им больше нечего,
    -- разве только разжечь пожар в своей стране, пустить себе пулю в лоб,
    вступить в республиканский заговор или требовать войны...
     -- Эмиль, -- с жаром начал другой спутник Рафаэля, -- честное слово, не
    будь Июльской революции, я сделался бы священником, жил бы животной жизнью
    где-нибудь в деревенской глуши и...
     -- И каждый день читал бы требник?
     -- Да.
     -- Хвастун!
     -- Читаем же мы газеты!
     -- Недурно для журналиста! Но молчи, ведь толпа вокруг нас -- это наши
    подписчики. Журнализм, видишь ли, стал религией современного общества, и тут
    достигнут прогресс.
     -- Каким образом?
     -- Первосвященники нисколько не обязаны верить, да и народ тоже...
     Продолжая беседовать, как добрые малые, которые давно уже изучили "De
    viris illustribus"[*], они подошли к особняку на улице
    Жубер.
     Эмиль был журналист, бездельем стяжавший себе больше славы, нежели
    другие -- удачами. Смелый критик, остроумный и колкий, он обладал всеми
    достоинствами, какие могли ужиться с его недостатками. Насмешливый и
    откровенный, он произносил тысячу эпиграмм в глаза другу, а за глаза защищал
    его бесстрашно и честно. Он смеялся над всем, даже над своим будущим. Вечно
    сидя без денег, он, как все люди, не лишенные способностей, мог погрязнуть в
    неописуемой лени и вдруг бросал одно-единственное слово, стоившее целой
    книги, на зависть тем господам, у которых в целой книге не было ни одного
    живого слова. Щедрый на обещания, которых никогда не исполнял, он сделал
    себе из своей удачи и славы подушку и преспокойно почивал на лаврах, рискуя
    таким образом на старости лет проснуться в богадельне. При всем том за
    друзей он пошел бы на плаху, похвалялся своим цинизмом, а был простодушен,
    как дитя, работал же только по вдохновению или из-за куска хлеба.
     -- Тут и нам перепадет, по выражению мэтра Алькофрибаса[*], малая толика с пиршественного стола, -- сказал он Рафаэлю,
    указывая на ящики с цветами, которые украшали лестницу своей зеленью и
    разливали благоуханье.
     -- Люблю, когда прихожая хорошо натоплена и убрана богатыми коврами, --
    заметил Рафаэль. -- Это редкость во Франции. Чувствую, что я здесь
    возрождаюсь.
     -- А там, наверху, мы выпьем и посмеемся, бедный мой Рафаэль. И еще
    как! -- продолжал Эмиль. -- Надеюсь, мы выйдем победителями над всеми этими
    головами!
     И он насмешливым жестом указал на гостей, входя в залу, блиставшую
    огнями и позолотой; тотчас же их окружили молодые люди, пользовавшиеся в
    Париже наибольшей известностью. Об одном из них говорили как о новом таланте
    -- первая его картина поставила его в один ряд с лучшими живописцами времен
    Империи. Другой только что отважился выпустить очень яркую книгу,
    проникнутую своего рода литературным презрением и открывавшую перед
    современной школой новые пути. Скульптор, суровое лицо которого
    соответствовало его мужественному гению, беседовал с одним из тех холодных
    насмешников, которые, смотря по обстоятельствам, или ни в ком не хотят
    видеть превосходства, или признают его всюду. Остроумнейший из наших
    карикатуристов, со взглядом лукавым и языком язвительным, ловил эпиграммы,
    чтобы передать их штрихами карандаша. Молодой и смелый писатель, лучше, чем
    кто-нибудь другой, схватывающий суть политических идей и шутя, в двух-трех
    словах, умеющий выразить сущность какого-нибудь плодовитого автора,
    разговаривал с поэтом, который затмил бы всех своих современников, если бы
    обладал талантом, равным по силе его ненависти к соперникам. Оба, стараясь
    избегать и правды и лжи, обращались друг к другу со сладкими, льстивыми
    словами. Знаменитый музыкант, взяв си бемоль, насмешливо утешал молодого
    политического деятеля, который недавно низвергся с трибуны, но не причинил
    себе никакого вреда. Молодые писатели без стиля стояли рядом с молодыми
    писателями без идей, прозаики, жадные до поэтических красот, -- рядом с
    прозаичными поэтами. Бедный сен-симонист, достаточно наивный для того, чтобы
    верить в свою доктрину, из чувства милосердия примирял эти несовершенные
    существа, очевидно желая сделать из них монахов своего ордена. Здесь были,
    наконец, два-три ученых, созданных для того, чтобы разбавлять атмосферу
    беседы азотом[*], и несколько водевилистов, готовых в любую
    минуту сверкнуть эфемерными блестками, которые, подобно искрам алмаза, не
    светят и не греют. Несколько парадоксалистов, исподтишка посмеиваясь над
    теми, кто разделял их презрительное или же восторженное отношение к людям и
    обстоятельствам, уже повели обоюдоострую политику, при помощи которой они
    вступают в заговор против всех систем, не становясь ни на чью сторону.
    Знаток, один из тех, кто ничему не удивляется, кто сморкается во время
    каватины в Итальянской опере, первым кричит "браво! ", возражает всякому
    высказавшему свое суждение прежде него, был уже здесь и повторял чужие
    остроты, выдавая их за свои собственные. У пятерых из собравшихся гостей
    была будущность, десятку суждено было добиться кое-какой прижизненной славы,
    а что до остальных, то они могли, как любая посредственность, повторить
    знаменитую ложь Людовика XVIII: единение и забвение[*].
    Амфитрион находился в состоянии озабоченной веселости, естественной для
    человека, потратившего на пиршество две тысячи экю. Он часто обращал
    нетерпеливый взор к дверям залы -- как бы с призывом к запоздавшим гостям.
    Вскоре появился толстый человечек, встреченный лестным гулом приветствий, --
    это был нотариус, который как раз в это утро завершил сделку по изданию
    новой газеты. Лакей, одетый в черное, отворил двери просторной столовой, и
    все двинулись туда без церемоний, чтобы занять предназначенные им места за
    огромным столом. Перед тем как уйти из гостиной, Рафаэль бросил на нее
    последний взгляд. Его желание в самом деле исполнилось в точности. Всюду,
    куда ни посмотришь, золото и шелк. При свете дорогих канделябров с
    бесчисленным множеством свечей сверкали мельчайшие детали золоченых фризов,
    тонкая чеканка бронзы и роскошные краски мебели. Редкостные цветы в
    художественных жардиньерках, сооруженных из бамбука, изливали сладостное
    благоухание. Все, вплоть до драпировок, дышало не бьющим в глаза изяществом,
    во всем было нечто очаровательно-поэтичное, нечто такое, что должно сильно
    действовать на воображение бедняка.
     -- Сто тысяч ливров дохода -- премилый комментарий к катехизису, они
    чудесно помогают нам претворять правила морали в жизнь! -- со вздохом сказал
    Рафаэль. -- О да, моя добродетель больше не согласна ходить пешком! Для меня
    теперь порок -- это мансарда, потертое платье, серая шляпа зимой и долги
    швейцару... Ах, пожить бы в такой роскоши год, даже полгода, а потом --
    умереть! По крайней мере я изведаю, выпью до дна, поглощу тысячу жизней!
     -- Э, ты принимаешь за счастье карету биржевого маклера! -- возразил
    слушавший его Эмиль. -- Богатство скоро наскучит тебе, поверь: ты заметишь,
    что оно лишает тебя возможности стать выдающимся человеком. Колебался ли
    когда-нибудь художник между бедностью богатых и богатством бедняков! Разве
    таким людям, как мы, не нужна вечная борьба! Итак, приготовь свой желудок,
    взгляни, -- сказал он, жестом указывая на столовую преуспевающего банкира,
    имевшую величественный, райский, успокоительный вид. -- Честное слово, наш
    амфитрион только ради нас и утруждал себя накоплением денег. Не
    разновидность ли это губки, пропущенной натуралистами в ряду полипов? Сию
    губку надлежит потихоньку выжимать, прежде чем ее высосут наследники!
    Взгляни, как хорошо выдержан стиль барельефов, украшающих стены! А люстры и
    картины, -- что за роскошь, какой вкус! Если верить завистникам и тем, кто
    претендует на знание пружин жизни, Тайфер убил во время революции одного
    немца и еще двух человек, как говорят -- своего лучшего друга и мать этого
    лучшего друга. А ну-ка, попробуй обнаружить преступника в убеленном сединами
    почтенном Тайфере! На вид он добряк. Посмотри, как искрится серебро, неужели
    каждый блестящий его луч -- это нож в сердце для хозяина дома?.. Оставь,
    пожалуйста! С таким же успехом можно поверить в Магомета. Если публика
    права, значит, тридцать человек с душой и талантом собрались здесь для того,
    чтобы пожирать внутренности и пить кровь целой семьи... а мы оба, чистые,
    восторженные молодые люди, станем соучастниками преступления! Мне хочется
    спросить у нашего банкира, честный ли он человек...
     -- Не сейчас! -- воскликнул Рафаэль. -- Подождем, когда он будет
    мертвецки пьян. Сначала пообедаем.
     Два друга со смехом уселись. Сперва каждый гость взглядом, опередившим
    слово, заплатил дань восхищения роскошной сервировке длинного стола;
    скатерть сияла белизной, как только что выпавший снег, симметрически
    возвышались накрахмаленные салфетки, увенчанные золотистыми хлебцами,
    хрусталь сверкал, как звезды, переливаясь всеми цветами радуги, огни свечей
    бесконечно скрещивались, блюда под серебряными крышками возбуждали аппетит и
    любопытство. Слов почти не произносили. Соседи переглядывались. Лакеи
    разливали мадеру. Затем во всей славе своей появилась первая перемена; она
    оказала бы честь блаженной памяти Камбасересу, его прославил бы
    Брийа-Саварен. Вина, бордоские и бургундские, белые и красные, подавались с
    королевской щедростью. Эту первую часть пиршества во всех отношениях можно
    было сравнить с экспозицией классической трагедии. Второе действие оказалось
    немножко многословным. Все гости основательно выпили, меняя вина по своему
    вкусу, и когда уносили остатки великолепных блюд, уже начались бурные споры;
    кое у кого бледные лбы покраснели, у иных носы уже принимали багровый цвет,
    щеки пылали, глаза блестели. На этой заре опьянения разговор не вышел еще из


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis