Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / В людях

В людях [5/15]

  Скачать полное произведение

    Измена Андрия вызвала у него отвращение.
    - Подлое чадо, а? Из-за бабы! Тьфу...
    Но когда Тарас пристрелил сына, повар, спустив ноги с койки, уперся в нее руками, согнулся и заплакал, - медленно потекли по щекам слезы, капая на палубу; он сопел и бормотал:
    - А. боже мой... боже мой...
    И вдруг заорал на меня:
    - Да читай же, чёртова кость!
    Он снова заплакал и - еще сильнее и горше, когда Остап перед смертью крикнул: "Батько! Слышишь ли ты?"
    - Всё погибло, - всхлипывал Смурый, - всё, а! Уже - конец? Эх, проклятое дело! А были люди, Тарас этот - а? Да -а, это - люди...
    Взял у меня из рук книгу и внимательно рассмотрел ее, окапав переплет слезами.
    - Хорошая книга! Просто - праздник! Потом мы читали "Ивангоэ", - Смурому очень понравился Ричард Плантагенет.
    - Это настоящий король! -- внушительно говорил он; мне книга показалась скучной.
    Вообще мы не сходились во вкусах, - меня очень увлекала "Повесть о Томасе Ионесе" - старинный перевод "Истории Тома Джонса, найденыша", а Смурый ворчал:
    - Хлупость! Что мне до него, до Томася? На что он мне сдался? Должны быть иные книги...
    Однажды я сказал ему, что мне известно - есть другие книги, подпольные, запрещенные; их можно читать только ночью, в подвалах.
    Он вытаращил глаза, ощетинился.
    - Ш -шо такое? Шо ты врешь?
    - Я не вру, меня про них поп на исповеди спрашивал, а до того я сам видел, как их читают и плачут...
    Повар, угрюмо глядя в лицо мне, спросил:
    - Кто плачет?
    - Барыня, которая слушала. А другая убежала даже со страху...
    - Проснись, бредишь, - сказал Смурый, медленно прикрывая глаза, а помолчав, забормотал:
    - Конечно, - где-нибудь есть... что-нибудь скрытое. Не быть его - не может... Не таковы мои годы. да и характер мой тож... Ну, а однако ж...
    Он мог говорить столь красноречиво целый час...
    Незаметно для себя я привык читать и брал книгу с удовольствием; то, о чем рассказывали книги, приятно отличалось от жизни, - она становилась всё тяжелее.
    Смурый, тоже увлекаясь чтением всё больше, часто отрывал меня от работы.
    - Пешков, иди читать.
    - У меня немытой посуды много.
    - Максим вымоет.
    Он грубо гнал старшего посудника на мою работу, тот со зла бил стаканы, а буфетчик смиренно предупреждал меня:
    - Ссажу с парохода.
    Однажды Максим нарочно положил в таз с грязной водой и спитым чаем несколько стаканов, а я выплеснул воду за борт, и стаканы полетели туда же.
    - Это моя вина! - сказал Смурый буфетчику. - Запиши мне.
    Буфетная прислуга стала смотреть на меня исподлобья, мне говорили:
    - Эй, ты, книгочей! Ты за что деньги получаешь?
    И старались дать мне работы возможно больше, зря пачкая посуду. Я понимал, что всё это плохо кончится для меня, и не ошибся.
    Под вечер с какой-то маленькой пристани к нам на пароход села краснорожая баба с девицей в желтом платке и розовой новой кофте. Обе они были выпивши, - баба улыбалась, кланялась всем и говорила на о, точно дьякон:
    - Простите, родные, выпила я немножко! Судили меня, оправдали, вот я на радостях и выпила...
    Девушка тоже смеялась, глядя на людей мутными глазами, и толкала бабу:
    - А ты иди, чумовая, иди знай...
    Они поместились около рубки второго класса, против каюты, где спали Яков, Максим и Сергей. Баба скоро куда-то исчезла, а к девушке подсел Сергей, жадно растягивая лягушечий рот.
    Ночью, когда я, кончив работу, ложился спать на столе, Сергей подошел ко мне и схватил за руку.
    - Иди, мы тебя женим...
    Он был пьян. Я попытался вырвать руку, но он ударил меня.
    - Иди -и!
    Подбежал Максим, тоже пьяный, и вдвоем они потащили меня по палубе к своей каюте, мимо спящих пассажиров. Но у дверей каюты стоял Смурый, в двери, держась за косяки, - Яков Иваныч, а девица колотила его по спине кулаками и пьяным голосом кричала:
    - Пуститя...
    Смурый выдернул меня из рук Сергея и Максима, схватил их за волосы и, стукнув головами, отшвырнул, - они оба упали.
    - Азият! - сказал он Якову, захлопнув дверь каюты на нос ему, и загудел, толкая меня:
    - Ступай прочь!
    Я убежал на корму. Ночь была облачная, река - черная; за кормою кипели две серые дорожки, расходясь к невидимым берегам; между этих дорожек тащилась баржа. То справа, то слева являются красные пятна огней и, ничего не осветив, исчезают за неожиданными поворотами берега; после них становится еще более темно и обидно.
    Пришел повар, сел рядом со мною, вздохнул тяжко и закурил папиросу.
    - Они тебя к этой тащили? Эх, поганцы! Я же слышал, как они посягали...
    - Вы отняли ее у них?
    - Ее? - Он грубо обругал девицу и продолжал тяжелым голосом: -Тут все гады. Пароходшко этот - хуже деревни. В деревне жил?
    - Нет.
    - Деревня -насквозь беда! Особо -зимою..
    Бросив окурок за борт, он помолчал и заговорил снова:
    - Пропадешь ты в свином стаде, жалко мне тебя, кутенок. И всех жалко. Иной раз не знаю, что сделал бы... даже на колени бы встал и спросил: "Что ж вы делаете, сукины сыны, а? Что вы, слепые?" Верблюды...
    Пароход протяжно загудел, буксир шлепнулся в воду; в густой темноте закачался огонь фонаря, указывая, где пристань, из тьмы спускались еще огни.
    - Пьяный Бор, - ворчал повар. - И река есть - Пьяная. Был каптенармус - Пьянков... И писарь - Запивохин... Пойду на берег.
    Крупные камские бабы и девки таскали с берега дрова на длинных носилках. Изгибаясь под лямками, упруго пританцовывая, пара за парой они шли к трюму кочегарни и сбрасывали полсажени поленьев в черную яму, звонко выкрикивая:
    - Трушша!
    Когда они шля с дровами, матросы хватали их за груди, за ноги, бабы визжали, плевали на мужиков; возвращаясь назад, они оборонялись от щипков и толчков ударами носилок. Я видел это десятки раз - каждый рейс: на всех пристанях, где грузили дрова, было то же самое.
    Мне казалось, что я - старый, живу на этом пароходе много лет и знаю все, что может случиться на нем завтра, через неделю, осенью, в будущем году.
    Уже светало. На песчаном обрыве, выше пристани, обозначился мощный сосновый лес. В гору, к лесу, шли бабы, смеялись и пели, подвывая; вооруженные длинными носилками, они были похожи на солдат. ,
    Хотелось плакать, слезы кипели в груди, сердце точно варилось в них; это было больно.
    Но плакать - стыдно, и я стал помогать матросу Бляхину мыть палубу.
    Это был незаметный человечек, Бляхин. Весь какой-то линючий, блеклый, он всё прятался по углам, поблескивая оттуда маленькими глазками.
    - По-настоящему прозвище мне не Бляхин, а... Потому, видишь ты,-мать у меня была распутной жизни. Сестра есть, так и сестра, тоже. Такая, стало быть, назначена судьба обеим им. Судьба, братаня, всем нам - якорь. Ты бы пошел, ан - погоди...
    И теперь, шаркая шваброй по падубе, он говорил мне тихонько:
    - Видал, как бабов забижают? То-то вот! И сырое полено долго поджигать -загорится. Не люблю я этого, братаня, не уважаю. И родись я бабой - утопился бы в черном омуте, вот тебе Христос святой порукой!.. И так воли нет никому, - а тут еще - зажигают! Скопцы-то, я те скажу, не дурак народ. Про скопцов - слыхал? Умный народ, очень правильно догадался: напрочь все мелкие вещий, да и служи богу, чисто...
    Мимо нас прошла по лужам капитанша, высоко подбирая юбки; она всегда вставала рано. Высокая, стройная, и такое простое, ясное лицо унее... Захотелось побежать за нею и просить всей душой:
    - Скажите мне что-нибудь, скажите!..
    Пароход медленно отвалил от пристани, а Бляхин сказал, крестясь:
    - Поехали...
    VI
    В Сарапуле Максим ушел с парохода, - ушел молча, ни с кем не простясь, серьезный и спокойный. За ним, усмехаясь, сошла веселая баба, а за нею - девица, измятая, с опухшими глазами. Сергей же долго стоял на коленях перед каютой капитана, целовал филенку двери, стукался в нее лбом и взывал:
    - Простите меня, я не виноват! Это - Максимка... Матросы, буфетная прислуга, даже некоторые пассажиры знали, что он врет, но поощрительно советовали:
    - Валяй, валяй - простит!
    Капитан гнал его прочь, даже толкнул ногой, так что Сергей опрокинулся, но все-таки простил. И Сергей тотчас же забегал по палубе, разнося подносы с посудой для чая, по-собачьи искательно заглядывая людям в глаза.
    На место Максима взяли с берега вятского солдатика, костлявого, с маленькой головкой и рыжими глазами. Помощник повара тотчас послал его резать кур; солдатик зарезал пару, а остальных распустил по палубе; пассажиры начали ловить их, - три курицы перелетели за борт. Тогда солдатик сел на дрова около кухни и горько заплакал.
    - Ты что, дурак? - изумленно спросил его Смурый. - Разве солдаты плачут?
    - Я- нестроевой роты, -тихонько сказал солдат.
    Это погубило его, - через полчаса все люди на пароходе хохотали над ним; подойдут вплоть к нему, уставятся глазами прямо в лицо, спросят:
    - Этот?
    И затрясутся в судорогах обидного, нелепого смеха.
    Солдат сначала не видел людей, не слышал смеха; собирая слезы с лица рукавом ситцевой старенькой рубахи, он словно прятал их в рукав. Но скоро его рыжие глазки гневно разгорелись, и он заговорил вятской сорочьей скороговоркой:
    - Што вылупили шары-те на меня? Ой, да чтоб вас разорвало на кусочки...
    Это еще более развеселило публику, солдата начали тыкать пальцами, дергать за рубаху, за фартук, играя с ним, точно с козлом, и так травили его до обеда, а пообедав, кто-то надел на ручку деревянной ложки кусок выжатого лимона и привязал ложку за спиной солдата к тесемкам его фартука; солдат идет, ложка болтается сзади него, все хохочут, а он -суетится, как пойманный мышонок, не понимая, что вызывает смех.
    Смурый следит за ним молча, серьезно, лицо у повара сделалось бабьим.
    Мне стало жалко солдата, я спросил повара:
    - Можно сказать ему про ложку?
    Он молча кивнул головой.
    Когда я объяснил солдату, над чем смеются, он быстро нащупал ложку, оторвал ее, бросил на пол, раздавил ногой и - вцепился в мои волосы обеими руками; мы начали драться, к великому удовольствию публики, тотчас окружившей нас.
    Смурый расшвырял зрителей, рознял нас и, натрепав уши сначала мне, схватил за ухо солдата. Когда публика увидала, как этот маленький человек трясет головой и танцует под рукою повара, она неистово заорала, засвистала, затопала ногами, раскалываясь от хохота.
     - Ура, гарнизон! Дай повару головой в брюхо!
    Эта дикая радость стада людей возбуждала у меня желание броситься на них и колотить по грязным башкам поленом.
    Смурый выпустил солдата и, спрятав руки за спину, пошел на публику кабаном, ощетинившись, страшно оскалив зубы.
    - По местам - марш! Аз -зияты...
    Солдат снова бросился на меня, но Смурый одной рукой схватил его в охапку, снес на отвод и начал качать воду, поливая голову солдата, повертывая его тщедушное тело, точно куклу из тряпок.
    Прибежали матросы, боцман, помощник капитана, снова собралась толпа людей; на голову выше всех стоял буфетчик, тихий и немой, как всегда.
    Солдат, присев на дрова около кухни, дрожащими руками снял сапоги и начал отжимать онучи, но они были сухи, а с его жиденьких волос капала вода, - это снова рассмешило публику.
    - Всё едино, - сказал солдат тонко и высоко, - убью мальчишку!
    Придерживая меня за плечо, Смурый что-то говорил помощнику капитана, матросы разгоняли публику, и, когда все разошлись, повар спросил солдата:
    - Что же с тобой делать?
    Тот промолчал, глядя на меня дикими глазами и весь странно дергаясь. Смир -рно, кликуша! - сказал Смурый.
    Солдат ответил:
    - Дудочки, это тебе не в роте.
    Я видел, что повар сконфузился, его надутые щеки дрябло опустились, он плюнул и пошел прочь, уводя меня с собою; ошалевший, я шагал за ним и всё оглядывался на солдата, а Смурый недоуменно бормотал:
    - Эт, цаца какая, а? Извольте вам...
    Нас догнал Сергей и почему-то шёпотом сказал:
    - Он зарезаться хочет!
    - Где? - рявкнул Смурый и побежал.
    Солдат стоял в двери каюты для прислуги, с большим ножом в руках, - этим ножом отрубали головы курам, кололи поленья на растопку, он был тупой и выщерблен, как пила. Перед каютой стояла публика, разглядывая маленького смешного человечка с мокрой головою; курносое лицо его дрожало, как студень, рот устало открылся, губы прыгали. Он мычал:
    - Мучители... му -учители...
    Вскочив на что-то, я смотрел через головы людей в их лица, - люди улыбались, хихикали, говорили друг другу:
    - Гляди, гляди...
    Когда он стал сухонькой детской ручкой заправлять в штаны выбившуюся рубаху, благообразный мужчина рядом со мною сказал, вздохнув:
    - Умирать собрался, а штаны поправляет...
    Публика засмеялась громче. Было ясно: никто не верит, что солдат может зарезаться, - не верил и я, а Смурый мельком взглянул на него и стал толкать людей своим животом, приговаривая:
    - Пошел прочь, дурак!
    Он называл дураком многих сразу, - подойдет к целой кучке людей и кричит на них:
    - По местам, дурак!
    Это было тоже смешно, однако казалось верным: сегодня с утра все люди - один большой дурак.
    Разогнав публику, он подошел к солдату, протянул руку.
    -Дай сюда нож...
    - Всё едино, - сказал солдат, протягивая нож острием; повар сунул нож мне и толкнул солдата в каюту.
    - Ляг и спи! Ты что такое, а?
    Солдат молча сел на койку.
    - Он тебе есть принесет и водки, - пьешь водку?
    - Немножко пью...
    - Ты, смотри, не трогай его -это не он посмеялся над тобой, слышишь? Я говорю - не он...
    - А зачем меня мучили?
    - тихонько спросил солдат.
    Смурый не сразу и угрюмо отозвался:
    - Ну, а я - знаю?
    Идя со мной в кухню, он бормотал:
    - Н -на... действительно, привязались к убогому! Видишь - как? То-то! Люди, брат, могут с ума свести, могут... Привяжутся, как клопы, и - шабаш! Даже - куда там клопы? Злее клопов...
    Когда я принес солдату хлеба, мяса и водки, он сидел на койке, покачивался взад и вперед и плакал тихонько, всхлипывая, как баба. Поставив тарелку на столик, я сказал:
    - Ешь...
    - Затвори дверь.
    - Темно будет.
    - Затвори, а то они опять прилезут...
    Я ушел. Солдат был неприятен мне, он не возбуждал сострадания и жалости у меня. Это было неловко, - бабушка многократно поучала меня:
    - Людей надо жалеть, все несчастные, всем трудно...
    - Отнес? -спросил меня повар. -Ну, что он там?
    - Плачет.
    - Эт... мешок! Какой он солдат?
    - Мне его не жалко.
    - Ну? Что такое?
    - Людей надо жалеть...
    Смурый взял меня за руку, подтянул к себе и внушительно сказал:
    - Насильно не пожалеешь, а врать не годится, - понял? Ты не привыкай кисели разводить, знай сам себя...
    И, оттолкнув, прибавил угрюмо:
    - Не место тебе здесь! На, покури...
    Я был глубоко взволнован, весь измят поведением пассажиров, чувствуя нечто невыразимо оскорбительное и подавляющее в том, как они травили солдата, как радостно хохотали, когда Смурый трепал его за ухо. Как могло нравиться им всё это противное, жалкое, что тут смешило их столь радостно?
    Вот они снова расселись, разлеглись под низким тентом, - пьют, жуют, играют в карты, мирно и солидно беседуя, смотрят на реку, точно это не они свистели и улюлюкали час тому назад. Все они такие же тихие, ленивые, как всегда; с утра до вечера они медленно толкутся на пароходе, как мошки или пылинки в лучах солнца. Вот десяток людей, толкаясь у сходен и крестясь, уходит с парохода на пристань, а с пристани прямо на них лезут еще такие же люди, так же согнули спины под тяжестью котомок и сундуков, так же одеты...
    Эта постоянная смена людей ничего не изменяет в жизни парохода, -новые пассажиры будут говорить о том же, о чем говорили ушедшие: о земле, о работе, о боге, о бабах, и теми же словами.
    - Положено господом богом терпеть, и - терпи, человек! Ничего не поделаешь, такая наша судьба...
    Эти слова скучно слушать, и они раздражают: я не терплю грязи, я не хочу терпеть злое, несправедливое, обидное отношение ко мне, я твердо знаю, чувствую, что не заслужил такого отношения. И солдат не заслужил. Может быть - он сам хочет быть смешным...
    Прогнали с парохода Максима, - это был серьезный, добрый парень, а Сергея, человека подлого, оставили. Всё это - не так. А почему эти люди, способные затравить человека, довести его почти до безумия, всегда покорно подчиняются сердитым окрикам матросов, безобидно выслушивают ругательства?
    - Чего навалились на борт? - кричит боцман, прищурив красивые, но злые глаза. - Пароход накренили, разойдись, черти драповые...
    Черти смиренно переваливаются на другой борт, а оттуда их снова гонят, как баранов.
    - А, окаянные...
    Жаркими ночами, под раскаленным за день железным тентом, - душно; пассажиры тараканами расползаются по всей палубе, ложатся где попало; перед пристанью матросы будят их пинками.
    - Эй, чего растянулись на дороге! Пошли прочь, на места...
    Они встают и сонно двигаются туда, куда их толкают.
    Матросы такие же, как они, только иначе одеты, но командуют ими, как полицейские.
    Тихое, робкое и грустно-покорное заметно в людях прежде всего, и так странно, страшно, когда сквозь эту кору покорности вдруг прорвется жестокое, бессмысленное и почти всегда невеселое озорство. Мне кажется, что люди не знают, куда их везут, им всё равно, где их высадят с парохода. Где бы они ни сошли на берег, посидев на нем недолго, они снова придут на этот или другой пароход, снова куда-то поедут. Все они какие-то заплутавшиеся, безродные, вся земля чужая для них. И все они до безумия трусливы.
    Однажды заполночь что-то лопнуло в машине, выстрелив, как из пушки. Палуба сразу заволоклась белым облаком пара, он густо поднимался из машинного трюма, курился во всех щелях; кто-то невидимый кричал оглушительно:
    - Гаврило, сурик, войлок...
    Я спал около машинного трюма, на столе, на котором мыл посуду, и когда проснулся от выстрела и сотрясения, на палубе было тихо, в машине горячо шипел пар, часто стучали молотки. Но через минуту все палубные пассажиры разноголосно завыли, заорали, и сразу стало жутко.
    В белом тумане -он быстро редел -метались, сшибая друг друга с ног, простоволосые бабы, встрепанные мужики с круглыми рыбьими глазами, все тащили куда-то узлы, мешки, сундуки, спотыкаясь и падая, призывая бога, Николу Угодника, били друг друга; это было очень страшно, но в то же время интересно; я бегал за людями и всё смотрел - что они делают?
    Первый раз я видел ночную тревогу и как-то сразу понял, что люди делали ее по ошибке, - пароход шел, не замедляя движения, за правым бортом, очень близко, горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.
    А люди носились по палубе всё быстрее, выскочили классные пассажиры, кто-то прыгнул за борт, за ним - другой, и еще; двое мужиков и монах отбивали поленьями скамью, привинченную к палубе: с кормы бросили в воду большую клетку с курами; среди палубы, около лестницы на капитанский мостик, стоял на коленях мужик и кланяясь бежавшим мимо него, выл волком:
    - Православные, грешен...
    - Лодку, дьяволы! - кричал толстый барин, в одних брюках, без рубашки, и бил себя в грудь кулаком.
    Бегали матросы, хватая людей за шиворот, колотили их по головам, бросали на палубу. Тяжело ходил Смурый, в пальто, надетом на ночное белье, и гулким голосом уговаривал всех:
    - Да постыдитесь! Чего вы, рехнулись? Пароход же стоит, встал, ну! Вот -берег! Дураков, что попрыгали в воду, косари переловили, повытаскали, вон они, - видите, две лодки?
    А людей третьего класса он бил кулаками по головам, сверху вниз, и они молча, мешками, валились на палубу.
    Еще суматоха не утихла, как на Смурого налетела дама в тальме, со столовой ложкой в руке, и, размахивая ложкой под носом у него, закричала:
    - Как ты смеешь!?
    Мокрый господин, удерживая ее, обсасывал усы и с досадой говорил:
    - Оставь его, болвана...
    Смурый, разводя руками, сконфуженно мигал и спрашивал меня:
    - Что такое, а? За что она меня? Здравствуйте! Да я же ее в первый раз вижу!..
    А какой-то мужичок, сморкаясь кровью, вскрикивал:
    -Ну, люди! Ну, разбойники!..
    За лето я дважды видел панику на пароходе, и оба раза она была вызвана не прямой опасностью, а страхом перед возможностью ее. Третий раз пассажиры поймали двух воров, - один из них был одет странником, - били их почти целый час потихоньку от матросов, а когда матросы отняли воров, публика стала ругать их:
    - Вор вора кроет, известно!
    - Сами вы жулье, вот и мирволите жуликам...
    Жулики были забиты до бесчувствия, они не могли стоять на ногах, когда их сдавали полиции на какой-то пристани...
    И много было такого, что, горячо волнуя, не позволяло понять людей - злые они или добрые? смирные или озорники? И почему именно так жестоко, жадно злы, так постыдно смирны?
    Я спрашивал об атом повара, но он, окружая лицо свое дымом папиросы, говорил нередко с досадой:
    - Эт, что тебя щекотит! Люди, ну и люди... Один -умный, другой -дурак. Ты читай книжки, а не бормочи. В книжках, когда они правильные, должно быть всё сказано...
    Церковных книг и житий он не любил.
    - Ну, это для попов, для поповых сынов...
    Мне захотелось сделать ему приятное - подарить книгу. В Казани на пристани я купил за пятачок "Предание о том, как солдат спас Петра Великого", но в тот час повар был пьян, сердит, я не решился отдать ему подарок и сначала сам прочитал "Предание". Оно мне очень понравилось, - всё так просто, понятно, интересно и кратко. Я был уверен, что эта книга доставит удовольствие моему учителю.
    Но, когда я поднес ему книгу, он молча смял ее ладонями в круглый ком и швырнул за борт.
    - Вот как твою книгу, дурень! - сказал он угрюмо. - Я ж тебя учу, как собаку, а ты всё хочешь дичь жрать, а?
    Топнул ногой н заорал;
    - Это - какая книга? Я глупости все уж читал! Что в ней написано - правда? Ну, говори!
    - Не знаю.
    - Так я знаю! Когда человеку отрубить голову, он упадет с лестницы вниз, и другие уж не полезут на сеновал - солдаты не дураки! Они бы подожгли сено и - шабаш! Понял?
    - Понял.
    - То-то ж! Я знаю про царя Петра - этого с ним не было! Пошел прочь...
    Я понимал, что повар прав, но книжка все-таки нравилась мне; купив еще раз "Предание", я прочитал его вторично и с удивлением убедился, что книжка действительно плохая. Это смутило меня, и я стал относиться к повару еще более внимательно и доверчиво, а он почему-то всё чаще, с большей досадой говорил:
    - Эт, как бы надо учить тебя! Не место тебе здесь...
    Я тоже чувствовал - не место. Сергей относился ко мне отвратительно; я несколько раз замечал, что он таскает у меня со стола чайные приборы и продает их пассажирам потихоньку от буфетчика. Я знал, что это считается воровством, - Смурый не однажды предупреждал меня:
    - Смотри, не давай официантам чайной посуды со своего стола!
    Было и еще много плохого для меня, часто мне хотелось убежать с парохода на первой же пристани, уйти в лес. Но удерживал Смурый: он относился ко мне всё мягче, - и меня страшно пленяло непрерывное движение парохода. Было неприятно, когда он останавливался у пристани, и я всё ждал - вот случится что- то, и мы поплывем из Камы в Белую, в Вятку, а то - по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.
    Но этого не случилось -- моя жизнь на пароходе оборвалась неожиданно и постыдно для меня. Вечером, когда мы ехали из Казани к Нижнему, буфетчик позвал меня к себе, я вошел, он притворил дверь за мною и сказал Смурому, который угрюмо сидел на ковровой табуретке:
    - Вот.
    Смурый грубо спросил меня:
    - Ты даешь Сережке приборы?
    - Он сам берет, когда я не вижу.
    Буфетчик тихонько сказал:
    - Не видит, а - знает.
    Смурый ударил себя по колену кулаком, потом почесал колено, говоря:
    - Постойте, успеете...
    И задумался. Я смотрел на буфетчика, он - на меня, но казалось, что за очками у него нет глаз.
    Он жил тихо, ходил бесшумно, говорил пониженным голосом. Иногда его выцветшая борода и пустые глаза высовывались откуда-то из-за угла и тотчас исчезали. Перед сном он долго стоял в буфете на коленях у образа с неугасимой лампадой, - я видел его сквозь глазок двери, похожий на червонного туза, но мне не удалось видеть, как молится буфетчик: он просто стоял и смотрел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая бороду.
    Помолчав, Смурый спросил:
    - Сережка давал тебе денег?
    - Нет.
    - Никогда?
    - Никогда.
    - Он не соврет, - сказал Смурый буфетчику, а тот негромко ответил:
    - Всё равно. Пожалуйста.
    - Идем! -крикнул мне повар, подошел к моему столу и легонько щелкнул меня пальцем в темя. - Дурак! И я -дурак! Мне надо было следить за тобой...
    В Нижнем буфетчик рассчитал меня: я получил около восьми рублей - первые крупные деньги, заработанные мною.
    Смурый, прощаясь со мною, угрюмо говорил:
    - Н -ну, вот... Теперь гляди в оба -понимаешь? Рот разевать нельзя...
    Он сунул мне в руку пестрый бисерный кисет.
    - На-ка, вот тебе! Это хорошее рукоделье, это мне крестница вышила... Ну, прощай! Читай книги -это самое лучшее!
    Взял меня под мышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на палубу пристани. Мне было жалко и его и себя; я едва не заревел, глядя, как он возвращается на пароход, расталкивая крючников, большой, тяжелый, одинокий...
    Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..
    VII
    Дед и бабушка снова переехали в город. Я пришел к ним, настроенный сердито и воинственно, на сердце было тяжело, - за что меня сочли вором?
    Бабушка встретила меня ласково и тотчас ушла ставить самовар, дед насмешливо, как всегда, спросил:
    - Много ли золота накопил?
    - Сколько есть - всё мое, - ответил я, садясь у окна. Торжественно вынул из кармана коробку папирос и важно закурил.
    - Та -ак, - сказал дед, пристально всматриваясь в мои действия, - вон оно что. Чёртово зелье куришь? Не рано ли?
    - Мне вот даже кисет подарили, - похвастал я.
    - Кисет! - завизжал дедушка. - Ты что, дразнишь меня?
    Он бросился ко мне, вытянув тонкие крепкие руки, сверкая зелеными глазами; я вскочил, ткнул ему головой в живот, - старик сел на пол и несколько тяжелых секунд смотрел на меня, изумленно мигая, открыв темный рот, потом спросил спокойно:
    - Это ты меня толкнул, деда? Матери твоей родного отца?
    - Довольно уж вы меня били, - пробормотал я, поняв, что сделал отвратительно.
    Сухонький и легкий, дед встал с пола, сел рядом со мною, ловко вырвал папиросу у меня, бросил ее за окно и сказал испуганным голосом:
    - Дикая башка, понимаешь ли ты, что это тебе никогда богом не простится, во всю твою жизнь? Мать, -обратился он к бабушке, -ты гляди ко, он меня ударил ведь? Он! Ударил. Спроси -ко его!
    Она не стала спрашивать, а просто подошла ко мне и схватила за волосы, начала трепать, приговаривая:
    - А за это - вот как его, вот как...
    Было не больно, но нестерпимо обидно, и особенно обижал ехидный смех деда, -он подпрыгивал на стуле, хлопая себя ладонями по коленям, и каркал сквозь смех:
    - Та -ак, та -ак...
    Я вырвался, выскочил в сени, лег там в углу, подавленный, опустошенный, слушая, как гудит самовар.
    Подошла бабушка, наклонилась надо мной и чуть слышно шепнула:
    - Ты меня прости, ведь я не больно потрепала тебя, я ведь нарочно! Иначе нельзя, - дедушка-то старик, ему надо уважить, у него тоже косточки наломаны, ведь он тоже горя хлебнул полным сердцем, - обижать его не надо. Ты не маленькой, ты поймешь это... Надо понимать, Олеша! Он -тот же ребенок, не боле того...
    Слова ее омывали меня, точно горячей водою, от этого дружеского шёпота становилось и стыдно и легко, я крепко обнял ее, мы поцеловались.
    - Иди к нему, иди, ничего! Только не кури при нем сразу-то, дай привыкнуть...
    Я вошел в комнату, взглянул на деда и едва удержался от смеха - он действительно был доволен, как ребенок, весь сиял, сучил ногами и колотил лапками в рыжей шерсти по столу.
    - Что, козел? Опять бодаться пришел? Ах ты, разбойник! Весь в отца! Фармазон, вошел в дом - не перекрестился, сейчас -табак курить, ах ты, Бонапарт. цена-копейка!
    Я молчал. Он истек словами и тоже замолчал устало, но за чаем начал поучать меня.
    - Страх перед богом человеку нужен, как узда коню. Нет у нас друга, кроме господа. Человек человеку - лютый враг.
    Что люди - враги, в этом я чувствовал какую-то правду, а всё остальное не трогало меня.
    - Теперь опять иди к тетке Матрене, а весной - на пароход. Зиму-то проживи у них. А не сказывай, что весной уйдешь...
    - Ну, зачем же обманывать людей? -сказала бабушка, только что обманув деда притворной трепкой, данной мне.
    - Без обмана не проживешь, - настаивал дед, - ну-ка скажи - кто живет без обмана?
    Вечером, когда дед сел читать Псалтырь, я с бабушкой вышел за ворота, в поле; маленькая, в два окна, хибарка, в которой жил дед, стояла на окраине города, "на задах" Канатной улицы, где когда-то у деда был свой дом.
    - Вот куда заехали! -посмеиваясь, говорила бабушка. - Не может старик места по душе себе найти, всё переезжает. И здесь нехорошо ему, а мне -хорошо!
    Перед нами раскинулось версты на три скудное дерновое поле. изрезанное оврагами, ограниченное гребнем леса, линией берез Казанского тракта. Из оврагов высунулись розгами ветки кустарника, лучи холодного заката окрасили их кровью. Тихий вечерний ветер качал серые былинки; за ближним оврагом, -тоже как былинки, - маячили темные фигуры мещанских девиц и парней. Вдали, направо, стояла красная стена старообрядческого кладбища, его звали "Бугровский скит", налево, над оврагом, поднималась с поля темная группа деревьев, там -еврейское кладбище. Всё вокруг было бедно, всё безмолвно прижималось к израненной земле; маленькие домики окраины города робко смотрели окнами на пыльную дорогу, по дороге бродят мелкие, плохо кормленные куры. У Девичьего монастыря идет стадо, - мычат коровы, из лагеря доносится военная музыка, - ревут и ухают медные трубы.
    Идет пьяный, жестоко растягивая гармонику, спотыкается и бормочет:
    - Я дойду до тебя... обязательно...
    - Дурачок, - щурясь на красное солнце, говорит бабушка, - куда тебе дойти? Упадешь скоро, уснешь, а во сне тебя оберут... И гармония, утеха твоя, пропадет...
    Я рассказываю ей, как жил на пароходе, и смотрю вокруг. После того, что я видел, здесь мне грустно, я чувствую себя ершом на сковороде. Бабушка слушает молча и внимательно, так же, как я люблю слушать ее, и, когда я рассказал о Смуром, она, истово перекрестясь, говорит:
    - Хороший человек, помоги ему богородица, хороший! Ты, гляди, не забывай про него! Ты всегда хорошее крепко помни, а что плохо - просто забывай...
    Мне очень трудно было рассказать ей, почему меня рассчитали, но, скрепя сердце, я рассказал. Это не произвело на нее никакого впечатления, она только заметила равнодушно:
    - Мал ты еще, не умеешь жить...
    - Вот все говорят друг другу: не умеешь жить. - мужики, матросы, тетка Матрена сыну, а что надо уметь?
    Поджав губы, она покачала головой
    - Уж этого я не знаю.
    - А тоже говоришь!
    - Отчего не сказать? - спокойно молвила бабушка. - Ты не обижайся, ты еще маленькой, тебе и не должно уметь. Да и кто умеет? Одни жулики. Вон дедушка-то и умен и грамотен, а тоже ничего не сумел...
    - Ты сама-то хорошо жила?..
    - Я? Хорошо. И плохо жила - всяко...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]

/ Полные произведения / Горький М. / В людях


Смотрите также по произведению "В людях":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis