Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа

Шагреневая кожа [10/19]

  Скачать полное произведение

    ее слова за проявление доброты, претенциозные преувеличения -- за
    благородный энтузиазм. Один лишь я изучил ее гримасы, снял с ее внутреннего
    существа ту тонкую оболочку, которою довольствуется свет; меня уже не могли
    обмануть ее кривлянья: я знал все тайники ее кошачьей души. Когда
    какой-нибудь дурак говорил ей комплименты и превозносил ее, мне было за нее
    стыдно. И все-таки я любил ее! Я надеялся, что любовь поэта теплым веяньем
    своих крыл растопит этот лед. Если бы мне хоть однажды удалось раскрыть ее
    сердце для женской нежности, если бы я приобщил ее к возвышенной
    жертвенности любви, она стала бы для меня совершенством, ангелом. Я любил
    ее, любил как мужчина, как возлюбленный, как художник, -- меж тем, чтобы
    овладеть ею, нужно было не любить ее; надутый фат, холодный и расчетливый,
    быть может, покорил бы ее. Тщеславная, неискренняя, она, пожалуй, могла бы
    внимать голосу тщеславия, попасться в сети интригана; она подчинилась бы
    человеку холодному и сухому. Острою болью сжималось мое сердце, когда она
    наивно выказывала свой эгоизм. Я предвидел, что когда-нибудь она очутится в
    жизни одна со своею скорбью, не будет знать, к кому протянуть руку, не
    встретит дружеского взгляда, который утешил бы ее. Как-то вечером я
    осмелился нарисовать ей в ярких красках ее старость, одинокую, холодную и
    печальную. Картина возмездия, которым грозила ей сама природа за измену ее
    законам, вызвала у нее бессердечные слова.
     -- Я всегда буду богатой, -- сказала она. -- Ну, а с золотом всегда
    найдешь вокруг себя чувства, необходимые для благополучия.
     Я ушел, как громом пораженный логикой этой роскоши, этой женщины, этого
    света, порицая себя за свое дурацкое идолопоклонство. Я не любил Полину
    из-за ее бедности, ну, а разве богатая Феодора не имела права отвергнуть
    Рафаэля? Наша совесть -- непогрешимый судья, пока мы еще не убили ее.
     "Феодора никого не любит и никого не отвергает, -- кричал во мне голос
    софиста, -- она свободна, а когда-то отдалась за золото. Русский граф, не то
    любовник, не то муж, обладал ею. Будут у нее еще искушения в жизни!
    Подожди". Ни праведница, ни грешница, она жила вдали от человечества, в
    своей сфере, то ли в аду, то ли в раю. Женская тайна, облаченная в атлас и
    кружева, играла в моем сердце всеми человеческими чувствами: гордостью,
    честолюбием, любовью, любопытством... По прихоти моды или из желания
    казаться оригинальным, которое преследует всех нас, многие тогда были
    охвачены манией хвалить один маленький театр на бульваре. Графиня выразила
    желание посмотреть на обсыпанного мукой актера, доставлявшего удовольствие
    иным неглупым людям, и я удостоился чести сопровождать ее на первое
    представление какого-то скверного фарса. Ложа стоила всего только пять
    франков, но у меня гроша -- и того, проклятого, не было. Мне оставалось еще
    написать полтома мемуаров, и я не смел молить о гонораре Фино, а Растиньяк,
    мой благодетель, был в отъезде. Денежные затруднения вечно отравляли мне
    жизнь. Как-то раз, когда мы под проливным дождем выходили из Итальянского
    театра, Феодора велела мне ехать домой в карете, и я никак не мог уклониться
    от ее показной заботливости; она ничего не желала слушать -- ни о моей любви
    к дождю, ни о том, что я собираюсь в игорный дом. Она не догадывалась о моем
    безденежье ни по моему замешательству, ни по моим вымученным шуткам. Глаза
    мои наливались кровью, но разве ей был понятен хоть один мой взгляд? Жизнь
    молодых людей подвержена поразительным случайностям. Пока я ехал, каждый
    оборот колеса рождал во мне новые мысли, они жгли мне сердце; я попробовал
    проломить доску в задней стенке кареты, чтобы выскользнуть на мостовую, но
    это оказалось невозможным, и на меня напал нервный хохот, сменившийся затем
    мрачным и тупым спокойствием человека, выставленного у позорного столба.
    Когда я добрался домой, при первых же словах, которые я пролепетал, Полина
    прервала меня:
     -- Если у вас нет мелочи...
     Ах, музыка Россини ничто в сравнении с этими словами! Но вернемся к
    театру Фюнамбюль. Чтобы иметь возможность сопровождать графиню, я решил
    заложить золотой ободок от портрета моей матери. Хотя ссудная касса
    неизменно рисовалась моему воображению в виде ворот, ведущих на каторгу, все
    же лучше было самому снести туда все, что имеешь, чем просить милостыню.
    Взгляд человека, у которого вы просите денег, причиняет такую боль! Взять у
    иного взаймы стоит нам чести, так же как иной отказ, исходящий из дружеских
    уст, лишает нас последних иллюзий. Полина работала, ее мать уже легла.
    Бросив беглый взгляд на кровать, полог которой был слегка приподнят, я
    решил, что госпожа Годэн крепко спит: в тени, на подушке, был отчетливо
    виден ее спокойный желтый профиль.
     -- Вы расстроены? -- спросила Полина, кладя кисть прямо на
    раскрашиваемый веер.
     -- Дитя мое, вы можете оказать мне большую услугу, -- отвечал я.
     На ее лице появилось выражение такого счастья, что я вздрогнул.
     "Уж не любит ли она меня? " -- мелькнуло у меня в голове.
     -- Полина!.. -- снова заговорил я.
     Я сел подле нее, чтобы лучше за ней наблюдать. Она поняла меня, --
    таким испытующим был тон моего голоса; она опустила глаза; и я всматривался
    в нее, полагая, что могу читать в ее сердце, как в своем собственном, --
    такие наивные и чистые были у нее глаза.
     -- Вы любите меня? -- спросил я.
     -- Любит -- не любит... -- засмеялась она.
     Нет, она меня не любила. В ее шутливом тоне и очаровательном жесте
    сказывалась лишь признательность шаловливой молоденькой девушки. Я рассказал
    ей о своем безденежье, о затруднительных обстоятельствах и просил помочь
    мне.
     -- Как? -- сказала она. -- Сами вы не хотите идти в ссудную кассу, а
    посылаете меня!
     Я покраснел, смущенный логикой ребенка. Она взяла меня за руку, точно
    желая смягчить вырвавшийся у нее невольный упрек.
     -- Я бы, конечно, туда сходила, но в этом нет нужды, -- сказала она. --
    Сегодня утром я нашла у вас две монеты по пяти франков, они закатились за
    фортепьяно, а вы и не заметили. Я положила их вам на стол.
     -- Вы скоро должны получить деньги, господин Рафаэль, -- сказала добрая
    ее матушка, высовывая голову из-за занавески. -- Пока что я могу ссудить вам
    несколько экю.
     -- Полина, -- вскричал я, сжимая ей руку, -- как я хочу быть богатым!
     -- А зачем? -- спросила она задорно. Ее рука дрожала в моей, отвечая
    каждому биению моего сердца; она быстро отдернула руку и взглянула на мою
    ладонь.
     -- Вы женитесь на богатой, но она доставит вам много огорчений... Ах,
    боже мой, она погубит вас! Я убеждена.
     В ее голосе слышалась вера в нелепые гадания ее матери.
     -- Вы очень легковерны, Полина!
     -- Ну, конечно, женщина, которую вы полюбите, погубит вас, -- сказала
    она, глядя на меня с ужасом.
     В сильном волнении она снова взялась за кисть, обмакнула ее в краску и
    больше уже не смотрела на меня. В эту минуту мне очень хотелось поверить в
    химерические приметы. Человек не бывает вполне несчастным, раз он суеверен.
    Суеверие часто не что иное, как надежда. Войдя к себе, я действительно
    увидел два благородных экю, появление которых показалось мне непостижимым.
    Борясь с дремотой, я все старался проверить свои расходы, чтобы найти
    объяснение этой неожиданной находке, но в конце концов уснул, запутавшись в
    бесплодных подсчетах. На другой день Полина зашла ко мне в ту минуту, когда
    я уже собирался идти брать ложу.
     -- Вам, может быть, мало десяти франков, -- краснея, сказала добрая,
    милая девушка, -- мама велела предложить вам эти деньги... Берите, берите!
     Она положила на стол три экю и хотела убежать, но я удержал ее.
    Восхищение высушило слезы, навернувшиеся у меня на глаза.
     -- Полина, -- сказал я, -- вы ангел! Не так эти деньги трогают меня,
    как чистота чувства, с которым вы предложили их мне. Я мечтал о жене
    богатой, элегантной, титулованной. Увы, теперь я так хотел бы обладать
    миллионами и встретить молодую девушку, бедную, как вы, и, как вы, богатую
    душевно; я отказался бы от роковой страсти, которая убьет меня. Быть может,
    ваше предсказание сбудется.
     -- Довольно! -- сказала она.
     Она убежала, и на лестнице раздались звонкие трели соловьиного ее
    голоса.
     "Счастлива она, что еще не любила! " -- решил я, думая о мучениях,
    которые сам я испытывал уже несколько месяцев.
     Пятнадцать франков Полины оказались для меня драгоценными. Феодора,
    сообразив, что в зале, где нам предстоит провести несколько часов, будет
    попахивать простонародьем, пожалела, что у нее нет букета; я сходил за
    цветами и поднес ей, а вместе с ними свою жизнь и все свое состояние. Я
    одновременно и радовался и испытывал угрызения совести, подавая ей букет,
    цена которого показала мне, до какой степени разорительны условные
    любезности, принятые в обществе. Скоро она пожаловалась на слишком сильный
    запах мексиканского жасмина, ей тошно стало смотреть на зрительный зал,
    сидеть на жесткой скамье; она упрекнула меня за то, что я привел ее сюда.
    Она сидела рядом со мной, и все же ей захотелось уехать; она уехала. Обречь
    себя на бессонные ночи, расточить два месяца жизни -- и не угодить ей!
    Никогда еще этот демон не был таким прелестным и таким бесчувственным. По
    дороге, сидя с ней в тесной карете, я чувствовал ее дыхание, касался ее
    надушенной перчатки, видел рядом с собой сокровище ее красоты, ощущал
    благоухание сладкое, как благоухание ириса -- всю женщину и вместе с тем
    нисколько не женщину. И вдруг на одно мгновение глубины этой таинственной
    жизни озарились для меня. Я вспомнил о недавно вышедшей книге поэта, где
    замысел истинного художника был осуществлен с искусством Поликлета. Мне
    казалось, что я вижу это чудовище, которое, в облике офицера, способно было
    укротить бешеную лошадь, а в облике молодой девушки садилось за туалет; то
    доводило до отчаяния своих любовников; то, в образе любовника, доводило до
    отчаяния деву нежную и скромную. Не будучи в силах каким-либо иным способом
    разгадать Феодору, я рассказал ей эту фантастическую историю, но она ничем
    не обнаружила, что в этой поэме о невероятном видит сходство со своей
    жизнью, и лишь позабавилась ею от чистого сердца, как ребенок сказкой из
    "Тысячи и одной ночи".
     "Верно, какое-нибудь тайное обстоятельство дает Феодоре силу
    противиться любви молодого, как я, человека, противиться заразительному пылу
    прекрасного душевного недуга, -- рассуждал я по дороге домой. -- Быть может,
    подобно леди Делакур, ее снедает рак? Конечно, в ее жизни есть что-то
    искусственное".
     Дрожь охватила меня при этой мысли. И тут же у меня возник план, самый
    безрассудный и самый в то же время разумный, какой только может придумать
    влюбленный. Чтобы изучить эту женщину в ее телесной природе, как я изучил ее
    духовную сущность, чтобы, наконец, знать ее всю, я решил без ее ведома
    провести ночь у нее в спальне. Вот как я осуществил это намерение,
    пожиравшее мне душу, как жажда мщения грызет сердце корсиканского монаха. В
    приемные дни у Феодоры собиралось общество настолько многолюдное, что
    швейцар не мог уследить, сколько человек пришло и сколько ушло. Уверенный в
    том, что мне удастся незаметно остаться в доме, я с нетерпением ждал
    ближайшего вечера у графини. Одеваясь, я за неимением кинжала сунул в
    жилетный карман английский перочинный нож. Если бы у меня нашли это оружие
    литератора, оно не внушило бы никаких подозрений, а не зная, куда заведет
    меня мой романический замысел, я хотел быть вооруженным.
     Когда гостиные начали наполняться, я прошел в спальню, чтобы все там
    исследовать, и увидел, что жалюзи и ставни закрыты, -- начало было удачным;
    так как могла войти горничная, чтобы задернуть занавеси на окнах, то я сам
    их развязал: я подвергал себя большому риску, отважившись опередить служанку
    в ее работе по дому, однако, спокойно взвесив опасность своего намерения, я
    примирился с нею. Около полуночи я спрятался в амбразуре окна. Чтобы не было
    видно ног, я попробовал, прислонясь к стене и уцепившись за оконную
    задвижку, взобраться на плинтус панели. Изучив условия равновесия в этом
    положении и точку опоры, вымерив отделявшее меня от занавесок расстояние, я,
    наконец, освоился с трудностями настолько, что мог оставаться там, не рискуя
    быть обнаруженным, если только меня не выдадут судороги, кашель или чихание.
    Чтобы не утомлять себя без пользы, я стоял на полу, ожидая критического
    момента, когда мне придется повиснуть, как пауку на паутине. Занавески из
    белого муара и муслина образовывали передо мною толстые складки наподобие
    труб органа; я прорезал перочинным ножом дырки и, как из бойниц, мог видеть
    все. Из гостиных смутно доносились говор, смех и возгласы гостей. Этот
    глухой шум и неясная суета постепенно стихали. Несколько мужчин пришли взять
    шляпы с комода графини, стоявшего возле меня. Когда они касались занавесок,
    я дрожал при мысли о рассеянности, о случайных движениях, возможных у людей,
    которые второпях шарят повсюду. Счастливо избежав таких неприятностей, я уже
    предсказывал успех своему замыслу. Последнюю шляпу унес влюбленный в Феодору
    старик; думая, что он один, он взглянул на кровать и испустил тяжелый вздох,
    сопроводив его каким-то восклицанием, довольно энергичным. У графини в
    будуаре, рядом с ее спальней, еще оставалось человек шесть друзей, она
    предложила им чаю. И тут злословие -- единственное, чему современное
    общество еще способно верить, -- приметалось к эпиграммам, к остроумным
    суждениям, к позвякиванию чашек и ложечек. Едкие остроты Растиньяка, не
    щадившего моих соперников, вызывали бешеный хохот.
     -- Господин де Растиньяк -- человек, с которым не следует ссориться, --
    смеясь, сказала графиня.
     -- Пожалуй, -- простодушно отвечал он. -- Я всегда оказывался прав в
    своей ненависти... И в дружбе также, -- прибавил он. -- Враги полезны мне,
    быть может, не меньше друзей. Я специально изучал наш современный язык и те
    естественные ухищрения, которыми пользуются, чтобы на все нападать или все
    защищать. Министерское красноречие является достижением общества. Ваш
    приятель не умен, -- вы говорите о его честности, его чистосердечии. Другой
    приятель выпустил в свет тяжеловесную работу -- вы отдаете должное ее
    добросовестности; если книга плохо написана, вы хвалите ее за выраженные в
    ней идеи. Третий ни во что не верит, ежеминутно меняет свои взгляды, на него
    нельзя положиться, -- что ж, зато он так мил, обаятелен, он очаровывает.
    Если речь идет о ваших врагах -- валите на них как на мертвых. Тут уж можете
    говорить совсем по-другому: сколь искусно оттеняли вы достоинства своих
    друзей, столь же ловко обнаруживайте недостатки врагов. Умело применять
    увеличительные или уменьшительные стекла при рассмотрении вопросов морали --
    значит владеть секретом светской беседы и искусством придворного. Обходиться
    без этого -- значит сражаться безоружным с людьми, закованными в латы, как
    рыцари. А я употребляю эти стекла! Иной раз даже злоупотребляю ими.
    Оттого-то меня и уважают -- меня и моих друзей, -- ибо, замечу кстати, и
    шпага моя стоит моего языка.
     Один из наиболее пылких поклонников Феодоры, молодой человек, известный
    своей наглостью, которая служила ему средством выбиться в люди, поднял
    перчатку, столь презрительно брошенную Растиньяком. Заговорив обо мне, он
    стал преувеличенно хвалить мои таланты и меня самого. Этот вид злословия
    Растиньяк упустил из виду. Язвительно-похвальное слово ввело в заблуждение
    графиню, и она безжалостно принялась уничтожать меня; чтобы позабавить
    собеседников, она не пощадила моих тайн, моих притязаний, моих надежд.
     -- Это человек с будущим, -- заметил Растиньяк -- Быть может,
    когда-нибудь он жестоко отомстит за все; его таланты по меньшей мере
    равняются его мужеству; поэтому я назвал бы смельчаком того, кто на него
    нападает, -- ведь он не лишен памяти...
     -- ... настолько, что пишет "воспоминания", -- сказала графиня,
    раздосадованная глубоким молчанием, воцарившимся после слов Растиньяка.
     -- ... Воспоминания лжеграфини, мадам! -- отозвался Растиньяк. -- Чтобы
    их писать, нужен особый вид мужества.
     -- Я не сомневаюсь, что у него много мужества, -- заметила Феодора. --
    Он верен мне.
     У меня был большой соблазн внезапно явиться перед насмешниками, как дух
    Банко в "Макбете". Я терял возлюбленную, зато у меня был друг! Однако любовь
    внушила мне один из тех трусливых и хитроумных парадоксов, которыми она
    усыпляет все наши горести.
     "Если Феодора любит меня, -- подумал я, -- разве она не должна
    прикрывать свое чувство злой шуткой? Уж сколько раз сердце изобличало уста
    во лжи! "
     Вскоре, наконец, и дерзкий мой соперник, который один оставался еще с
    графиней, собрался уходить.
     -- Как! Уже? -- сказала она ласковым тоном, от которого я весь
    затрепетал. -- И вы не подарите мне еще одно мгновение? Значит, вам нечего
    больше сказать мне? Вы не пожертвуете ради меня каким-нибудь из ваших
    удовольствий?
     Он ушел.
     -- Ах! -- воскликнула она, зевая. -- Какие они все скучные!
     Она с силой дернула за шнур сонетки, и в комнатах раздался звонок.
    Графиня вошла к себе, вполголоса напевая "Pria che spunti" ("Пока заря не
    настанет" (итал. ) -- слова арии из оперы итальянского композитора Чимарозы
    "Тайный брак". ). Никто никогда не слыхал, чтобы она пела, и подобное
    безгласие порождало странные толки. Говорили, что первому своему
    возлюбленному, очарованному ее талантом и ревновавшему ее даже при мысли о
    времени, когда он будет лежать в могиле, она обещала никому не дарить того
    блаженства, которое он желал вкушать один. Все силы своей души я напряг,
    чтобы впивать эти звуки. Феодора пела все громче и громче; она точно
    воодушевлялась, голосовые ее богатства развертывались, и в мелодии появилось
    нечто божественное. У графини был хороший слух, сильный и чистый голос, и
    какие-то необыкновенные сладостные его переливы хватали за сердце.
    Музыкантши почти всегда влюблены. Женщина, которая так пела, должна была
    уметь и любить. От красоты этого голоса одною тайною больше становилось в
    женщине, и без того таинственной. Я видел ее, как вижу сейчас тебя;
    казалось, она прислушивается к звукам собственного голоса с каким-то
    особенным сладострастным чувством: она как бы ощущала радость любви.
    Заканчивая главную тему этого рондо, она подошла к камину, но, когда она
    умолкла, в лице ее произошла перемена, черты исказились, и весь ее облик
    выражал теперь утомление. Она сняла маску актрисы -- она сыграла свою роль.
    Однако своеобразная прелесть была даже в этом подобии увядания,
    отпечатлевшемся на ее красоте -- то ли от усталости актрисы, то ли от
    утомительного напряжения за весь этот вечер.
     "Сейчас она настоящая! " -- подумал я.
     Точно желая согреться, она поставила ногу на бронзовую каминную
    решетку, сняла перчатки, отстегнула браслеты и через голову сняла золотую
    цепочку, на которой был подвешен флакончик для духов, украшенный
    драгоценными камнями. Неизъяснимое наслаждение испытывал я, следя за ее
    движениями, очаровательными, как у кошек, когда они умываются на солнце. Она
    посмотрела на себя в зеркало и сказала вслух недовольным тоном:
     -- Сегодня я была нехороша... Цвет лица у меня блекнет с ужасающей
    быстротой... Пожалуй, нужно раньше ложиться, отказаться от рассеянного
    образа жизни... Но что же это Жюстина? Смеется она надо мной?
     Она позвонила еще раз; вбежала горничная. Где она помещалась -- не
    знаю. Она спустилась по потайной лестнице. Я с любопытством смотрел на нее.
    Мое поэтическое воображение во многом подозревало эту высокую и статную
    смуглую служанку, обычно не показывавшуюся при гостях.
     -- Изволили звонить?
     -- Два раза! -- отвечала Феодора. -- Ты что, плохо слышать стала?
     -- Я приготовляла для вас миндальное молоко. Жюстина опустилась на
    колени, расшнуровала своей госпоже высокие и открытые, как котурны,
    башмачки, сняла их, а в это время графиня, раскинувшись в мягком кресле у
    камина, зевала, запустив руки в свои волосы. Все ее движения были вполне
    естественны, ничто не выдавало предполагаемых мною тайных страданий и
    страстей.
     -- Жорж влюблен, -- сказала она, -- я его рассчитаю. Он опять задернул
    сегодня занавески. О чем он думает?
     При этом замечании вся кровь во мне остановилась, но разговор о
    занавесках прекратился.
     -- Жизнь так пуста! -- продолжала графиня. -- Ах, да осторожнее, не
    оцарапай меня, как вчера! Вот посмотри, -- сказала она, показывая свое
    атласное колено, -- еще остался след от твоих когтей.
     Она сунула голые ноги в бархатные туфли на лебяжьем пуху и стала
    расстегивать платье, а Жюстина взяла гребень, чтобы причесать ее.
     -- Вам нужно, сударыня, выйти замуж, и деток бы...
     -- Дети! Только этого не хватало! -- воскликнула она. -- Муж! Где тот
    мужчина, за кого я могла бы... Что, хорошо я была сегодня причесана?
     -- Не очень.
     -- Дура!
     -- Взбитая прическа вам совсем не к лицу, -- продолжала Жюстина, -- вам
    больше идут гладкие крупные локоны.
     -- Правда?
     -- Ну, конечно, сударыня, взбитая прическа к лицу только блондинкам.
     -- Выйти замуж? Нет, нет. Брак -- это не для меня. Что за ужасная сцена
    для влюбленного! Одинокая женщина, без родных, без друзей, атеистка в любви,
    не верящая ни в какое чувство, -- как ни слаба в ней свойственная всякому
    человеческому существу потребность в сердечном излиянии -- вынуждена
    отводить душу в болтовне с горничной, произносить общие фразы или же
    говорить о пустяках!.. Мне стало жаль ее. Жюстина расшнуровала госпожу. Я с
    любопытством оглядел ее, когда с нее спал последний покров. Девственная ее
    грудь ослепила меня; сквозь сорочку бело-розовое ее тело сверкало при
    свечах, как серебряная статуя под газовым чехлом. Нет, в ней не было
    недостатков, из-за которых она могла бы страшиться нескромных взоров
    любовника. Увы, прекрасное тело всегда восторжествует над самыми
    воинственными намерениями. Госпожа села у огня, молчаливая, задумчивая, а
    служанка в это время зажигала свечу в алебастровом светильнике, подвешенном
    над кроватью. Жюстина сходила за грелкой, приготовила постель, помогла
    госпоже лечь; потребовалось еще довольно много времени на мелкие услуги,
    свидетельствовавшие о глубоком почтении Феодоры к своей особе, затем
    служанка ушла. Графиня переворачивалась с боку на бок; она была взволнована,
    она вздыхала: с губ у нее срывался неясный, но доступный для слуха звук,
    изобличавший нетерпение; она протянула руку к столику, взяла склянку,
    накапала в молоко какой-то темной жидкости и выпила; наконец, несколько раз
    тяжело вздохнув, она воскликнула:
     -- Боже мой!
     Эти слова, а главное, то выражение, какое Феодора придала им, разбили
    мое сердце. Понемногу она перестала шевелиться. Вдруг мне стало страшно; но
    вскоре до меня донеслось ровное и сильное дыхание спящего человека; я слегка
    раздвинул шуршащий шелк занавесей, вышел из своей засады, приблизился к
    кровати и с каким-то неописуемым чувством стал смотреть на графиню. В эту
    минуту она была обворожительна. Она закинула руку за голову, как дитя; ее
    спокойное красивое лицо в рамке кружев было столь обольстительно, что я
    воспламенился. Я не рассчитал своих сил, я не подумал, какая ждет меня
    казнь: быть так близко и так далеко от нее! Я вынужден был претерпевать все
    пытки, которые я сам себе уготовил! Боже мой -- этот единственный обрывок
    неведомой мысли, за который я только и мог ухватиться в своих догадках,
    сразу изменил мое представление о Феодоре. Ее восклицание, то ли ничего не
    значащее, то ли глубокое, то ли случайное, то ли знаменательное, могло
    выражать и счастье, и горе, и телесную боль, и озабоченность. Было то
    проклятие или молитва, дума о прошлом или о будущем, скорбь или опасение?
    Целая жизнь была в этих словах, жизнь в нищете или же в роскоши; в них могло
    таиться даже преступление! Вновь вставала загадка, скрытая в этом прекрасном
    подобии женщины: Феодору можно было объяснить столькими способами, что она
    становилась необъяснимой. Изменчивость вылетавшего из ее уст дыхания, то
    слабого, то явственно различимого, то тяжелого, то легкого, была своего рода
    речью, которой я придавал мысли и чувства. Я приобщался к ее сонным грезам,
    я надеялся, что, проникнув в ее сны, буду посвящен в ее тайны, я колебался
    между множеством разнообразных решений, между множеством выводов. Созерцая
    это прекрасное лицо, спокойное и чистое, я не мог допустить, чтобы у этой
    женщины не было сердца. Я решил сделать еще одну попытку. Рассказать ей о
    своей жизни, о своей любви, своих жертвах -- и мне, быть может, удастся
    пробудить в ней жалость, вызвать слезы, -- у нее, никогда прежде не
    плакавшей! Все свои надежды я возлагал на этот последний опыт, как вдруг
    уличный шум возвестил мне о наступлении дня. На одну секунду я представил
    себе, что Феодора просыпается в моих объятиях. Я мог тихонько подкрасться,
    лечь рядом и прижать ее к себе. Эта мысль стала жестоко терзать меня, и,
    чтобы от нее отделаться, я выбежал в гостиную, не принимая никаких мер
    предосторожности; по счастью, я увидел потайную дверь, которая вела на узкую
    лестницу. Как я предполагал, ключ оказался а замочной скважине; я рванул
    дверь, смело спустился во двор и, не обращая внимания, видит ли кто-нибудь
    меня, в три прыжка очутился на улице.
     Через два дня один автор должен был читать у графини свою комедию; я
    пошел туда с намерением пересидеть всех и обратиться к ней с довольно
    оригинальной просьбой -- уделить мне следующий вечер, посвятить мне его
    целиком, закрыв двери для всех. Когда же я остался с нею вдвоем, у меня не
    хватило мужества. Каждый стук маятника пугал меня. Было без четверти
    двенадцать.
     "Если я с нею не заговорю, -- подумал я, -- мне остается только разбить
    себе череп об угол камина".
     Я дал себе сроку три минуты; три минуты прошли, черепа о мрамор я себе
    не разбил, мое сердце отяжелело, как губка в воде.
     -- Вы нынче чрезвычайно любезны, -- сказала она.
     -- Ах, если бы вы могли понять меня! -- воскликнул я.
     -- Что с вами? -- продолжала она. -- Вы бледнеете.
     -- Я боюсь просить вас об одной милости. Она жестом ободрила меня, и я
    попросил ее о свидании.
     -- Охотно, -- сказала она. -- Но почему бы вам не высказаться сейчас?
     -- Чтобы не вводить вас в заблуждение, я считаю своим долгом пояснить,
    какую великую любезность вы мне оказываете: я желаю провести этот вечер
    подле вас, как если бы мы были братом и сестрой. Не бойтесь, ваши антипатии
    мне известны; вы хорошо меня знаете и можете быть уверены, что ничего для
    вас неприятного я добиваться не буду; к тому же люди дерзкие к подобным
    способам не прибегают. Вы мне доказали свою дружбу, вы добры,
    снисходительны. Так знайте же, что завтра я с вами прощусь... Не берите
    назад своего слова! -- вскричал я, видя, что она собирается заговорить, и
    поспешно покинул ее.
     В мае этого года, около восьми часов вечера, я сидел вдвоем с Феодорой
    в ее готическом будуаре. Я ничего не боялся, я верил, что буду счастлив. Моя
    возлюбленная будет принадлежать мне, иначе я найду себе приют в объятиях
    смерти. Я проклял трусливую свою любовь. Осознав свою слабость, человек
    черпает в этом силу. Графиня в голубом кашемировом платье полулежала на
    диване; опущенные ноги ее покоились на подушке. Восточный тюрбан, этот
    головной убор, которым художники наделяют древних евреев, сообщал ей особую
    привлекательность необычности. Лицо ее дышало тем переменчивым очарованием,
    которое доказывало, что в каждое мгновение нашей жизни мы -- новые существа,
    неповторимые, без всякого сходства с нашим "я" в будущем и с нашим "я" в
    прошлом. Никогда еще не была Феодора столь блистательна.
     -- Знаете, -- сказала она со смехом, -- вы возбудили мое любопытство.
     -- И я его не обману! -- холодно отвечал я. Сев подле нее, я взял ее за
    руку, она не противилась. -- Вы прекрасно поете!
     -- Но вы никогда меня не слыхали! -- воскликнула она с изумлением.
     -- Если понадобится, я докажу вам обратное. Итак, ваше дивное пение
    тоже должно оставаться в тайне? Не беспокойтесь, я не намерен в нее
    проникнуть.
     Около часа провели мы в непринужденной болтовне. Я усвоил тон, манеры и
    жесты человека, которому Феодора ни в чем не откажет, но и почтительность
    влюбленного я сохранял в полной мере. Так я, шутя, получил милостивое
    разрешение поцеловать ей руку; грациозным движением она сняла перчатку, и я
    сладострастно погрузился в иллюзию, в которую пытался поверить; душа моя
    смягчилась и расцвела в этом поцелуе. С невероятной податливостью Феодора
    позволяла ласкать себя и нежить. Но не обвиняй меня в глупой робости;
    вздумай я перейти предел этой братской нежности -- в меня вонзились бы
    кошачьи когти. Минут десять мы хранили полное молчание. Я любовался ею,
    приписывая ей мнимые очарования. В этот миг она была моей, только моей... Я
    обладал прелестным этим созданием, насколько можно обладать мысленно; я
    облекал ее своею страстью, держал ее и сжимал в объятиях, мое воображение
    сливалось с нею. Я победил тогда графиню мощью магнетических чар. И вот я
    всегда потом жалел, что не овладел этой женщиной окончательно; но в тот
    момент я не хотел ее тела, я желал душевной близости, жизни, блаженства


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]

/ Полные произведения / Бальзак О. / Шагреневая кожа


Смотрите также по произведению "Шагреневая кожа":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis