Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / В людях

В людях [4/15]

  Скачать полное произведение

    понятной, хотя слушать ее мешал струнный звон, надоедливо перебивая течение песни. Я сел на тумбу, сообразив, что это играют на какой-то невыносимой скрипке, чудесной мощности, - невыносимой потому, что слушать ее было почти больно. Иногда она пела с такой силой, что - казалось - весь дом дрожит и гудят стекла в окне. Капало с крыши, из глаз у меня тоже закапали слезы.
    Незаметно подошел ночной сторож и столкнул меня с тумбы, спрашивая:
    - Ты чего тут торчишь?
    - Музыка, - объяснил я.
    - Мало ли что! Пошел...
    Я быстро; обежал кругом квартала, снова воротился под окно, но в доме уже не играли, из форточки бурно вытекал на улицу веселый шум, и это было так не похоже на печальную музыку, точно я слышал ее во сне.
    Почти каждую субботу я стал бегать к этому дому, но только однажды, весною, снова услышал там виолончелью -она играла почти непрерывно до полуночи; когда я воротился домой, меня отколотили.
    Ночные прогулки под зимними звездами, среди пустынных улиц города, очень обогащали меня. Я нарочно выбирал улицы подальше от центра: на центральных было много фонарей, меня могли заметить знакомые хозяев, тогда хозяева узнали бы, что я прогуливаю всенощные. Мешали пьяные, городовые и "гулящие" девицы; а на дальних улицах можно было смотреть в окна нижних этажей, если они не очень замерзли и не занавешены изнутри.
    Много разных картин показали мне эти окна: видел я, как люди молятся, целуются, дерутся, играют в кар
    ты, озабоченно н беззвучно беседуют, -предо мною,
    точно в панораме за копейку, тянулась немая, рыбья жизнь.
    Видел я в подвале, за столом, двух женщин - молодую и постарше; против них сидел длинноволосый гим
    назист и, размахивая рукой, читал им книгу. Молодая слушала, сурово нахмурив брови, откинувшись на спинку стула; а постарше - тоненькая и пышноволосая - вдруг закрыла лицо ладонями, плечи у нее задрожали, гимназист отшвырнул книгу, а когда молоденькая, вскочив на ноги, убежала - он упал на колени перед той, пышноволосой, и стал целовать руки ее.
    В другом окне я подсмотрел, как большой бородатый человек, посадив на колени себе женщину в красной кофте, качал ее, как дитя, и, видимо, что-то пел, широко открывая рот, выкатив глаза. Она вся дрожала от смеха, запрокидывалась на спину, болтая ногами, он выпрямлял ее и снова пел, и снова она смеялась. Я смотрел на них долго и ушел, когда понял, что они запаслись весельем на всю ночь.
    Много подобных картин навсегда осталось в памяти моей, и часто, увлеченный ими, я опаздывал домой. Это возбуждало подозрения хозяев, и они допрашивали меня:
    - В какой церкви был? Какой поп служил?
    Они знали всех попов города, знали, когда какое Евангелие читают, знали всё - им было легко поймать меня во лжи.
    Обе женщины поклонялись сердитому богу моего деда, - богу, который требовал, чтобы к нему приступали со страхом; имя его постоянно было на устах женщин, - даже ругаясь, они грозили друг другу:
    - Погоди! Господь тебя накажет, он те скрючит, подлую!..
    В воскресенье первой недели поста старуха пекла оладьи, а они всё подгорали у нее; красная от огня, она гневно кричала:
    - А, черти бы вас взяли...
    И вдруг, понюхав сковороду, потемнела, швырнула сковородник на пол и завыла:
    - Ба -атюшки, сковорода-то скоромная, поганая, не выжгла ведь я ее в чистый-то понедельник, го -осподи!
    Встала на колени и просила со слезами:
    - Господи-батюшка, прости меня, окаянную, ради страстей твоих! Не покарай, господи, дуру старую...
    Выпеченные оладьи отдали собакам, сковородку выжгли, а невестка стала в ссорах упрекать свекровь:
    - Вы даже в посте на скоромных сковородах печете.
    Они вовлекали бога своего во все дела дома, во все углы своей маленькой жизни, - от этого нищая жизнь приобретала внешнюю значительность и важность, казалась ежечасным служением высшей силе Это вовлечение бога в скучные пустяки подавляло меня, и невольно я всё оглядывался по углам, чувствуя себя под чьим-то невидимым надзором, а ночами меня окутывал холодным облаком страх, - он исходил из угла кухни, где перед темными образами горела неугасимая лампада.
    Рядом с полкой - большое окно, две рамы, разъединенные стойкой; бездонная синяя пустота смотрит в окно, кажется, что дом, кухня, я -всё висит на самом краю этой пустоты и, если сделать резкое движение, всё сорвется в синюю, холодную дыру и полетит куда-то мимо звезд, в мертвой тишине, без шума, как тонет камень, брошенный в воду. Долго я лежал неподвижно, боясь перевернуться с боку на бок, ожидая страшного конца жизни.
    Не помню, как я вылечился от этого страха, но я вылечился скоро; разумеется, мне помог в этом добрый бог бабушки, и я думаю, что уже тогда почувствовал простую истину: мною ничего плохого еще не сделано, без вины наказывать меня - не закон, а за чужие грехи я не ответчик.
    Прогуливал я и обедни, особенно весною, - непоборимые силы ее решительно не пускали меня в церковь. Если же мне давали семишник на свечку-это окончательно губило меня: я покупал бабок, всю обедню играл и неизбежно опаздывал домой. А однажды ухитрился проиграть целый гривенник, данный мне на поминание и просфору, так что уж пришлось стащить чужую просфору с блюда, которое дьячок вынес из алтаря.
    Играть хотелось страстно, и я увлекался играми до неистовства. Был достаточно ловок, силен и скоро заслужил в ближних улицах славу доброго игрока в бабки, в шар и в городки.
    Великим постом меня заставили говеть, и вот я иду исповедоваться к нашему соседу, отцу Доримедонту Покровскому. Я считал его человеком суровым и был во многом грешен лично перед ним: разбивал камнями беседку в его саду, враждовал с его детьми, и вообще он мог напомнить мне немало разных поступков, неприятных ему. Это меня очень смущало, и, когда я стоял в бедненькой церкви, ожидая очереди исповедоваться. сердце мое билось трепетно.
    Но отец Доримедонт встретил меня добродушно ворчливым восклицанием:
    - А, сосед... Ну, вставай на колени! В чем грешен?
    Он накрыл голову мою тяжелым бархатом, я задыхался в запахе воска и ладана, говорить было трудно и не хотелось.
    - Старших слушаешься?
    - Нет.
    - Говори - грешен!
    Неожиданно для себя я выпалил:
    - Просвиры воровал.
    - Это -как же? Где? -спросил священник, подумав и не спеша.
    - У Трех Святителей, у Покрова, у Николы...
    - Ну-ну, по всем церквам! Это, брат, нехорошо, грех, - понимаешь?
    - Понимаю.
    - Говори - грешен! Несуразный. Воровал-то, чтобы есть?
    - Когда - ел, а то - проиграю деньги в бабки, а просвиру домой надо принести, я и украду...
    Отец Доримедонт начал что-то шептать, невнятно и устало, потом задал еще несколько вопросов и вдруг строго спросил:
    - Не читал ли книг подпольного издания?
    Я, конечно, не понял вопроса и переспросил:
    - Чего?
    - Запрещенных книжек не читал ли?
    - Нет, никаких...
    - Отпускаются тебе грехи твои... Встань!
    Я удивленно взглянул в лицо ему, -оно казалось задумчивым и добрым. Мне было неловко, совестно: отправляя меня на исповедь, хозяева наговорили о ней страхов и ужасов, убедив каяться честно во всех прегрешениях моих.
    - Я в вашу беседку камнями кидал, - заявил я.
    Священник поднял голову и сказал:
    - И это нехорошо! Ступай...
    - И в собаку кидал...
    -Следующий! -позвал отец Дорнмедонт, глядя мимо меня.
    Я ушел, чувствуя себя обманутым и обиженным: так напрягался в страхе исповеди, а всё вышло не страшно и даже не интересно! Интересен был только вопрос о книгах, неведомых мне; я вспомнил гимназиста, читавшего в подвале книгу женщинам, и вспомнил Хорошее Дело, - у него тоже было много черных книг, толстых, с непонятными рисунками.
    На другой день мне дали пятиалтынный и отправили меня причащаться. Пасха была поздняя, уже давно стаял снег, улицы просохли, по дорогам курилась пыль; день был солнечный, радостный.
    Около церковной ограды азартно играла в бабки большая компания мастеровых; я решил, что успею причаститься, и попросил игроков:
    - Примите меня!
    - Копейку за вход в игру, - гордо заявил рябой и рыжий человек.
    Но я не менее гордо сказал:
    - Три под вторую пару слева!
    - Деньги на кон!
    И началась игра!
    Я разменял пятиалтынный, положил три копейки под пару бабок в длинный кон; кто собьет эту пару- получает деньги, промахнется - я получу с него три копейки. Мне посчастливилось: двое целились в мои деньги, и оба не попали, - я выиграл шесть копеек со взрослых, с мужиков! Это очень подняло дух мой...
    Но кто-то из игроков сказал:
    - Гляди за ним, ребята, а то убежит с выигрышем...
    Тут я обиделся и объявил сгоряча, как в бубен ударил:
    - Девять копеек под левой крайней парой!
    Однако это не вызвало у игроков заметного впечатления, только какой-то мальчуган моих лет крикнул, предупреждая:
    - Глядите, -он счастливый, это чертежник со Звездинки, я его знаю!
    Худощавый мастеровой, по запаху скорняк, сказал ехидно:
    - Чертенок? Хар -рошо...
    Прицелившись -налитком, ом метко сбил мою ставку , и спросил, нагибаясь ко мне:
    - Ревешь?
    Я ответил:
    - Под крайней правой - три!
    - И сотру, - похвастался скорняк, но проиграл.
    Больше трех раз кряду нельзя ставить деньги на кон, - я стал бить чужие ставки и выиграл еще копейки четыре да кучу бабок. Но когда снова дошла очередь до меня, я поставил трижды и проиграл все деньги, как раз вовремя: обедня кончилась, звонили колокола, народ выходил из церкви.
    - Женат? - спросил скорняк, намереваясь схватить меня за волосы, но я увернулся, убежал и, догнав какого-то празднично одетого паренька, вежливо осведомился:
    - Вы причащались?
    - Ну, так что? - ответил он, осматривая меня подозрительно.
    Я попросил его рассказать мне, как причащают, что говорит в это время священник и что должен был делать я.
    Парень сурово избычился и устрашающим голосом зарычал:
    - Прогулял причастие, еретик? Ну, а я тебе ничего не скажу - пускай отец шкуру спустит с тебя!
    Я побежал домой, уверенный, что начнут расспрашивать и неизбежно узнают, что я не причащался.
    Но, поздравив меня, старуха спросила только об одном:
    - Дьячку за теплоту много ли дал?
    - Пятачок, - наобум сказал я.
    - И три копейки - за глаза ему, а семишник себе оставил бы, чучело!
    ...Весна. Каждый день одет в новое, каждый новый день ярче и милей; хмельно пахнет молодыми травами, свежей зеленью берез, нестерпимо тянет в поле слушать жаворонка, лежа на теплой земле вверх лицом. А я - чищу зимнее платье, помогаю укладывать его в сундуки, крошу листовой табак, выбиваю пыль из мебели, с утра до ночи вожусь с неприятными, ненужными мне вещами.
    В свободные часы мне совершенно нечем жить; на убогой нашей улице -пусто, дальше -не позволено уходить; на дворе сердитые, усталые землекопы, грубые, пьяные солдаты, растрепанные кухарки и прачки, каждый вечер - собачьи свадьбы, - это противно мне и обижает до того, что хочется ослепнуть.
    Я иду на чердак, взяв с собою ножницы и разноцветной бумаги, вырезаю из нее кружевные рисунки и украшаю ими стропила - все-таки пища моей тоске. Мне тревожно хочется идти куда-то, где меньше едят, меньше ссорятся, не так назойливо одолевают бога жалобами и просьбами, не так часто обижают людей сердитым судом.
    ...В субботу на Пасхе приносят в город из Оранского монастыря чудотворную икону Владимирской божией матери; она гостит в городе до половины июня и посещает все дома, все квартиры каждого церковного прихода.
    К моим хозяевам она явилась в будни утром; я чистил в кухне медную посуду, когда молодая хозяйка пугливо закричала из комнаты:
    - Отпирай парадную, Оранскую несут!
    Я бросился вниз, грязный, с руками в сале и тертом кирпиче, отпер дверь, - молодой монах с фонарем в одной руке и кадилом в другой тихонько проворчал:
    - Дрыхнете? Помогай...
    Двое обывателей вносили по узкой лестнице тяжелый киот, я помогал им, поддерживая грязными руками и плечом край киота, сзади топали тяжелые монахи, неохотно распевая густыми голосами:
    - Пресвятая богородице, моли бога о на -ас...
    Я подумал с печальной уверенностью;
    "Обидится на меня она за то, что я, грязный, несу ее, и отсохнут у меня руки..."
    Икону поставили в передний угол на два стула, прикрытые чистой простыней, по бокам киота встали, поддерживая его, два монаха, молодые и красивые, подобно ангелам - ясноглазые, радостные, с пышными волосами.
    Служили молебен.
    - О, всепетая мати, - высоким голосом выводил большой поп и всё щупал багровым пальцем припухшую мочку уха, спрятанного в рыжих волосах.
    - Пресвятая богородице, помилуй на -ас, -устало пели монахи.
    Я любил богородицу; по рассказам бабушки, это она сеет на земле для утешения бедных людей все цветы, вес радости - всё благое и прекрасное. И, когда нужно было приложиться к ручке ее, не заметив, как прикладываются взрослые, я трепетно поцеловал икону в лицо, в губы.
    Кто-то могучей рукой швырнул меня к порогу, в угол. Непамятно, как ушли монахи, унося икону, но очень помню: хозяева, окружив меня, сидевшего на полу, с великим страхом и заботою рассуждали - что же теперь будет со мной?
    - Надо поговорить со священником, который по -ученее, -говорил хозяин и беззлобно ругал меня:
     -. Невежа, как же ты не понимаешь, что в губы нельзя целовать? А еще... в школе учился...
    Несколько дней я обреченно ждал -что же будет? Хватался за киот грязными руками, приложился незаконно, - уж не пройдет мне даром это, не прейдет!
    Но, видимо, богородица простила невольный грех мой, вызванный искреннею любовью. Или же наказание ее было так легко, что я не заметил его среди частых наказаний, испытанных мною от добрых людей.
    Иногда, чтобы позлить старую хозяйку, я сокрушенно говорил ей:
    - А богородица-то, видно, забыла наказать меня...
    - А ты погоди, - ехидно обещала старуха. - Еще поглядим...
    ...Украшая стропила чердака узорами из розовой чайной бумаги, листками свинца, листьями деревьев и всякой всячиной, я распевал на церковные мотивы всё, что приходило в голову, как это делают калмыки в дороге:
    Сижу я на чердаке,
    С ножницами в руке.
    Режу бумагу, режу...
    Скушно мне, невеже!
    Был бы я собакой -
    Бегал бы где хотел,
    А теперь орет на меня всякой:
    Сиди да молчи, пострел,
    Молчи, пока цел!
    Старуха, разглядывая мою работу, усмехалась, качала головой.
    - Ты бы вот этак-то кухню украсил...
    Однажды на чердак пришел сам хозяин, осмотрел содеянное мною, вздохнул и сказал:
    - Забавен ты, Пешков, чёрт тебя возьми... Фокусник, что ли, выйдет из тебя? Не догадаешься даже...
    Он дал мне большой николаевский пятак.
    Я закрепил монету лапками из тонкой проволоки и повесил ее, как медаль, на самом видном месте среди моих пестрых работ.
    Но через день монета исчезла, вместе с лапками, - я уверен, что это старуха стащила ее!
    V
    Весною я все-таки убежал: пошел утром в лавочку за хлебом к чаю, а лавочник, продолжая при мне ссору с женой, ударил ее по лбу гирей; она выбежала на улицу и там упала; тотчас собрались люди, женщину посадили в пролетку, повезли в больницу; я побежал за извозчиком, а потом, незаметно для себя, очутился на набережной Волги, с двугривенным в руке.
    Ласково сиял весенний день, Волга разлилась широко, на земле было шумно, просторно, - а я жил до этого дня, точно мышонок в погребе. И я решил, что не вернусь к хозяевам и не пойду к бабушке в Кунавино, -я не сдержал слова, было стыдно видеть ее, а дед стал бы злорадствовать надо мной.
    Дня два-три я шлялся по набережной, питаясь около добродушных крючников, ночуя с ними на пристанях; потом один из них сказал мне:
    - Ты, мальчишко, зря треплешься тут, вижу я! Иди -ко на "Добрый", там посудника надо...
    Я пошел; высокий, бородатый буфетчик, в черной шёлковой шапочке без козырька, досмотрел на меня сквозь очки мутными глазами и тихо сказал:
    - Два рубля в месяц. Паспорт.
    Паспорта у меня не было, буфетчик подумал и предложил:
    - Мать приведи.
    Я бросился к бабушке, она отнеслась к моему поступку одобрительно, уговорила деда сходить в ремесленную управу за паспортом для меня, а сама пошла со мною на пароход.
    - Хорошо, -сказал буфетчик, взглянув на нас. - Идем.
    Привел меня на корму парохода, где за столиком сидел, распивая чай и одновременно куря толстую папиросу, огромный повар в белой куртке, в белом колпаке. Буфетчик толкнул меня к нему.
    - Посудник.
    И тотчас пошел прочь, а повар, фыркнув, ощетинил черные усы и сказал вслед ему:
    - Нанимаете всякого беса, або дешевле...
    Сердито вскинул большую голову в черных, коротко остриженных волосах, вытаращил темные глаза, напрягся, надулся и закричал зычно:
    - Кто ты такой?
    Мне очень не понравился этот человек, -весь в белом, он все-таки казался чумазым, на пальцах у него росла шерсть, из больших ушей торчали волосы.
    - Я хочу есть, - сказал я ему.
    Он мигнул, и вдруг его свирепое лицо изменилось от широкой улыбки, толстые, каленые щеки волною отошли к ушам, открыв большие лошадиные зубы, усы мягко опустились, - он стал похож на толстую, добрую бабу.
    Выплеснув за борт чай из своего стакана, налил свежего, подвинул мне непочатую французскую булку, большой кусок колбасы.
    - Лопай! Отец-мать есть? Воровать умеешь? Ну, не бойся, здесь - все воры, научат!
    Говорил он, точно лаял. Его огромное, досиня выбритое лицо было покрыто около носа сплошной сетью красных жилок, пухлый багровый нос опускался на усы, нижняя губа тяжело и брезгливо отвисла, в углу рта приклеилась, дымясь, папироса. Он, видимо, только что пришел из бани - от него пахло березовым веником и перцовкой, на висках и на шее блестел обильный пот.
    Когда я напился чаю, он сунул мне рублевую бумажку.
    - Ступай, купи себе два фартука с нагрудниками. Стой, - я сам куплю!
    Поправил колпак и пошел, тяжело покачиваясь, щупая ногами палубу, точно медведь.
    ...Ночь, ярко светит луна, убегая от парохода влево, в луга. Старенький рыжий пароход, с белой полосой на трубе, не торопясь и неровно шлепает плицами по серебряной воде, встречу ему тихонько плывут темные берега, положив на воду тени, над ними красно светятся окна изб, в селе поют девки - водят хоровод - и припев "ай -люли" звучит, как аллилуйя...
    За пароходом на длинном буксире тянется баржа, тоже рыжая; она прикрыта по палубе железной клеткой, в клетке - арестанты, осужденные на поселение и в каторгу. На носу баржи, как свеча, блестит штык часового; мелкие звезды в синем небе тоже горят, как свечи. На барже тихо, ее богато облил лунный свет, за черной сеткой железной решетки смутно видны круглые серые пятна, - это арестанты смотрят на Волгу. Всхлипывает вода, не то плачет, не то смеется робко. Всё вокруг какое-то церковное, и маслом пахнет так же крепко, как в церкви.
    Смотрю на баржу и вспоминаю раннее детство, путь из Астрахани в Нижний, железное лицо матери и бабушку - человека, который ввел меня в эту интересную, хотя и трудную жизнь -в люди. А когда я вспоминаю бабушку, всё дурное, обидное уходит от меня, изменяется, всё становится интереснее, приятнее, люди - лучше и милей...
    Меня почти до слез волнует красота ночи, волнует эта баржа, - она похожа на гроб и такая лишняя на просторе широко разлившейся реки, в задумчивой тишине теплой ночи. Неровная линия берега, то поднимаясь, то опускаясь, приятно тревожит сердце, - мне хочется быть добрым, нужным для людей.
    Люди на пароходе нашем - особенные, все они - старые и молодые, мужчины и женщины - кажутся мне одинаковыми. Наш пароход идет медленно, деловые люди садятся на почтовые, а к нам собираются всё какие-то тихие бездельники. С утра до вечера они пьют, едят и пачкают множество посуды, ножей, вилок, ложек; моя работа -мыть посуду, чистить вилки и ножи, я занимаюсь этим с шести часов утра и почти вплоть до полуночи. Днем, между двумя и шестью часами, и вечером, от десяти до полуночи, работы у меня меньше, - пассажиры, отдыхая от еды, только пьют чай, пиво, водку. В эти часы свободна вся буфетная прислуга - мое начальство. За столом около отвода пьют чай повар Смурый, его помощник Яков Иваныч, кухонный посудник Максим и официант для палубных пассажиров Сергей, горбун, со скуластым лицом, изрытым оспой, с маслеными глазами. Яков .Иваныч рассказывает разные мерзости, посмеиваясь рыдающим смешком, показывая зеленые, гнилые зубы. Сергей растягивает до ушей свой лягушечий рот, хмурый Максим молчит, глядя на них строгими глазами неуловимого цвета.
    - Аз -зияты! Мор -рдва! -изредка гулким голосом произносит старший повар.
    Эти люди не нравятся мне. Толстенький, лысый Яков Иваныч говорит только о женщинах и всегда - грязно. Лицо у него пустое, в сизых пятнах, на одной щеке бородавка с кустиком рыжих волос, он их закручивает в иголку. Когда на пароход является податливая, разбитная пассажирка, он ходит около нее как-то особенно робко и пугливо, точно нищий, говорит с нею слащаво и жалобно, на губах у него появляется мыльная пена, он то и дело слизывает ее быстрым движением поганого языка. Мне почему-то кажется, что вот такими жирненькими должны быть палачи.
    - Бабу надо уметь накалить, -учит он Сергея и Максима; они слушают его внимательно и надуваются, краснеют.
    - Азияты, - брезгливо бухает Смурый, тяжело встает и командует мне: -Пешков-марш!
    В каюте у себя он сует мне книжку в кожаном переплете и ложится на койку, у стены ледника.
    - Читай!
    Я сажусь на ящик макарон и добросовестно читаю:
    - "Умбракул, распещренный звездами, значит удобное сообщение с небом, которое имеют они освобождением себя от профанов и пороков"...
    Смурый, закурив папироску, фыркает дымом и ворчит:
    - Верблюды! Написали...
    - "Оголение левой груди означает невинность сердца"...
    - У кого -оголение?
    - Не сказано.
    - То значит - у баб... Э, распутники.
    Он закрывает глаза и лежит закинув руки за голову, папироса чуть дымится, прилепившись к углу губ, он поправляет ее языком, затягивается так, что в груди у него что-то свистит и огромное лицо тонет в облаке дыма. Иногда мне кажется, что он уснул, я перестаю читать и разглядываю проклятую книгу - надоела она мне до тошноты! Но он хрипит:
    - Читай!
    - "Венерабль отвечает: посмотри, любезный мой фрер Сюверьян"...
    - Северьян...
    - Напечатано -Сюверьян...
    - Ну? Вот чертовщина! Там в конце стихами написано, катай оттуда...
    Я катаю:
    Профаны, любопытствующие знать наши дела,
    Никогда слабые ваши очи не узрят оных!
    Вы и того не узнаете, как поют фреры!
    - Стой, -говорит Смурый, -да это ж не стихи! Дай книгу...
    Он сердито перелистывает толстые синие страницы и сует книгу под тюфяк.
    - Возьми другую...
    На мое горе у него в черном сундуке, окованном железом, много книг, -тут "Омировы наставления", "Мемории артиллерийские", "Письма лорда Седенгали", "О клопе насекомом зловредном, а также об уничтожении оного, с приложением советов против сопутствующих ему"; были книги без начала и конца. Иногда повар заставлял меня перебирать эти книги, называть все титулы их, - я читал, а он сердито ворчал:
    - Сочиняют, ракалии... Как по зубам бьют, а за что- нельзя понять. Гервасий! А на чёрта он мне сдался, Гервасий этот! Умбракул...
    Странные слова, незнакомые имена надоедливо запоминались, щекотали язык, хотелось ежеминутно повторять их -может быть, в звуках откроется смысл? А за окном неустанно пела и плескала вода. Хорошо бы уйти на корму, - там, среди ящиков товара, собираются матросы, кочегары, обыгрывают пассажиров в карты, поют песни, рассказывают интересные истории... Хорошо сидеть с ними и, слушая простое, понятное, смотреть на берега Камы, на сосны, вытянутые, как медные струны, на луга, где от половодья остались маленькие озера и лежат, как куски разбитого зеркала, отражая синее небо. Наш пароход отъединен от земли, убегает прочь от нее, а с берега, в тишине уставшего дня, доносится звон невидимой колокольни, напоминая о селах, о людях. На волне качается лодка рыбака, похожая на краюху хлеба; вот на берегу явилась деревенька, куча мальчишек полощется в реке, по желтой ленте песка идет мужик в красной рубахе. Издали, с реки, всё кажется приятным, всё - точно игрушечное, забавно мелко и пестро. Хочется крикнуть на берег какие-то ласковые, добрые слова, - на берег и на баржу.
    Эта рыжая баржа очень занимала меня, я целый час мог, не отрываясь, смотреть, как она роет тупым носом мутную воду. Пароход тащил ее, точно свинью; ослабевая, буксир хлестал по воде, потом снова натягивался, роняя обильные капли, и дергал баржу за нос. Мне очень хотелось видеть лица людей, зверями сидевших в железной клетке. В Перми, когда их сводили на берег, я пробирался по сходням баржи; мимо меня шли десятки серых человечков, гулко топая ногами, звякая кольцами кандалов, согнувшись под тяжестью котомок; шли женщины и мужчины, старые и молодые, красивые и уродливые, но совсем такие же, как все люди, только иначе одетые и обезображенные бритьем. Конечно это- разбойники, но бабушка так много говорила хорошего о разбойниках.
    Смурый, более других похожий на свирепого разбойника, угрюмо поглядывая на баржу, ворчал:
    - Избави боже такой судьбины!
    Как-то раз я спросил его:
    - Почему это - вы стряпаете, а другие убивают, грабят?
    - Я не стряпаю, а готовлю, стряпают - бабы, - сказал он, усмехаясь; подумав, прибавил: - Разница. меж людями - в глупости. Один - умнее, другой- меньше, третий - совсем дурак. А чтобы поумнеть, надо читать правильные книги, черную магию и - что там еще? Все книги надо читать, туда найдешь правильные...
    Он постоянно внушал мне:
    - Ты -читай! Не поймешь книгу -семь раз прочитай, семь не поймешь - прочитай двенадцать...
    Со всеми на пароходе, не исключая и молчаливого буфетчика. Смурый говорил отрывисто, брезгливо распуская нижнюю губу, ощетинив усы, - точно камнями швырял в людей. Ко мне он относился мягко и внимательно, но в этом внимании было что-то немножко пугавшее меня; иногда повар казался, мне полуумным, как сестра бабушки.
    Иногда он говорил мне:
    - Подожди читать...
    И долго лежит, закрыв глаза, посапывая носом; колышется его большой живот, шевелятся сложенные на груди, точно у покойника, обожженные волосатые пальцы рук, - вяжут невидимыми спицами невидимый чулок.
    И вдруг начнет ворчать:
    - Да. Вот тебе -разум, иди и живи! А разума скупо дано и не ровно. Коли бы все были одинаково разумны, а то - нет... Один - понимает, другой - не понимает, и есть такие, что вовсе уж не хотят понять, на!
    Спотыкаясь на словах, он рассказывал истории из своей солдатской жизни, - смысла этих историй я не мог уловить, они казались мне неинтересными, да и рассказывал он не с начала, а что на память приходило.
    - Призывает того солдата полковой командир, спрашивает: "Что тебе говорил поручик?" Так он отвечает всё, как было, -солдат обязан отвечать правду. А поручик посмотрел на него, как на стену, и отвернулся, опустил голову. Да...
    Повар сердится, дышит дымом и ворчит:
    - Разве же я знаю, что можно говорить, чего нельзя? Тогда поручика засудили в крепость, а матушка его говорит... а, боже мой! Я же не ученый ничему...
    Жарко. Всё вокруг тихонько трясется, гудит, за железной стенкой каюты плещет водой и бухает колесо парохода, мимо иллюминатора широкой полосой течет река, вдали видна полоска лугового берега, маячат деревья. Слух привык ко всем звукам, - кажется, что вокруг тихо, хотя на носу парохода матрос заунывно воет:
    - Се -емь, се -емь...
    Не хочется принимать участие ни в чем, не хочется слушать, работать, только бы сидеть где-либо в тени, где нет жирного, горячего запаха кухни, сидеть и смотреть полусонно, как скользит по воде эта тихонькая, устоявшаяся жизнь.
    - Читай! -сердито приказывает повар.
    Его боятся даже классные официанты, да и смиренный, скупой на слова буфетчик, похожий на судака, тоже, видимо, боится Смурого.
    - Эй, ты, свинья! - кричит он на буфетную прислугу. - Поди сюда, вор! Азияты... Умбракул...
    Матросы и кочегары относятся к нему почтительно, заискивающе, - он давал им вываренное бульонное мясо, расспрашивал о деревне, о семьях. Масленые и копченые кочегары-белорусы считались на пароходе низшими людьми, их звали одним именем - ягуты, и дразнили:
    - Ягу, бягу, на берягу...
    Когда Смурый слышал это, он, ощетинясь, налившись кровью, орал кочегару:
    - Ты что позволяешь смеяться над собой, лыковая харя? Бей кацапа в морду!
    Как-то раз боцман, красивый и злой мужик, сказал ему:
    - Ягут да хохол - одна вера! Повар схватил его за шиворот, за пояс, поднял на воздух и начал трясти, спрашивая:
    - Хошь - расшибу?
    Ссорились часто, иногда до драки, но Смурого не били, - он обладал нечеловечьей силищей, а кроме этого, с ним часто и ласково беседовала жена капитана, высокая, дородная женщина с мужским лицом и гладко, как у мальчика, остриженными волосами.
    Он жестоко пил водку, но никогда не пьянел. Начинал пить с утра, выпивая бутылку в четыре приема, и вплоть до вечера сосал пиво. Лицо у него постепенно бурело, темные глаза изумленно расширялись.
    Бывало, вечером, сядет он на отводе, огромный, белый, и часами сидит молча, хмуро глядя в текучую даль. В этот час все особенно боялись его, а я - жалел.
    Выходил из кухни Яков Иваныч, потный, раскаленный, стоял, почесывая голый череп, и, махнув рукою, скрывался или говорил издали:
    - Стерлядь уснула...
    - Ну, в солянку...
    - А если уху закажут или паровую?
    - Готовь. Сожрут.
    Иногда я решался подойти к нему он тяжело передвигал глаза на меня.
    - Что?
    -- Ничего.
    - Добре...
    Я все-таки спросил его в один из таких часов:
    - Зачем вы пугаете всех, ведь вы - добрый?
    Против ожидания, он не рассердился:
    - Это я только к тебе добрый.
    Но тотчас же добавил, простодушно и задумчиво:
    - А пожалуй, верно, я ко всем добрый! Только не показываю этого, нельзя это показывать людям, а то они замордуют. На доброго всякий лезет, как бы на кочку в болоте... И затопчут. Иди, принеси пива...
    Выпив бутылку, стакан за стаканом, он обсосал усы и сказал:
    - Будь ты, птица, побольше, то я бы многому тебя научил. Мне есть что сказать человеку, я не дурак... Ты читай книги, в них должно -быть всё, что надо. Это не пустяки, книги! Хочешь пива?
    -Я не люблю.
    - Добре. И не пей. Пьянство - это горе. Водка - чёртово дело. Будь я богатый, погнал бы я тебя учиться. Неученый человек - бык, его хоть в ярмо, хоть на мясо, а он только хвостом мотае...
    Капитанша дала ему том Гоголя, я прочитал "Страшную месть", мне это очень понравилось, но Смурый сердито крикнул:
    - Ерунда, сказка! Я знаю - есть другие книги...
    Отнял у меня книгу, принес от капитанши другую и угрюмо приказал:
    - Читай Тараса... как его? Найди. Она говорит - хорошо... Кому - хорошо? Ей хорошо, а мне, може, и нехорошо? Волосы остригла себе, на! А что ж уши не остригла?
    Когда Тарас вызвал Остапа драться, повар густо засмеялся:
    - Это - так! А что ж? Ты - учен, а я - силен! Что печатают! Верблюды...
    Он слушал внимательно, но часто ворчал:
    - А, ерунда! Нельзя же человека разрубить с плеча до сиденья, нельзя! И на пику нельзя поднять- переломится пика! Я ж сам солдат...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]

/ Полные произведения / Горький М. / В людях


Смотрите также по произведению "В людях":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2018 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis