Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстой А.Н. / Хождение по мукам

Хождение по мукам [24/65]

  Скачать полное произведение

    Но вот впереди что-то переменилось, откуда-то засвистали снаряды в сторону казарм. Огонь пулеметов ослаб.
     Цепь с усилием поднялась и двинулась вперед. Рощин видел свою длинную красновато-черную тень, скользящую по неровному полю. Она кривилась, то укорачивалась, то убегала бог знает куда. Подумал: "Как странно, - все еще жив и даже - тень от меня".
     Снова усилился огонь со стороны казарм, но поредевшая цепь уже залегла в ста шагах от них в глубокой водомоине. Там по серому глинистому дну расхаживал Марков со страшными глазами.
     - Господа, господа, - повторял он, - небольшая передышка... покурите, черт возьми... И - последний удар... Чепуха, всего сто шагов...
     Рядом с Рощиным низенький лысый офицер, глядя на пылящий от пуль верхний край оврага, повторял негромко одно и то же матерное ругательство. Несколько человек лежало, закрыв лицо руками. Один, присев и держась за лоб, рвал кровью. Многие, как гиены в клетках, ходили взад и вперед по дну оврага. Раздалась команда: "Вперед, вперед!" Никто как будто не услыхал ее. Рощин судорожным движением затянул ременный кушак, ухватился за куст, полез наверх. Сорвался, скрипнул зубами, полез опять. И наверху оврага увидел присевшего на корточках Маркова. Он кричал:
     - В атаку! Вперед!
     Рощин увидел в нескольких шагах впереди мелькающие дырявые подметки Маркова. Несколько человек обогнало его. Кирпичная стена казарм была залита заходящим солнцем. Пылали в окнах осколки стекол. Какие-то фигурки убегали от казарм по полю к далеким домикам с палисадниками...
     Кучка штатских и солдат стояла около сломанной гимнастики на песчаном дворе артиллерийских казарм. Лица были бледны, обтянуты, сосредоточенны, глаза впущены, руки висели безжизненно.
     Перед ними стояла кучка поменьше, - офицеров, - опираясь на винтовки. Они с тяжелой ненавистью глядели на пленных. Те и другие молчали, ожидая. Но вот на дворе показался быстро, вприскочку, идущий ротмистр фон Мекке, тот самый, - Рощин узнал его, - с глазами непроспавшегося убийцы.
     - Всех, - крикнул весело, - приказано - всех... Господа, десять человек - выходите...
     Прежде чем десять офицеров, щелкая затворами, выступили вперед, - среди пленных произошло движение. Один грудастый и рослый, потащил через голову суконную рубашку. Другой - штатский, чахоточный и беззубый, с прямыми черными усами, закричал рыдающе:
     - Пейте, паразиты, рабочую кровь!
     Двое крепко обнялись. Чей-то хриплый голос нескладно затянул "Вставай, проклятьем..." Десять офицеров вжались плечами в ложа винтовок. В это время Рощин почувствовал пристальный взгляд. Поднял голову. (Он сидел на ящике, переобувался.) На него глядели глаза (лица не увидал) с предсмертным укором, с высокой важностью... "Знакомые, родные, серые глаза, боже мой!"
     - Пли!
     Не враз, торопливо ударили выстрелы. Раздались стоны, крики, Рощин низко нагнулся, обматывая грязной портянкой ногу, царапнутую пулей.
     Второй день, как и первый, не принес победы добровольцам. Правда, на правом фланге были заняты артиллерийские казармы, но в центре не продвинулись ни на шаг, и дравшийся там корниловский полк потерял убитым командира, подполковника Неженцева, любимца Корнилова. На левом фланге конница Эрдели отступала. Красные проявляли небывалое до сих пор упорство, хотя в Екатеринодаре в каждом почти доме лежали раненые. Много женщин и детей было убито вблизи окопов и на улицах. Будь на месте Автономова боевое, умелое командование общим наступлением красных войск, - Добровольческая армия, растрепанная, с перемешавшимися частями, неминуемо была бы опрокинута и уничтожена.
     На третий день кое-как и кое-кем пополненные полки добровольцев снова были брошены в атаку и снова отхлынули к исходным линиям. Многие, бросив винтовки, пошли в тыл, в обоз. Генералы пали духом. На позиции приехал Алексеев, покачал седой головой, уехал. Но никто не смел пойти и сказать главнокомандующему, что игра уже проиграна и что, - если чудом каким-нибудь и ворваться в Екатеринодар, - все равно теперь не удержать города.
     Корнилов, после того как поцеловал в мертвый лоб любимца своего Неженцева, привезенного на телеге на ферму под его окно, - больше не раскрывал рта и ни с кем не говорил. Только раз, когда у самого дома разорвалась шрапнель и одна из пуль сквозь окно впилась в потолок, он мрачно указал на эту пулю сухим пальцем и сказал для чего-то адъютанту Хаджиеву:
     - Сохраните ее, хан.
     В ночь на четвертые сутки по всем полевым телефонам последовало распоряжение главнокомандующего: "Продолжать штурм".
     Но на четвертый день всем стало ясно, что темп атаки сильно ослабел. Генерал Кутепов, сменивший убитого Неженцева, не мог поднять корниловского (лучшего в армии) полка, лежавшего в огородах. Части дрались вяло. Конница Эрдели продолжала отступать. Марков, сорвавший от крика и ругани голос, засыпал на ходу, его офицеры не могли высунуть нос дальше казармы.
     В середине дня в комнате Корнилова собрался военный совет из генералов Алексеева, Романовского, Маркова, Богаевского, Филимонова и Деникина. Корнилов, уйдя маленькой серебряной головой в плечи, слушал доклад Романовского:
     "Снарядов нет, патронов нет. Добровольцы-казаки расходятся по станицам. Все полки растрепаны. Состояние подавленное. Многие нераненые из боевой линии уходят в обоз..." и так далее...
     Генералы слушали, опустив глаза. Марков, приткнувшись на чье-то плечо, спал. В полумраке (так как окно было завешено) скуластое лицо Корнилова было похоже на высохшую мумию. Он сказал глуховатым голосом:
     - Итак, господа, положение действительно тяжелое. Я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Я решил завтра на рассвете атаковать город по всему фронту. В резерве остался полк Казановича. Я его сам поведу в атаку.
     Он внезапно засопел. Генералы сидели, опустив головы. Плотный, с полуседой бородкой, похожий на служаку-чиновника, генерал Деникин, страдавший бронхитом, воскликнул невольно: "О, господи, господи!" - закашлялся и пошел к двери. В спину его Корнилов сверкнул черными глазами. Он выслушал возражения, встал и отпустил совет. Решительный штурм был назначен на первое апреля.
     Через полчаса в комнату вернулся Деникин, все еще свистя грудью. Сел и сказал с мягкой душевностью:
     - Ваше высокопревосходительство, позвольте, как человек человеку, задать вам вопрос.
     - Я слушаю вас, Антон Иванович.
     - Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны?
     Корнилов ответил сейчас же, как будто давно уже приготовил этот ответ:
     - Другого выхода нет. Если не возьмем Екатеринодара, я пущу пулю в лоб. (Пальцем, с отгрызенным до корня ногтем, он указал себе на висок.)
     - Вы этого не сделаете! - Деникин поднял полные, очень белые руки, прижал их к груди. - Перед богом, перед родиной... Кто поведет армию, Лавр Георгиевич?..
     - Вы, ваше превосходительство...
     И нетерпеливым жестом Корнилов дал понять, что кончает этот разговор.
     Жаркое утро 31 марта было безоблачно. От зазеленевшей земли поднимались волны испарений. Лениво в крутых берегах текли мутно-желтые воды Кубани, нарушаемые лишь плеском рыбы. Было тихо. Лишь изредка хлопал выстрел да бухала вдалеке пушка, посвистывая, проносилась граната. Люди отдыхали, чтобы назавтра начать новый кровавый бой.
     Подпоручик Долинский курил на крыльце дома. Думал: "Помыть бы рубашку, кальсоны, носки... Хорошо бы искупаться". Даже птица какая-то залетная весело посвистывала в роще. Долинский поднял голову. Фюить - ширкнула граната прямо в зеленую рощу. С железным скрежетом разорвалась. Птичка больше не пела. Долинский бросил окурок в глупую курицу, непонятно как не попавшую в суп, вздохнул, вернулся в дом, сел у двери, но сейчас же вскочил и вошел в полутемную комнату. Корнилов стоял у стола, подтягивая брюки.
     - Что, чай еще не готов? - спросил он тихо.
     - Через минуту будет готов, ваше высокопревосходительство, я распорядился.
     Корнилов сел к столу, положил на него локти, поднес сухонькую ладонь ко лбу, потер морщины.
     - Что-то я вам хотел сказать, подпоручик... Вот не вспомню, просто беда...
     Долинский, ожидая, что он скажет, нагнулся над столом. Все это было так непохоже на главнокомандующего - тихий голос, растерянность, - что ему стало страшно.
     Корнилов повторил:
     - Просто беда... Вспомню, конечно, вы не уходите... Сейчас глядел в окно - утро превосходное - Да, вот что...
     Он замолчал и поднял голову, прислушиваясь. Теперь и Долинский различал приближающийся, надрывающий вой гранаты, казалось - прямо в занавешенное окно. Долинский попятился. Страшно треснуло над головой. Рвануло воздух. Сверкнуло пламя. По комнате метнулось снизу вверх растопыренное тело главнокомандующего...
     Долинского выбросило в окно. Он сидел на траве, весь белый от известки, с трясущимися губами. К нему побежали...
     У тела Корнилова, лежавшего на носилках и до половины прикрытого буркой, возился на корточках доктор. Поодаль стояли кучкой штабные, и ближе их к носилкам - Деникин, - в неловко надетой широкополой фуражке.
     Минуту назад Корнилов еще дышал. На теле его не было видимых повреждений, только небольшая царапина на виске. Доктор был невзрачный человек, но в эту минуту он понимал, что все взгляды обращены на него, и - хотя ему было ясно, что все уже кончено, - он продолжал со значительным видом осматривать тело. Не торопясь, встал, поправил очки и покачал головой, как бы говоря: "К сожалению, здесь медицина бессильна".
     К нему подошел Деникин, проговорил придушенно:
     - Скажите же что-нибудь утешительное.
     - Безнадежен! - Доктор развел руками. - Конец.
     Деникин судорожно выхватил платок, прижал к глазам и затрясся. Плотное его тело все осело. Кучка штабных придвинулась к нему, глядя уже не на труп, а на него. Опустившись на колени, он перекрестил желто-восковое лицо Корнилова и поцеловал его в лоб. Двое офицеров подняли его. Третий проговорил взволнованно:
     - Господа, кто же примет командование?
     - Да я, конечно, я приму, - высоким, рыдающим голосом воскликнул Деникин. - Об этом было раньше распоряжение Лавра Георгиевича, об этом он еще вчера мне говорил...
     В эту же ночь все части Добровольческой армии неслышно покинули позиции, и пехота, кавалерия, обозы, лазареты и подводы с политическими деятелями ушли на север, в направлении хуторов Гначбау, увозя с собой два трупа - Корнилова и Неженцева.
     Корниловский поход не удался. Главные вожди и половина участников его погибли. Казалось - будущему историку понадобится всего несколько слов, чтобы упомянуть о нем.
     На самом деле корниловский "ледяной поход" имел чрезвычайное значение. Белые нашли в нем впервые свой язык, свою легенду, получили боевую терминологию - все, вплоть до новоучрежденного белого ордена, изображающего на георгиевской ленте меч и терновый венец.
     В дальнейшем, при наборах и мобилизациях, в неприятных объяснениях с иностранцами и во время недоразумений с местным населением - они выдвигали первым и высшим аргументом венец великомученичества. Возражать было нечего: ну, что же, например, что генерал такой-то перепорол целый уезд шомполами (шомполовал, как тогда кратко выражались). Пороли великомученики, преемники великомучеников, с них и взятки гладки.
     Корниловский поход был тем началом, когда, вслед за прологом, взвивается занавес трагедии и сцены, одна страшнее и гибельнее другой, проходят перед глазами в мучительном изобилии. 4
     Алексей Красильников спрыгнул с подножки вагона, взял брата, как ребенка, на руки, поставил на перрон. Матрена стояла у вокзальной двери, у колокола. Семен не сразу узнал ее: она была в городском пальто, черные блестящие волосы ее покрывал завязанный очипком, по новой советской моде, белый опрятный платок. Молодое, круглое, красивое лицо ее было испуганно, губы плотно сжаты.
     Когда Семен, поддерживаемый братом, подошел, еле передвигая ноги, карие глаза Матрены замигали, лицо задрожало...
     - Батюшка мой, - сказала она тихо, - дурной какой стал.
     Семен с болью вздохнул, положил руку на плечо жене, коснулся губами ее чистой прохладной щеки. Алексей взял у нее кнут. Постояли молча. Алексей сказал:
     - Вот тебе и муж предоставлен. Убивали, да не убили. Ничего, - косить вместе будем. Ну, поедемте, дорогие родственники.
     Матрена нежно и сильно обняла Семена за спину, довела до телеги, где поверх домотканого коврика лежали вышитые подушки. Усадила, села рядом, вытянув ноги в новых, городского фасона, башмаках. Алексей, поправляя шлею, сказал весело:
     - В феврале один кавалер от эшелона отбился. Я его двое суток самогоном накачивал. Ну, и пятьсот целковых дал еще керенками, вот тебе и конь. - Он ласково похлопал сильного рыжего мерина по заду. Вскочил на передок телеги, поправил барашковую шапку, тронул вожжами. Выехали на полевую дорогу в едва зазеленевшие поля, над которыми в солнечном свете, трепеща крыльями, жарко пел жаворонок. На небритое, землистое лицо Семена взошла улыбка, Матрена, прижимая его к себе, взором спросила, и он ответил:
     - Да, вы тут пользуетесь...
     Приятно было Семену войти в просторную, чисто выбеленную хату. И зеленые ставни на маленьких окошках, и новое тесовое крыльцо, и вот, - шагнул через знакомую низкую дверь, - теплая, чисто вымазанная мелом печь, крепкий стол, покрытый вышитой скатертью, на полке - какая-то совсем не деревенская посуда из никеля и фарфора, налево - спальня Матрены с металлической широкой кроватью, покрытой кружевным одеялом, с грудой взбитых подушек, направо - комната Алексея (где прежде жил покойный отец), на стене - уздечка, седло, наборная сбруя, шашка, винтовка, фотография, и во всех трех комнатах - заботливо расставленные цветы в горшках, фикусы и кактусы, - весь этот достаток и чистота удивили Семена. Полтора года он не был дома, и - гляди - фикусы, и кровать, как у принцессы, и городское платье на Матрене.
     - Помещиками живете, - сказал он, садясь на лавку и с трудом разматывая шарф. Матрена положила городское пальто в сундук, подвязала передник, перебросила скатерть изнанкой кверху и живо накрыла на стол. Сунула в печь ухват и, присев под тяжестью, так что голые до локтей руки ее порозовели, вытащила на шесток чугун с борщом. На столе уже стояли и сало, и копченая гусятина, и вяленая рыба. Матрена сверкнула глазами на Алексея, он мигнул, она принесла глиняный жбанчик с самогоном.
     Когда братья сели за стол, Алексей поднес брату первому стаканчик. Матрена поклонилась. И когда Семен выпил огненного первача, едва отдулся, - оба - и Матрена и Алексей - вытерли глаза. Значит, сильно были рады, что Семен жив и сидит за столом с ними.
     - Живем, браток, не то чтобы в диковинку, а - ничего, хозяйственно, - сказал Алексей, когда кончили хлебать борщ. Матрена убрала тарелки с костями и села близко к мужу. - Помнишь, на княжеской даче клин около рощи, землица - золотое дно? Много я пошумел в обществе, шесть ведер самогону загнал крестьянам, - отрезали. Нынче мы с Матреной его распахали. Да летось неплохой был урожай на полосе около речки. Все, что видишь: кровать, зеркало, кофейники, ложки-плошки, разные тряпки-барахло, - все этой зимой добыли. Матрена твоя очень люта до хозяйства. Ни один базарный день не пропускает. Я еще по старинке - на денежки продаю, а она - нет: сейчас кабана, куренков заколет, муки там, картошки - на воз, подоткнет подол и - в город... И на базар не выезжает, а прямо идет к разным бывшим господам на квартиру, глазами шарит: "За эту, говорит, кровать - два пуда муки да шесть фунтов сала... За эту, говорит, покрывалу - картошки..." Прямо смех, как с базара едем, - чистые цыгане - на возу хурда-бурда.
     Матрена, пожимая мужнину руку, говорила:
     - Двоюродную мою сестру, Авдотью, помнишь? Старше меня на годочек, - за Алексея ее сватаем.
     Алексей смеялся, шаря в кармане:
     - Бабы эти прежде меня решили... А и верно, браток, надоело вдовствовать. Напьешься и - к сводне, такая грязь, потом не отплюешься...
     Он вынул кисет и обугленную трубочку с висящими на ней медными побрякушками, набил доморощенным табаком, и заклубился дым по хате. У Семена от речей и от самогона кругом пошла голова. Сидел, слушал, дивился.
     В сумерки Матрена повела его в баньку, заботливо вымыла, попарила, хлестала веником, закутала в тулупчик, и опять сидели за столом, ужинали, прикончили глиняный жбанчик до последней капли. Семен хотя еще был слаб, но лег спать с женой и заснул, обвитый за шею ее горячей рукою. А наутро - открыл глаза - в хате было прибрано, тепло. Матрена, посверкивая глазами, белозубой улыбкой, месила тесто. Алексей скоро должен был приехать с поля завтракать. Весенний свет лился в чистые окошечки, блестели листы фикусов. Семен сел на кровати, расправился: как будто вдвое прибыло здоровья за вчерашний день, за эту ночь, проспанную с Матреной. Оделся, помылся, спросил - где у брата бритва? - в его комнате у окошка перед осколком зеркала побрился. Вышел на улицу, стал у ворот и поклонился сидевшему у соседей в палисаднике древнему старику, помнившему четырех императоров. Старик снял шапку, важно нагнул голову - и опять сидел, ровно поставив мертвые ноги в валенках, ровно сложив жиловатые руки на клюке.
     Знакомая улица в этот час была пуста. Между хатами виднелись далеко уходящие полосы зеленей. На курганах, на горизонте, кое-где стояли распряженные телеги. Семен поглядел налево, - над меловым обрывом лениво вертели крыльями две мельницы. Пониже, на склоне, среди садов и соломенных крыш белела колокольня. За еще прозрачной рощей горели от солнца окна бывшего княжеского дома. Кричали грачи над гнездами. И роща, и красивый фасад дома отражались в заливном озере. Там у воды лежали коровы, бегали дети.
     Семен стоял и поглядывал исподлобья, засунув руки в просторные карманы братниной свитки. Глядел, и находила печаль ему на сердце, и понемногу сквозь прозрачные волны "жара, струящиеся над селом, над лиловыми садами и вспаханной землей, видел он уже не этот мир и тишину. Подъехал Алексей на телеге, еще издали весело окликнул. Отворяя ворота, внимательно взглянул на Семена. Распряг мерина и стал мыть руки на дворе под висячим рукомойником.
     - Ничего, браток, обтерпишься, - сказал он ласково. - Я тоже, с германского фронта вернулся, ну - не глядел бы ни на что: кровь в глазах, тоска... Ах, будь она, эта война, проклята... Идем завтракать.
     Семен промолчал. Но и Матрена заметила, что муж невесел. После завтрака Алексей опять уехал в поле. Матрена, босая, подоткнувшись, ушла возить навоз на второй лошади. Семен лег на братнину постель. Ворочался, не мог уснуть. Печаль томила сердце. Стиснув зубы, думал: "Не поймут, и говорить нечего с ними". Но вечером, когда вышли втроем посидеть у ворот, на бревнышке, Семен не выдержал, сказал:
     - Ты, Алексей, винтовку бы все-таки вычистил.
     - А ну ее к шуту... Воевать, браток, теперь сто лет не будем.
     - Рано обрадовались. Рано фикусы завели.
     - А ты не серчай раньше-то времени. - Алексей раскурил трубочку, сплюнул между ног. - Давай говорить по-мужицки, мы не на митинге. Я ведь это все знаю, что на митингах говорят, - сам кричал. Только ты, Семен, умей слушать, что тебе нужно, а чего тебе не нужно - это пропускай. Скажем, - землю трудящимся. Это совершенно верно. Теперь, скажем, - комитеты бедноты. У нас в селе мы этих комитетчиков взнуздали. А вон в Сосновке комитет бедноты что хочет, то и делает, такие реквизиции, такое безобразие, - хоть беги. Именье графа Бобринского все ушло под совхоз, мужикам земли ни вершка не нарезали. А кто в комитете? Двое местных бобылей безлошадные, остальные - шут их знает кто, пришлые, какие-то каторжники... Понял али нет?
     - Эх, да не про то я... - Семен отвернулся.
     - Вот то-то, что не про то, а я про то самое. В семнадцатом году и я на фронте кричал про буржуазию-то. А хлопнуло, - дай бог ему здоровья, кто меня хлопнул тогда пулей в ногу, - сразу эвакуировался домой. Вижу, - сколько ни наешь, на другой день опять есть хочется. Трудись...
     Семен постучал ногтями по бревну:
     - Земля под вами горит, а вы спать легли.
     - Может быть, у вас во флоте, - сказал Алексей твердо, - или в городах революция и не кончилась... А у нас она кончилась, как только землю поделили. Теперь вот что будет: уберемся мы с посевом, и примемся мы за комитетчиков. К петрову дню ни одного комитета бедноты не оставим. Живыми в землю закопаем. Коммунистов мы не боимся. Мы ни дьявола не боимся, это ты запомни...
     - Будет тебе, Алексей Иванович, гляди - он весь дрожит, - проговорила Матрена тихо. - Разве можно с больного спрашивать?
     - Не больной я... Чужой я здесь! - крикнул Семен, встал и отошел к плетню.
     На том разговор и кончился.
     В полосе уже погасшей зари летали две мыши, два чертика. Кое-где горел свет в окошках, - кончали ужинать. Издалека доносилась песня - девичьи голоса. Вот песня оборвалась, и по широкой, погруженной в сумрак улице понесся дробный стук копыт. Скакавший приостановился, что-то крикнул, опять пустил коня. Алексей вынул изо рта трубку, прислушиваясь. Поднялся с бревен.
     - Несчастье, что ли? - сказала Матрена дрогнувшим голосом.
     Наконец показался верхоконный, - парень без шапки скакал, болтая босыми ногами...
     - Немцы идут! - крикнул он. - В Сосновке уже четырех человек убили!..
     После заключения мира, к середине марта по новому стилю, германские войска по всей линии от Риги до Черного моря начали наступление - на Украину и Донбасс.
     Немцы должны были получить по мирному договору с Центральной радой 75 миллионов пудов хлеба, 11 миллионов пудов живого скота, 2 миллиона гусей и кур, 2 1/2 миллиона пудов сахару, 20 миллионов литров спирта, 2 1/2 тысячи вагонов яиц, 4 тысячи пудов сала, кроме того - масло, кожу, шерсть, лес и прочее...
     Немцы наступали на Украину по всем правилам - колоннами зелено-пыльного цвета в стальных шлемах. Слабые заслоны красных войск сметались тяжелой германской артиллерией.
     Шли войска, автомобильные обозы, огромные артиллерийские парки с орудиями, выкрашенными изломанными линиями в пестрые цвета, гремели танки и броневые автомобили, везли понтоны, целые мосты для переправ. Жужжали в небе вереницы аэропланов.
     Это было нашествие техники на почти безоружный народ. Красные отряды, - из фронтовиков, крестьян, шахтеров и городских рабочих, - разрозненные и во много раз уступающие немцам численностью, уходили с боями на север и на восток.
     В Киеве на место Центральной рады, продавшей немцам Украину, был посажен свитский генерал Скоропадский; одетый в любезную самостийникам синюю свитку, подбоченясь, держал гетманскую булаву: "Хай живе щира Украина! Отныне и навеки - мир, порядок и благолепие. Рабочие - к станкам, землеробы - к плугу! Чур, чур! - сгинь, красное наваждение!"
     Через неделю после того, как по улице села Владимирского проскакал страшный вестник, ранним утром на меловом обрыве у мельниц показался конный разъезд, - двадцать всадников на рослых вороных конях, - крупные, нерусского вида, в коротких зелено-серых мундирах и уланских шапках со шнурами. Посмотрели вниз на село и спешились.
     В селе был еще народ, - многие сегодня не выехали в поле. И вот побежали от ворот к воротам мальчишки, перекликнулись бабы через плетни, и скоро на церковной площади собралась толпа. Глядели наверх, где около мельниц - ясно было видно - уланы ставили два пулемета.
     А вскоре затем, с другой стороны, по селу загромыхали кованые колеса, защелкал бич, и на площадь широкой рысью влетела пара караковых в мыле, запряженная в военную тележку. На козлах правил белоглазый, с длинной нижней челюстью, нескладный солдат в бескозырке и в узком мундире. Сзади него, - руки в бока, - сидел германский офицер, строгого и чудного вида барин, со стеклышком в глазу и в новенькой, как игрушечной, фуражке. По левую сторону его жался старый знакомец, княжеский управляющий, сбежавший прошлой осенью из имения в одних подштанниках.
     Сейчас он сидел, насупясь, в хорошем пальто, в теплом картузе - круглолицый, бритый, в золотых очках, - Григорий Карлович Миль. Ох, и зачесались мужики, когда увидели Григория Карловича.
     - Шапки долой! - внезапно крикнул по-русски чудной офицер. Некоторые, кто стоял поближе, нехотя стащили шапки. На площади притихло. Офицер, сидя все так же, подбоченясь, поблескивая стеклышком, начал говорить, отчеканивая слова, с трудом, но правильно произнося:
     - Землепашцы села Владимирского, вы увидели там, на горке, два германских пулемета, они отлично действуют... Вы, конечно, благоразумные землепашцы. Я бы не хотел причинять вам вреда. Должен сказать, что германские войска императора Вильгельма пришли к вам для того, чтобы восстановить среди вас жизнь честных людей. Мы, германцы, не любим, когда воруют чужую собственность, за это мы наказуем очень беспощадно. Большевики вас учили другому, не правда ли? За это мы прогнали большевиков, они никогда больше к вам не вернутся. Советую вам хорошенько подумать о своих дурных поступках, а также о том, чтобы незамедлительно вернуть владельцу этого имения то, что вы у него украли...
     В толпе даже крякнули после этих слов. Григорий Карлович все время сидел, опустив козырек на глаза, - внимательно всматривался в мужиков. Один раз на полном лице его мелькнула усмешка торжества, - видимо, он узнал кого-то. Офицер окончил речь. Мужики молчали.
     - Я исполнил мой долг. Теперь скажите вы, господин Миль, - обратился к нему офицер.
     Григорий Карлович в очень почтительных выражениях отклонил это предложение:
     - Господин лейтенант, мне с ними говорить не о чем. Они и так все поняли.
     - Хорошо, - сказал офицер, которому было наплевать. - Август, пшел!
     Солдат в бескозырке хлопнул бичом, и военная тележка покатилась сквозь раздавшуюся толпу к княжескому дому, где еще три дня тому назад находился волисполком. Мужики глядели вслед.
     - Подбоченился немец, - проговорил в толпе чей-то голос.
     - А Григорий Карлович, ребята, помалкивает.
     - Подожди, он еще разговорится.
     - Вот беда-то, господи, - да за что же это?..
     - А теперь скоро жди исправника.
     - В Сосновку уж прибыл. Созвал сход и давай мужиков ругать, - вы, мол, такие-сякие, грабители, бандиты, забыли девятьсот пятый год? Часа три чистил, и все по матери. Всю политику объяснил.
     - А чего же теперь будет?
     - А пороть будут.
     - Постой, а как же запашка? Чья она теперь?
     - Запашку исполу. Убраться дадут, половина - князю...
     - Эх, черт, уйду я...
     - Куда пойдешь, дура?..
     Поговорили мужики, разошлись. А к вечеру понесли в княжеский дом диваны, кресла, кровати, занавески, золоченые рамы с зеркалами и картинами.
     У Красильникова ужинали, не зажигая огня. Алексей каждый раз клал ложку, оглядывался на окно, вздыхал. Матрена ходила тихо, как мышь, от печи до стола. Семен сидел сутуло, вьющиеся темные волосы падали ему на лоб. Убирая ли куски, ставя ли миску с новой едой, Матрена нет-нет да и касалась его то рукой, то грудью. Но он не поднимал головы, молчал упрямо.
     Вдруг Алексей шатнулся к окну, ударил в него ногтями, выглянул. Теперь в вечерней тишине был ясно слышен издалека дикий, долгий крик. Матрена сейчас же села на лавку, стиснула руки между коленями.
     - Ваську Дементьева порют, - тихо проговорил Алексей, - давеча его провели на княжеский двор.
     - Это уже третьего, - прошептала Матрена.
     Замолчали, слушали. Крик человека все тем же отчаянием и ужасом висел над вечерним селом.
     Семен порывисто встал. Коротким движением подтянул ремень на штанах и пошел к брату в комнату. Матрена также молча кинулась за ним. Он снимал со стены винтовку. Матрена обхватила его за шею, повисла, закинув голову, стиснув белые зубы - замерла. Семен хотел оттолкнуть ее и не мог. Винтовка упала на глиняный пол. Тогда он повалился на кровать лицом в подушку. Матрена присела около, торопливо гладила мужа по жестким волосам.
     Не надеясь на силы стражников и нового гетманского войска - гайдамаков, управляющий Григорий Карлович Миль ходатайствовал о посылке в село Владимирское гарнизона. Немцы охотно соглашались в таких случаях, и во Владимирское вошли два взвода с пулеметами.
     Солдат расквартировали по хатам. Говорили, будто Григорий Карлович сам отмечал дворы под постой. Во всяком случае, все те из крестьян, кто принимал участие в прошлогоднем разгроме княжеской усадьбы, и все члены волисполкома из беспартийных (человек десять молодежи скрылись из села еще до появления немцев) получили на кормежку по солдату с конем.
     Так и к Алексею Красильникову постучался в ворота бравый германский солдат, в полной амуниции, при винтовке и в шлеме. Непонятно лопоча, показал Алексею ордер, похлопал по плечу:
     - Карашо, друг...
     Солдату отвели Алексееву комнату, убрали только сбрую и оружие. Солдат сейчас же устроился - постелил хорошее одеяло, на стену повесил фотографию Вильгельма, велел подмести пол почище.
     Покуда Матрена мела, он собрал грязное бельишко и попросил выстирать: "Шмуциг, фуй, - говорил он, - битте стиркать". Потом, очень всем довольный, брякнулся в сапогах на постель и закурил сигару.
     Солдат был толстый, с плоскими усами, вздернутыми кверху. Одежда на нем была хорошая, ладная. И есть был здоров, как боров. Жрал все, что ни приносила ему в комнату Матрена, особенно понравилось ему соленое свиное сало. Матрене жалко было до смерти кормить салом немца, но Алексей сказал: "Брось, пусть его трескает да спит, только бы носу никуда не совал".


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ] [ 60 ] [ 61 ] [ 62 ] [ 63 ] [ 64 ] [ 65 ]

/ Полные произведения / Толстой А.Н. / Хождение по мукам


Смотрите также по произведению "Хождение по мукам":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis