Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстой А.Н. / Хождение по мукам

Хождение по мукам [32/65]

  Скачать полное произведение

    Наконец появился Куличек - опять голодный, грязный и весьма озабоченный. Он справился - кто приходил без него. Даша подробно передала. Он оскалился:
     - Подлецы! За авансами приходили!.. Гвардия! Дворянскую задницу лень отодрать от кресла, желают, чтобы немцы их пришли освободить: пожалуйте, ваши сиятельства, только что повесили большевиков, все в порядке... Возмутительно, возмутительно... Из двухсоттысячного офицерского корпуса нашлось истинных героев духа - три тысячи у Дроздовского, тысяч восемь у Деникина и у нас, в "Союзе защиты родины", пять тысяч. И это все... А где остальные? Продали душу и совесть Красной Армии... Другие варят гуталин, торгуют папиросами... Почти весь главный штаб у большевиков... Позор!..
     Он наелся муки с солью, выпил кипятку и ушел спать. Рано поутру он разбудил Дашу. Когда, наскоро одевшись, она пришла в столовую, Куличек, гримасничая, бегал около стола.
     - Ну, вот вы? - нетерпеливо крикнул он Даше. - Вы могли бы рискнуть, пожертвовать многим, испытать тысячи неудобств?..
     - Да, - сказала Даша.
     - Здесь я никому не доверяю... Получены тревожные вести... Нужно ехать в Москву. Поедете?
     Даша только заморгала, подняла брови... Куличек подскочил, усадил ее у стола, сел вплотную, касаясь ее коленками, и стал объяснять, кого нужно повидать в Москве и что на словах передать о петроградской организаций. Говоря все это с медленной яростью, он вдалбливал Даше в память слова. Заставил ее повторить. Она покорно повторила.
     - "Великолепно! Умница! Нам именно таких и надо. - Он вскочил, шибко потирая руки. - Теперь, как быть с вашей квартирой? Вы скажете в домовом комитете, что на неделю уезжаете в Лугу. Я здесь останусь еще несколько дней и затем ключ передам председателю... Хорошо?
     Ото всей этой стремительности у Даши кружилась голова. С изумлением чувствовала, что, не сопротивляясь, поедет куда угодно и сделает все, что велят... Когда Куличек помянул о квартире, Даша оглянулась на буфет птичьего глаза: "Безобразный, унылый буфет, как гроб..." Вспомнились ласточки, заманивавшие в синий простор. И ей представилось: счастье улететь в дикую, широкую жизнь из этой пыльной клетки...
     - Что квартира? - сказала она. - Может быть, я и не вернусь. Делайте, как хотите.
     Один из тех, кто приходил в отсутствии Куличка, - длинный, с длинным лицом и висячими усами, любезный человек, - усадил Дашу в жесткий вагон, где были выбиты все стекла. Нагнувшись, пробасил в ухо: "Ваша услуга не будет забыта", - и исчез в толпе. Перед отколом мимо поезда побежали какие-то люди, с узлами в зубах полезли в окна. В вагоне стало совсем тесно. Залезали на места для чемоданов, заползали под койки и там чиркали спичками, с полным удовольствием дымили махоркой.
     Поезд медленно тащился мимо туманных болот с погасшими трубами заводов, мимо заплесневелых прудов. Проплыла за солнечным светом вдали Пулковская высота, где забытые всеми на свете, премудрые астрономы и сам семидесятилетний Глазенап продолжали исчислять количество звезд во вселенной. Побежали сосновые поросли, сосны, дачи. На остановках никого больше не пускали в вагон, - выставили вооруженную охрану. Теперь было хоть и шумно, но мирно.
     Даша сидела, тесно сжатая между двумя фронтовиками. Сверху, с полки, свешивалась веселая голова, поминутно ввязываясь в разговор.
     - Ну, и что же? - спрашивали на полке, давясь со смеха. - Ну, и как же вы?
     Напротив Даши, между озабоченных и молчаливых женщин, сидел одноглазый, худой, с висячими усами и щетинистым подбородком крестьянин в соломенной шляпе, Рубашка его, сшитая из мешка, была завязана на шее тесемочкой. На поясе висели расческа и огрызок чернильного карандаша, за пазухой лежали какие-то бумаги.
     Даша не следила в первое время за разговором. Но то, что рассказывал одноглазый, было, видимо, очень занимательно. Понемногу со всех лавок повернулись к нему головы, в вагоне стало тише. Фронтовик с винтовкой сказал уверенно:
     - Ну да, я вас понял, вы, словом, - партизане, махновцы.
     Одноглазый несколько помолчал, хитро улыбаясь в усы:
     - Слыхали вы, братишечки, да не тот звон. - Проведя ребром заскорузлой руки под усами, он согнал усмешку и сказал с некоторой даже торжественностью: - Это организация кулацкая. Махно... Оперирует он в Екатеринославщине. Там, что ни двор, - то полсотни десятин. А мы - другая статья. Мы красные партизане...
     - Ну, и что же вы? - спросила веселая голова.
     - Район наших действий Черниговщина, по-русскому - Черниговская губерния, и северные волости Нежинщины. Понятно? И мы - коммунисты. Для нас, что немец, что пан помещик, что гетманские гайдамаки, что свой деревенский кулак - одна каша... Выходит, поэтому - мешать нас с махновцами нельзя. Понятно?
     - Ну да, поняли, не дураки, ты дальше-то рассказывай.
     - А дальше рассказывать так... После этого сражения с немцами мы пали духом. Отступили в Кошелевские леса, забрались в такие заросли, где одни волки водились. Отдохнули немного. Стали к нам сбегаться людишки из соседних деревень. Жить, говорят, нельзя. Немцы серьезно взялись очищать округу от партизан. А в подмогу немцам - гайдамаки: что ни день, влетают в село, и по доносам кулаков - порка. От этих рассказов наших ребят такая злоба разбирала - дышать печем. А к этому времени подошел еще один отряд. Собралась в лесу целая армия, человек триста пятьдесят. Выбрали начальника группы, - веркиевского партизана прапорщика Голту. Стали думать, в каком направлении развить дальнейшие операции, и решили взять под наблюдение Десну, а по Десне перевозилось к немцам военное снаряжение. Пошли. Выбрали местечки, где пароходы проходили у самого берега. Засели...
     - Ух ты, ну и как же? - спросила голова с полки.
     - А вот так же. Подходит пароход. "Стой!" - раздается в передней цепи. Капитан не исполнил приказания, - залп. Пароход, натурально, - к берегу. Мы сейчас же на палубу; поставили часовых, - и проверка документов.
     - Как полагается, - сказал фронтовик.
     - На пароходе груз - седла и сбруя. Везут их два полковника, один - совсем ветхий, другой - бравый, молодой. Кроме того, груз медикаментов. А это нам и нужно. Стою на палубе, проверяю документы; смотрю, подходят коммунисты Петр и Иван Петровские, из Бородянщины. Я сразу догадался, не подал виду, что с ними знаком. Обошелся официально, строго: "Ваши документы..." Петровский подает мне паспорт и с ним записку на папиросной бумаге: "Товарищ Пьявка, я уезжаю с братом из Чернигова, еду в Россию, и прошу вас, - ведите себя по отношению к нам беспощадно, чтобы не обратить внимания окружающих, потому что вокруг - шпики..." Хорошо... Проверив документы, разгрузили сбрую, седла, аптеку, а также пятнадцать ящиков вина для подкрепления наших раненых. Надо отдать справедливость пароходному врачу: вел себя геройски. "Не могу, кричит, отдать аптеки, это противоречит всем законам и, между прочим, международному трактату". Наш ответ был короткий: "У нас у самих раненые, - значит, не международные, а человеческие трактаты требуют: давай аптеку!.." Арестовали десять человек офицеров, сняли их на берег, а пароход отпустили. Тут же на берегу старый полковник стал плакать, проситься, чтобы не убивали, припомнил свои военные заслуги. Ну, мы подумали: "Куда его трогать, он и так сам скоро помрет". Отпустили под давлением великодушия. Он и мотанул в лес...
     Голова на полке залилась радостным хохотом. Кривой подождал, когда отсмеются.
     - Другой, чиновник воинского начальника, произвел на нас хорошее впечатление, бойко отвечал на все вопросы, вел себя непринужденно, мы его тоже отпустили... Остальных увели в лес... Там расстреляли за то, что никто из них не хотел говорить...
     Даша глядела, не дыша, на кривого. Лицо его было спокойное, горько-морщинистое. Единственный глаз, видавший виды, сизый, с мелким зрачком, задумчиво следил за бегущими соснами. Спустя некоторое время кривой продолжал рассказ:
     - Недолго пришлось посидеть на Десне - немцы нас обошли, и мы отступили на Дроздовские леса. Трофеи раздали крестьянам; вина, правда, пропустили по кружке, но остальное отдали в больницу. Левее нас в это время орудовал Крапивянский с крупным отрядом, правее - Маруня. Нашей соединенной задачей было - подобраться к Чернигову, захватить его с налета. Была бы у нас хорошая связь между отрядами... Связи настоящей не было, - и мы опоздали. Немцы что ни день гонят войска, артиллерию, кавалерию. Очень им досадило наше существование. Только они уйдут, скажем, из села, - в селе сейчас же организуется ревком, - и парочку кулаков - на осину... Тут меня послали в отряд Маруни за деньгами, - нужны были до зарезу... За продукты мы уплачивали населению наличностью, мародерство у нас запрещалось под страхом смертной казни. Сел я на дрожки, поехал в Кошелевские леса. Здесь мы с Маруней поговорили о своих делах, получил я от него тысячу рублей керенками, еду обратно... Около деревни Жуковки, - только я в лощину спустился, - налетают на меня двое верховых, дозорные жуковского ревкома. "Куда ты - немцы!.." - "Где?" - "Да уж к Жуковке подходят". Я - назад... Лошадь - в кусты, слез с дрожек... Стали мы обсуждать - что делать? О массовом сопротивлении немцам не могло быть и речи. Их - целая колонна двигалась при артиллерии...
     - Втроем против колонны - тяжело, - сказал фронтовик.
     - То-то, что тяжело. И решили мы попугать только немцев. Поползли под прикрытием ржи. Видим: так вот - Жуковка, а отсюда, из лесочка, выходит колонна, человек двести, две пушки и обоз, и ближе к нам - конный разъезд. Видно, слава про партизан хорошо прогремела, что даже артиллерию на нас послали. Залегли мы в огородах. Настроение превосходное - заранее смеемся. Вот уже разъезд в пятидесяти шагах. Я командую: "Батальон - пли!" Залп, другой... Одна лошадь кувырком, немец полез в крапиву. А мы - пли! Затворами стучим, шум, грохот...
     У головы на полке даже глаза запрыгали - зажал рукой рот, чтобы не заржать, не пропустить слова. Фронтовик довольно усмехался.
     - Разъезд ускакал к колонне, немцы сейчас же развернулись, выслали цепи, пошли в наступление по всей форме. Орудия - долой с передков, да как ахнут из трехдюймовок по огородам, а там бабы перекапывали картошку... Взрыв, земля кверху. Бабы наши... (Кривой ногтем сдвинул шляпу на ухо, не мог - усмехнулся. Голова на полке прыснула.) Бабы наши с огородов - как куры, кто куда... А немцы беглым шагом подходят к селу... Тут я говорю: "Ребята, пошутили, давай тягу". Поползли мы опять через рожь - в овраг, я сел на дрожки и без приключений уехал в Дроздовский лес. Жуковцы потом рассказывали: "Подошли, говорят, немцы, к огородам, к самым плетням, да как крикнут: "Ура"... А за плетнями - нет никого. Те, кто это видел, со смеху, говорят, легли. Немцы Жуковку заняли, ни ревкомцев, ни партизан там не нашли, объявили село на военном положении. Дня через два к нам в Дроздовский лес поступило донесение, что в Жуковку вошел большой германский обоз с огневым снаряжением. А нам патроны дороже всего... Стали мы судить, рядить, у ребят разгорелись аппетиты, решили наступить на Жуковку и огневое снаряжение отбить. Нас собралось человек сто. Из них тридцать бойцов послали на шлях, чтобы в случае удачи преградить немцам отступление на Чернигов. Остальные - колонной - пошли на Жуковку. В сумерки подползли, залегли в жите, около села и выслали семь человек в разведку, чтобы они высмотрели все расположение, сообщили нам, и ночью мы сделаем неожиданный налет. Лежали мы безо всякого шума, курить запрещено. Моросил дождь, спать хочется, сыро... Ждем-ждем, стало светать. Никакого движения. Что такое? Смотрим, уж бабы начали выгонять скот в поле. И тут эти голубчики, наши разведчики, ползут - семеро... Оказывается, они, проклятые, дойдя до мельницы, прилегли отдохнуть, да так и проспали всю ночь, покуда бабы не набрели на них со скотом. Наступление, конечно, сорвано... Нас взяла такая обида, что прямо-таки места себе не находили. Нужно было творить суд и расправу над разведчиками. Единогласно решили их расстрелять. Но тут они начали плакать, просить пощады и вполне сознали свою вину. Хлопцы были молодые, упущение в первый раз... И мы решили их простить. Но предложили искупить вину в первом бою.
     - Когда и простить ведь нужно, - сказал фронтовик.
     - Да... стали совещаться. Что же: не взяли Жуковку ночью, - возьмем ее днем. Операция серьезная, ребята понимали, на что идут. Рассыпались реденько, ждем - вот-вот застучат пулеметы, не ползем, а прямо чешем на карачках...
     - Гыы! - сверху, с лавки.
     - А навстречу нам, вместо немцев, - бабы с лукошками: пошли по ягоду, день был праздничный. И подняли нас на смех: опоздали, говорят, германский обоз часа два, как ушел по куликовскому шляху. Тут мы единодушно решили догнать немцев, - хоть всем лечь в бою. Захватили с собой для самоокапывания лопаты; бабы нам блинов, пирогов нанесли. Выступили. И увязалась за нами такая масса народа, - больше конечно, из любопытства, - целая армия. Вот что мы сделали: роздали мужикам, бабам колья и построились двумя цепями, поставили человека от человека шагов на двадцать с таким расчетом, чтобы один был вооруженный, другой с палкой, с колом, - для видимого устрашения. Растянулись верст на пять. Я отобрал пятнадцать бойцов, между ними этих наших горе-разведчиков, и взял двух нами же мобилизованных офицеров, явных контрреволюционеров, но их предупредил, чтобы оправдали доверие и тем спасли свою жизнь. Забежали мы этой группой вперед германского обоза на шлях... И завязалось, братцы мои, сражение не на один день и не на два... (Он нехотя махнул рукой.)
     - Как же так? - спросил фронтовик.
     - А так... Я с группой пропустил колонну и налетел на хвост, на обоз. Отбили телег двадцать со снаряжением. Живо пополнили сумки патронами, роздали мужикам, - кому успели, - винтовки и продолжаем наступать на колонну. Мы думаем, что мы ее окружили, а оказалось, немцы нас окружили: по трем шляхам двигались к этому месту все части оружия... Разбились мы на мелкие группы, забрались в канавы. Наше счастье, что немцы развивали операцию по всем правилам большого сражения, а то бы никто не ушел... Из партизан вот я да, пожалуй, человек десять и остались живые. Дрались, покуда были патроны. И тут решили, что нам тут не дышать, надо пробираться за Десну, в нейтральную зону, в Россию. Я спрятал винтовку и под видом военнопленного направился в Новгород-Северский.
     - Куда же ты сейчас-то едешь?
     - В Москву за директивами.
     Пьявка много еще рассказывал про партизанство и про деревенское житье-бытье. "Из одной беды да в другую - вот как живем. И довели мужика до волчьего состояния: одно остается - горло грызть". Сам он был из-под Нежина, работал на свеклосахарных заводах. Глаз потерял при Керенском, во время несчастного июньского наступления. Он так и говорил: "Керенский мне вышиб этот глаз". Тогда же, в окопах, он познакомился с коммунистами. Был членом Нежинского совдепа, членом ревкома, работал в подполье по организации повстанческого движения.
     Его рассказ потряс Дашу. В его рассказе была правда. Это понимали и все пассажиры, глядевшие в рот рассказчику.
     Остаток дня и ночь были утомительны. Даша сидела, поджав ноги, закрыв глаза, и думала до головной боли, до отчаяния. Были две правды: одна - кривого, этих фронтовиков, этих похрапывающих женщин с простыми, усталыми лицами; другая - та, о которой кричал Куличек. Но двух правд нет. Одна из них - ошибка страшная, роковая...
     В Москву приехали в середине дня. Старенький извозчик ветхой трусцой повез Дашу по грязной и облупленной Мясницкой, где окна пустых магазинов были забрызганы грязью. Дашу поразила пустынность города, - она помнила его в те дни, когда тысячные толпы с флагами и песнями шатались по обледенелым улицам, поздравляя друг друга с бескровной революцией.
     На Лубянской площади ветер крутил пыль. Брели двое солдат в распоясанных рубашках, с подвернутыми воротами. Какой-то щуплый, длиннолицый человек в бархатной куртке оглянулся на Дашу, что-то ей крикнул, даже побежал за извозчиком, но пылью ему запорошило глаза, он отстал. Гостиница "Метрополь" была исковырена артиллерийскими снарядами, и тут, на площади, вертелась пыль, и было удивительно увидеть в замусоренном сквере клумбу ярких цветов, непонятно кем и зачем посаженных.
     На Тверской было живее. Кое-где доторговывали лавчонки. Напротив совдепа, на месте памятника Скобелеву, стоял огромный деревянный куб, обитый кумачом. Даше он показался страшным. Старичок извозчик показал на него кнутовищем:
     - Героя стащили. Сколько лет в Москве езжу, и все он тут стоял. А ныне, видишь, не понравился правительству. Как жить? Прямо - ложись помирай. Сено двести рублей пуд. Господа разбежались, - одни товарищи, да и те норовят больше пешком... Эх, государство!.. - Он задергал вожжами. - Хошь бы короля какого нам...
     Не доезжая Страстной, налево, под вывеской "Кафе Бом", за двумя зеркальными окнами сидели на диванах праздные молодые люди и вялые девицы, курили, пили какую-то жидкость. В открытой на улицу двери стоял, прислонясь плечом, длинноволосый, нечесаный, бритый человек с трубкой. Он как будто изумился, вглядываясь в Дашу, и вынул трубку изо рта, но Даша проехала. Вот розовая башня Страстного, вот и Пушкин. Из-под локтя у него все еще торчала на палке выцветшая тряпочка, повешенная во времена бурных митингов. Худенькие дети бегали по гранитному пьедесталу, на скамье сидела дама в пенсне, и в шапочке, совсем такой, как у Пушкина за спиной.
     Над Тверским бульваром плыли редкие облачка. Прогромыхал грузовик, полный солдат. Извозчик сказал, мигнув на него:
     - Грабить поехали. Овсянникова, Василия Васильевича, знаете? Первый в Москве миллионер. Вчера приехали к нему вот так же, на грузовиках, и весь особняк дочиста вывезли. Василь Васильевич только покрутил головой, да и по-ошел куда глаза глядят. Бога забыли, вот как старики-то рассуждают.
     В конце бульвара показались развалины гагаринского дома. Какой-то одинокий человек в жилетке, стоя наверху, на стене, выламывал киркой кирпичи, бросал их вниз. Налево громада обгоревшего дома глядела в бледноватое небо пустыми окнами. Кругом все дома, как решето, были избиты пулями. Полтора года тому назад по этому тротуару бежали в накинутых на голову пуховых платочках Даша и Катя. Под ногами хрустел ледок, в замерзших лужах отражались звезды. Сестры бежали в адвокатский клуб на экстренный доклад по поводу слухов о начавшейся будто бы в Петербурге революции. Опьяняющим, как счастье, был весенний морозный воздух...
     Даша тряхнула головой. "Не хочу... Погребено..."
     Извозчик выехал на Арбат и свернул налево в переулок. У Даши так забилось сердце, что потемнел свет... Вот двухэтажный белый домик с мезонином. Здесь с пятнадцатого года она жила с Катей и покойным Николаем Ивановичем. Сюда из германского плена прибежал Телегин. Здесь Катя встретила Рощина. Из этой облупленной двери Даша вышла в день свадьбы, Телегин подсадил ее на серого лихача, - помчались в весенних сумерках, среди еще бледных огней, навстречу счастью... Окна в мезонине были выбиты. Даша узнала обои в бывшей своей комнате, они висели клочками. Из окна вылетела галка. Извозчик спросил:
     - Направо, налево - как вам?
     Даша справилась по бумажке. Остановились у многоэтажного дома. Парадная дверь изнутри была забита досками. Так как спрашивать ничего было нельзя, Даша долго разыскивала на черных лестницах квартиру 112-а. Кое-где при звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках. Казалось, за каждой дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
     На пятом этаже Даша постучала - три раза и еще раз, - как ее учили. Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину, рассматривал Дашу. Дверь отворила пожилая высокая дама с ярко-синими, страшными, выпуклыми глазами. Даша молча протянула ей картонный треугольник. Дама сказала:
     - Ах, из Петербурга... Пожалуйста, войдите.
     Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в большие занавешенные комнаты. В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели, поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое. Дама попросила Дашу на диван, сама села рядом, рассматривая гостью страшными, расширенными глазами.
     - Рассказывайте, - сурово-повелительно приказала она. Даша честно сосредоточилась, честно начала передавать те неутешительные сведения, о которых ей велел рассказать Куличек. Дама стиснула красивые, в кольцах, руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами...
     - Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? - перебила она. Низкий голос ее трепетал в горле. - Вам неизвестно, что вчера ночью был обыск у полковника Сидорова... Найден план эвакуации и некоторые мобилизационные списки... Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин... - Выпрямив судорожно грудь, она поднялась с дивана, отогнула портьеру, висевшую на двери, обернулась к Даше:
     - Идите сюда. С вами будут говорить...
     - Пароль, - повелительно сказал человек, стоявший спиной к окну. Даша протянула ему картонный треугольник. - Кто вам передал это? (Даша начала объяснять.) Короче!
     Он держал левой рукой у рта шелковый носовой платок, закрывавший его смуглое или, быть может, загримированное лицо. Неопределенные, с желтоватым ободком глаза нетерпеливо всматривались в Дашу. Он опять прервал ее:
     - Вам известно: вступая в организацию, вы рискуете жизнью?
     - Я одинока и свободна, - сказала Даша. - Я почти ничего не знаю об организации. Никанор Юрьевич дал мне поручение... Я не могу больше сидеть сложа руки. Уверяю вас, я не боюсь ни работы, ни...
     - Вы совсем ребенок. - Он сказал это так же отрывисто, но Даша настороженно подняла брови.
     - Мне двадцать четыре года.
     - Вы - женщина? (Она не ответила.) В данном случае это важно. (Она утвердительно наклонила голову.) О себе можете не рассказывать, я вас всю вижу. Я вам доверяю. Вы удивлены?
     Даша только моргнула. Отрывистые, уверенные фразы, повелительный голос, холодные глаза быстро связали ее неокрепшую волю. Она почувствовала то облегчение, когда у постели садится доктор, блестя премудрыми очками: "Ну-с, ангел мой, с нынешнего дня мы. будем вести себя так..."
     Теперь она внимательно оглянула этого человека с платком у лица. Он был невысок ростом, в мягкой шляпе, в защитном, хорошо сшитом пальто, в кожаных крагах. И одеждой, и точными движениями он походил на иностранца, говорил с петербургским акцентом, неопределенным и глуховатым голосом:
     - Вы где остановились?
     - Нигде, я - сюда прямо с вокзала.
     - Очень хорошо. Сейчас вы пойдете на Тверскую, в кафе "Бом". Там поедите. К вам подойдет один человек, вы узнаете, его по галстучной булавке - в виде черепа. Он скажет пароль: "С богом, в добрый путь". Тогда вы покажете ему вот это. (Он разорвал картонный треугольник и одну половину отдал Даше.) Покажите так, чтобы никто не видел. Он даст вам дальнейшие инструкции. Повиновение ему - беспрекословное. У вас есть деньги?
     Он вынул из бумажника две думские ассигнации по тысяче рублей.
     - За вас будут платить. Эти деньги старайтесь сберечь на случай неожиданного провала, подкупа, бегства. С вами может случиться все. Ступайте... Подождите... Вы хорошо поняли меня?
     - Да, - с запинкой ответила Даша, складывая тысячные бумажки все мельче и мельче в квадратик.
     - Ни слова о свидании со мной. Ни слова никому о том, что вы были здесь. Ступайте.
     Даша пошла на Тверскую. Она была голодна и устала. Деревья Тверского бульвара, мрачные и редкие прохожие - плыли, как сквозь туман. Все же ей было покойно оттого, что кончилась мучительная неподвижность, и непонятные ей события подхватили ее чертовым колесом, понесли в дикую жизнь.
     Навстречу, точно кинотени, прошли две женщины в лаптях. Оглянулись на Дашу, сказали тихо:
     - Бесстыдница, на ногах не стоит.
     Дальше проплыла высокая дама с полуседыми, собранными в воронье гнездо волосами, с трагически жалкими морщинами у припухлого рта. На лице, когда-то, должно быть, красивом, застыло величайшее недоумение. Длинная черная юбка заплатана, будто нарочно, другой материей. Под шалью, тащившейся концом по земле, она держала связку книг и вполголоса обратилась к Даше.
     - Есть Розанов, запрещенное, полный Владимир Соловьев...
     Дальше стояли несколько старичков, - наклонившись к садовой скамейке, они что-то делали; проходя, Даша увидела на скамье двух, плечо к плечу, крепко спавших красногвардейцев с открытыми ртами, с винтовками между колен; старички шепотом ругали их нехорошими словами.
     За деревьями сухой ветер гнал пыль. Прозвонил редкий трамвай, громыхая по булыжнику, сломанной подножкой. Серые грозди солдат висели на поручнях и сзади на тормозе. У бронзового Пушкина на голове попрыгивали воробьи, равнодушные к революциям.
     Даша свернула на Тверскую: со спины на нее налетело пыльное облако, закутало бумажками, донесло до кафе "Бом" - последнего оплота старой, беспечной жизни.
     Здесь собирались поэты всех школ, бывшие журналисты, литературные спекулянты, бойкие юноши, легко и ловко Приспособляющиеся к смутному времени, девицы, отравленные скукой и кокаином, мелкие анархисты - в поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся пирожными.
     Едва Даша заняла в глубине кафе место под бюстом знаменитого писателя, как кто-то взмахнул руками, кинулся сквозь табачные туманности и шлепнулся рядом с Дашей, хихикая влажной, гнилозубой улыбкой. Это был давнишний знакомый, поэт Александр Жиров.
     - Я за вами гнался по Лубянке... Уверен был, что это вы, Дарья Дмитриевна. Какими судьбами, откуда? Вы одна? С мужем? Вы помните меня? Был когда-то влюблен - вы знали это, правда?
     Глаза его маслились. Ни на один вопрос, он, очевидно, не ждал ответа. Он был все тот же - с ознобцем возбуждения, лишь одряблела нездоровая кожа; на тощем, длинном лице значительным казался кривоватый, широкий внизу нос.
     - А я столько пережил за эти годы... Фантастика... В Москве недавно... Я в группе имажинистов: Сережка Есенин, Бурлюк, Крученых. Ломаем... Вы проходили мимо Страстного? Видели на стене аршинные буквы? Это мировая дерзость... Даже большевики растерялись... Мы с Есениным всю ночь работали... Богородицу и Иисуса Христа разделали под орех... Такая, знаете, космическая похабщина, - на рассвете две старушонки прочли - и из обеих сразу дух вон... Дарья Дмитриевна, я, кроме того, в анархической группе "Черный коршун"... Мы вас привлечем... Нет, нет, и разговору не может быть... У нас шефом - знаете кто? Знаменитый Мамонт Дальский... Гений... Кин... Великий дерзатель... Еще какие-то две недели - и вся Москва в наших руках... Вот начнется эпоха! Москва под черным знаменем. Победу мы задумали отпраздновать - знаете как? Объявим всеобщий карнавал... Винные склады - на улицу, на площадях - военные оркестры... Полтора миллиона ряженых. Никакого сомнения, - половина явятся голые... И вместо фейерверка - взорвем на Лосином острове артиллерийские склады. В мировой истории не было ничего подобного...
     За эти дни это была уже третья политическая система, с которой знакомилась Даша. Сейчас она просто испугалась. Даже забыла про голод. Довольный произведенным впечатлением. Жиров пустился в подробности.
     - Разве вас не рвет кровью при виде пошлости современного города. Мой друг, Валет, гениальный художник, - да вы помните его, - составил план полного изменения лица города... Сломать и заново построить - мы не успеем к карнавалу... Кое-что решено взорвать, - конечно. Исторический музей. Кремль, Сухареву башню, дом Перцова... Вдоль улицы ставим, во всю вышину домов, дощатые щиты и расписываем их архитектурными сюжетами новейшего, небывалого стиля... Деревья, - натуральная листва недопустима, - деревья мы окрашиваем при помощи пульверизаторов в различные цвета... Представляете - черные липы Пречистенского бульвара, жутко лиловый Тверской бульвар... Жуть!.. Решено также всенародное кощунство над Пушкиным... Дарья Дмитриевна, а вспоминаете "великолепные кощунства" и "борьбу с бытом" на квартире Телегина? Ведь над нами тогда издевались.
     Мелко, будто зябко, посмеиваясь, он вспомнил прошлое, ближе подсунулся к Даше и уже несколько раз, жестикулируя, задел ее едва выпуклую грудь...
     - А вы помните Елизавету Киевну - с бараньими глазами? Еще до одури была влюблена в вашего жениха и сошлась с Бессоновым. Ее муж - виднейший анархист-боевик, Жадов... Он да Мамонт Дальский - главные наши козыри. Слушайте, и Антошка Арнольдов здесь! При Временном правительстве ворочал всей прессой, два собственных автомобиля... Жил с аристократками... Одна у него была, - венгерка из "Вилла Родэ", - такой чудовищной красоты, - он даже спал с револьвером около нее. Ездил в Париж в прошлом июле, - чуть-чуть его не назначили послом... Осел!.. Не успел перевести валюту за границу, теперь голодает, как сукин сын. Да, Дарья Дмитриевна, нужно идти в ногу с новой эпохой... Антошка Арнольдов погиб потому, что завел шикарную квартиру на Кирочной, золоченую мебель, кофейники, сто пар ботинок. Жечь, ломать, рвать в клочки все предрассудки... Абсолютная, звериная, девственная свобода - вот! Другого такого времени не случится... И мы осуществим великий опыт. Все, кто тянется к мещанскому благополучию, - погибнут... Мы их раздавим... Человек - это ничем не ограниченное желание... (Он понизил голос, придвинувшись к Дашиному уху.) Большевики - дерьмо... Они только неделю были хороши, в Октябре... И сразу потянули на государственность. Россия всегда была анархической страной, русский мужик - природный анархист... Большевики хотят превратить Россию в фабрику - чушь. Не удастся. У нас - Махно... Перед ним Петр Великий - щенок... Махно на юге. Мамонт Дальский и Жадов в Москве... С двух концов зажжем. Сегодня ночью я вас сведу кое-куда, сами увидите - какой размах... Согласны? Идем?


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ] [ 60 ] [ 61 ] [ 62 ] [ 63 ] [ 64 ] [ 65 ]

/ Полные произведения / Толстой А.Н. / Хождение по мукам


Смотрите также по произведению "Хождение по мукам":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis