Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / В людях

В людях [7/15]

  Скачать полное произведение

    - Ты что смотришь?
    - А может, мыша выбежит... Люблю мышей, такие, катаются, тихонькие...
    Я писал денщикам письма в деревни, записки возлюбленным, мне это нравилось: но было приятнее, чем для других, писать письма для Сидорова, -он аккуратно каждую субботу посылал письма сестре в Тулу.
    Пригласив меня к себе в кухню, он садился за стол рядом со мною, крепко растирал ладонями стриженую голову и шептал в ухо мне:
    - Ну, валяй! Сначала - как надо: любезнейшая моя сестрица, здравствуйте на много лет - как надо! Теперь пиши: рубль я получил, только этого не надо и благодарю. Мне ничего не надо, мы живем хорошо, - мы живем вовсе не хорошо, а как собаки, ну, ты про то не пиши, а пиши - хорошо! Она - маленькая, ей четырнадцать лет всего - зачем ей знать? Теперь пиши сам, как тебя учили...
    Он наваливался на меня с левого бока, горячо и пахуче дышал в ухо мне и шептал настойчиво:
    - Чтоб она не давала парням обниматься с нею и трогать ее за груди и никак! Пиши: если кто говорит ласково, ты ему не верь, это он хочет обмануть вас, испортить...
    От усилий сдержать кашель серое лицо его наливалось кровью, он надувал щеки, на глазах выступали слезы, он ерзал по стулу и толкал меня.
    - Ты мешаешь!
    - Ничего, пиши!.. Господам не верь больше всего, они обманут девушку в один раз. Он знает свои слова и всё может сказать, а как ты ему поверила, то - тебя в публичный дом. А если накопишь рубль, так отдай попу, он и сохранит, когда хороший человек. А лучше зарывай в землю, чтоб никто не видел, и помни -где.
    Было очень грустно слушать этот шёпот, заглушаемый визгом жестяного вертуна форточки. Я оглядываюсь на закопченное чело печи, на шкаф с посудой, засиженный мухами, - кухня невероятно грязна, обильна клопами, горько пропахла жареным маслом, керосином, дымом. На печи, в лучине, шуршат тараканы, уныние вливается в душу, почти до слез жалко солдата, его сестру. Разве можно, разве хорошо жить так?
    Я пишу что-то, уже не слушая шёпот Сидорова, пишу о том, как скучно и обидно жить, а он, вздыхая, говорит мне:
    - Много пишешь, спасибо! Теперь она будет знать, чего надо бояться...
    - Ничего не надо бояться, - сердито говорю я, хотя сам боюсь многого.
    Солдат смеется, прикашливая:
    - Чудачок! Как же не бояться? А - господа, а - бог? Да мало ли!
    Получив письмо от сестры, он беспокойно просил:
    - Читай, пожалуйста, скорее...
    И заставлял меня прочитывать написанное каракулями, обидно краткое и пустое письмо по три раза.
    Был он добрый, мягкий, но к женщинам относился так же, как все, - по-собачьи грубо и просто. Вольно и невольно наблюдая эти отношения, часто с поразительной и поганой быстротой развивающиеся на моих глазах с начала до конца, я видел, как Сидоров возбуждал у бабы доброе чувство жалобами на свою солдатскую жизнь, как он опьяняет ее ласковой ложью, а после всего, рассказывая Ермохину о своей победе, брезгливо морщится и плюет, точно принял горького лекарства. Это било меня по сердцу, я сердито спрашивал солдата - зачем все они обманывают баб, лгут им, а потом, издеваясь над женщиной, передают ее один другому и часто - бьют?
    Он только тихонько усмехался и говорил:
    - Тебе не надо интересоваться этими делами, это всё плохо, это-грех! Ты -маленький, тебе рано...
    Но однажды я добился ответа более определенного и очень памятного мне.
    - Думаешь- она не знает, что я ее обманываю? - сказал он, подмигнув и кашляя. - Она - зна -ет! Она сама хочет, чтоб обманули. Все врут в этом деле, это уж такое дело, стыдно всем, никто никого не любит, а просто - баловство! Это больно стыдно, вот, погоди, сам узнаешь! Нужно, чтоб было ночью, а днем - в темноте, в чулане, да! За это бог из рая прогнал, из-за этого все несчастливы...
    Он говорил так хорошо, так грустно, покаянно, что это немного примирило меня с его романами; я относился к нему более дружественно, чем к Ермохину, которого ненавидел и всячески старался высмеять, раздражить, - это мне удавалось, и частенько он бегал за мной по двору с недобрыми намерениями, которые только по неловкости его редко удавались ему.
    - Это - запрещено, - говорил Сидоров.
    Что запрещено -я знал, но что от этого люди несчастны- не верилось. И видел, что несчастны, а не верил потому, что нередко наблюдал необычное выражение в глазах влюбленных людей, чувствовал особенную доброту любящих; видеть этот праздник сердца всегда было приятно.
    Но все-таки жизнь, помню, казалась мне всё более скучной, жесткой, незыблемо установленной навсегда в тех формах и отношениях, как я видел ее изо дня в день. Не думалось о возможности чего-либо лучшего, чем то, что есть, что неустранимо является перед глазами каждый день.
    Но однажды солдаты рассказали мне историю, сильно взволновавшую меня: в одной из квартир жил закройщик лучшего портного в городе, тихий, скромный, нерусский человек. У него была маленькая, бездетная жена, которая день и ночь читала книги. На шумном дворе, в домах, тесно набитых пьяными людьми, эти двое жили невидимо и безмолвно, гостей не принимали, сами никуда не ходили, только по праздникам в театр.
    Муж с утра до позднего вечера был на службе, жена, похожая на девочку-подростка, раза два в неделю днем выходила в библиотеку. Я часто видел, как она, покачиваясь, словно прихрамывая, мелкими шагами идет по дамбе, с книгами в ремнях, словно гимназистка, простенькая, приятно новая, чистая, в черных перчатках на маленьких руках. Лицо у нее птичье, с быстрыми глазками, вся она красивенькая, как фарфоровая фигурка на подзеркальнике. Солдаты говорили, что у нее не хватает ребра в правом боку, оттого она и качается так странно на ходу, но мне это казалось приятным и сразу отличало ее от других дам на дворе -офицерских жен; эти, несмотря на их громкие голоса, пестрые наряды и высокие турнюры, были какие-то подержанные, точно они долго и забыто лежали в темном чулане, среди разных ненужных вещей.
    Маленькая закройщица считалась во дворе полуумной, говорили, что она потеряла разум в книгах, дошла до того, что не может заниматься хозяйством, ее муж сам ходит на базар за провизией, сам заказывает обед и ужин кухарке, огромной, нерусской бабе, угрюмой, с одним красным глазом, всегда мокрым, и узенькой розовой щелью вместо другого. Сама же барыня - говорили о ней -не умеет отличить буженину от телятины и однажды позорно купила вместо петрушки -хрен. Вы подумайте, какой ужас!
    Все трое, они были чужими в доме, как будто случайно попали в одну из клеток этого большого садка для кур, напоминая синиц, которые, спасаясь от мороза, влетают через форточку в душное и грязное жилище людей.
    И вдруг денщики рассказали мне, что господа офицеры затеяли с маленькой закройщицей обидную и злую игру: они почти ежедневно, то один, то другой, передают ей записки, в которых пишут о любви к ней, о своих страданиях, о ее красоте. Она отвечает им, просит оставить ее в покое, сожалеет, что причинила горе, просит бога, чтобы он помог им разлюбить ее. Получив такую записку, офицеры читают ее все вместе, смеются над женщиной и вместе же снова составляют письмо к ней от лица кого-либо одного.
    Рассказывая мне эту историю, денщики тоже смеялись, ругали закройщицу.
    - Дура несчастная, кривуля, - говорил Ермохин басом, а Сидоров тихонько поддерживал его:
    - Всякая баба хочет, чтоб ее обманули. Она всё знает...
    Не поверил я, что закройщица знает, как смеются над нею, и тотчас решил сказать ей об этом. Выследив, когда ее кухарка пошла в погреб, я вбежал по черной лестнице в квартиру маленькой женщины, сунулся в кухню - там было пусто, вошел в комнаты - закройщица сидела у стола, в одной руке у нее тяжелая золоченая чашка, в другой - раскрытая книга; она испугалась, прижала книгу к груди и стала негромко кричать:
    - Кто это? Августа! Кто ты?
    Я начал быстро и сбивчиво говорить ей, ожидая, что она бросит в меня книгой или чашкой. Она сидела в большом малиновом кресле, одетая в голубой капот с бахромою по подолу, с кружевами на вороте и рукавах, по ее плечам рассыпались русые волнистые волосы. Она была похожа на ангела с царских дверей. Прижимаясь к спинке кресла, она смотрела на меня круглыми глазами, сначала сердито, потом удивленно, с улыбкой.
    Когда я сказал всё, что хотел, и, потеряв храбрость, обернулся к двери, она крикнула мне:
    - Постой!
    Ткнула чашку на поднос, бросила книгу на стол, и, сложив ладошки, заговорила густым голосом взрослого человека...
    - Какой ты странный мальчик... Подойди поближе!
    Я подвинулся очень осторожно, она взяла мою руку и, гладя ее маленькими холодными пальцами, спросила:
    - Тебя никто не научил сказать мне это, нет? Ну, хорошо, я вижу, верю - ты сам придумал...
    Выпустив мою руку, она закрыла глаза и тихонько, протяжно сказала:
    - Так об этом говорят грязные солдаты!
    - Вы бы съехали с квартиры-то, -солидно посоветовал я.
    - Зачем?
    - Одолеют они вас.
    Она приятно засмеялась, потом спросила:
    - Ты учился? Книжки читать любишь?
    - Некогда мне читать.
    - Если бы любил, нашлось бы время. Ну - спасибо!
    Она протянула мне щепотью сложенные пальцы и в них серебряную монету, - было стыдно взять эту холодную вещь, но я не посмел отказаться от нее, и, уходя, положил ее на столбик перил лестницы.
    Я унес от этой женщины впечатление глубокое, новое для меня; предо мною точно заря занялась, и несколько дней я жил в радости, вспоминая просторную комнату и в ней закройщицу в голубом, похожую на ангела. Вокруг всё было незнакомо красиво, пышный золотистый ковер лежал под ее ногами, сквозь серебряные стекла окон смотрел, греясь около нее, зимний день.
    Мне захотелось взглянуть на нее еще раз, - что будет, если я пойду, попрошу у нее книжку?
    Я сделал это и снова увидал ее на том же месте, также с книгой в руках, но щека у нее была подвязана каким-то рыжим платком, глаз запух. Давая мне книгу в черном переплете, закройщица невнятно промычала что-то. Я ушел с грустью, унося книгу, от которой пахло креозотом и анисовыми каплями. Книгу я спрятал на чердак, завернув ее в чистую рубашку и бумагу, боясь, чтобы хозяева не отняли, не испортили ее.
    Они, получая "Ниву" ради выкроек и премий, не читали ее, но, посмотрев картинки, складывали на шкаф в спальне, а в конце года переплетали и прятали под кровать, где уже лежали три тома "Живописного обозрения". Когда я мыл пол в спальной, под эти книги подтекала грязная вода. Хозяин выписывал газету "Русский курьер" и вечерами, читая ее, ругался:
    - Чёрт их поймет, зачем они пишут всё это! Скучища же...
    В субботу, развешивая на чердаке белье, я вспомнил о книге, достал ее, развернул и прочитал начальную строку: "Дома -как люди: каждый имеет свою физиономию". Это удивила меня своей правдой, - я стал читать дальше, стоя у слухового, окна, и читал, пока не озяб, а вечером, когда хозяева ушли ко всенощной, снес книгу в кухню и утонул в желтоватых, изношенных страницах, подобных осенним листьям; они легко уводили меня в иную жизнь, к новым именам и отношениям, показывая мне добрых героев, мрачных злодеев, непохожих на людей, приглядевшихся мне. Это был роман Ксавье де Монтепэна, длинный, как все его романы, обильный людьми и событиями, изображавший незнакомую, стремительную жизнь. Всё в романе этом было удивительно просто и ясно, как будто некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряженно следить за судьбами людей, спутанных в тесный рой. Сразу возникло настойчивое желание помочь этому, помешать тому, забывалось, что вся эта неожиданно открывшаяся жизнь насквозь бумажная; всё забывалось в колебаниях борьбы, поглощалось чувством радости на одной странице, чувством огорчения на другой.
    Я зачитался до того, что, когда услыхал звонок колокольчика на парадном крыльце, не сразу понял, кто это звонит и зачем.
    Свеча почти догорела, подсвечник, только что утром вычищенный мною, был залит салом; светильня лампадки, за которою я должен был следить, выскользнула из держальца и погасла. Я заметался по кухне, стараясь скрыть следы моих преступлений, сунул книгу в подпечек и начал оправлять лампадку. Из комнаты выскочила нянька:
    - Оглох? Звонят!
    Я бросился отпирать двери.
    - Дрых? -сурово спросил хозяин; жена его, тяжело поднимаясь по лестнице, жаловалась, что я ее простудил, старуха ругалась. В кухне она сразу увидала сожженную свечу и начала допрашивать меня - что я делал.
    Я молчал, точно свалившись откуда-то с высоты, весь разбитый, в страхе, что она найдет книгу, а она кричала, что я сожгу дом. Пришел хозяин с женой ужинать, старуха пожаловалась им:
    - Вот, глядите, всю свечу сжег и дом сожгет...
    Ужиная, они все четверо пилили меня своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки мои, угрожая мне погибелью, но я уже знал, что всё это они говорят не со зла и не из добрых чувств, а только от скуки. И было странно видеть, какие они пустые и смешные по сравнению с людьми из книги.
    Вот они кончили есть, отяжелели, устало разошлись спать; старуха, потревожив бога сердитыми жалобами, забралась на печь и примолкла. Тогда я встал, вынул книгу из подпечка, подошел к окну; ночь была светлая, луна смотрела прямо в окно, но мелкий шрифт не давался зрению. А читать хотелось мучительно. Взяв с полки медную кастрюлю, я отразил ею свет луны на книгу - стало еще хуже, темнее. Тогда я забрался на лавку, в угол, к образам, начал читать стоя, при свете лампады, и, утомленный, заснул, опустясь на лавку, а проснулся от крика и толчков старухи. Держа книгу в руках, она больно стучала ею по плечам моим, красная со зла, яростно вскидывая рыжей головою, босая, в одной рубахе. С полатей выл Виктор:
    - Мамаша, да не орите вы! Жить нельзя...
    "Пропала книга, изорвут", - думал я.
    За утренним чаем меня судили. Хозяин строго спрашивал:
    - Где ты взял книгу?
    Женщины кричали, перебивая друг друга, Виктор подозрительно нюхал страницы и говорил:
    - Духами пахнет, ей-богу...
    Почему-то я не мог сказать правду и сказал, что книга взята мною у Сидорова, денщика полкового священника.
    - Отнеси ему, и чтоб этого никогда больше не было! - сказал хозяин.
    Узнав, что книга принадлежит священнику, они все еще раз осмотрели ее, удивляясь и негодуя, что священник читает романы, но все-таки это несколько успокоило их, хотя хозяин еще долго внушал мне, что читать - вредно и опасно.
    - Вот они, читатели-то, железную дорогу взорвали, хотели убить...
    Хозяйка сердито и пугливо крикнула мужу:
    - Ты с ума сошел! Что ты ему говоришь?
    Я отнес Монтепэна солдату, рассказал ему, в чем дело, - Сидоров взял книгу, молча открыл маленький сундучок, вынул чистое полотенце и, завернув в него роман, спрятал в сундук, сказав мне:
    - Не слушайся их - приходи ко мне и читай, я никому не скажу! А если придешь - нет меня, ключ висит за образом, отопри сундук и читай...
    Отношение хозяев к книге сразу подняло ее в моих глазах на высоту важной и страшной тайны. То, что какие-то "читатели" взорвали где-то железную дорогу, желая кого-то убить, не заинтересовало меня, но я вспомнил вопрос священника на исповеди, чтение гимназиста в подвале, слова Смурого о "правильных книгах" и вспомнил дедовы рассказы о чернокнижниках-фармазонах:
    "А при Благословенном государе Александре Павлыче дворянишки, совратясь к чернокнижию и фармазонству, затеяли предать весь российский народ римскому папе, езуиты! Тут Аракчеев -генерал изловил их на деле да, не взирая на чины -звания, - всех в Сибирь в каторгу, там они и исхизли, подобно тле..."
    Вспоминался "умбракул, распещренный звездами", "Гервасий" и торжественные, насмешливые слова:
    "Профаны, любопытствующие знать наши дела! Никогда слабые ваши очи не узрят оных!"
    Я чувствовал себя у порога каких-то великих тайн и жил, как помешанный. Хотелось дочитать книгу, было боязно, что она пропадет у солдата или он как-нибудь испортит ее. Что я скажу тогда закройщице?
    А старуха, зорко следя, чтобы я не бегал к денщику, грызла меня:
    - Книжник! Книжки-то вон распутству учат, вон она, книгочея, до чего дошла, - на базар сама сходить не может, только с офицерами путается, днем принимает их, я зна -аю!
    Мне хотелось кричать:
    "Это неправда! Она не путается..."
    Но я боялся защищать закройщицу - вдруг старуха догадается, что книга-то ее?
    Несколько дней мне жилось отчаянно плохо; мною овладела рассеянность, тревожная тоска, я не мог спать, в страхе за судьбу Монтепэна, и вот однажды кухарка закройщицы, остановив меня на дворе, сказала:
    - Принеси книгу!
    Я выбрал время после обеда, когда хозяева улеглись отдыхать, и явился к закройщице сконфуженный, подавленный.
    Она встретила меня такая же, какою я ее встретил в первый раз, только одета иначе: в серой юбке, черной бархатной кофте, с бирюзовым крестом на открытой шее. Она была похожа на самку снегиря.
    Когда я сказал ей, что не успел прочитать книгу и что мне запрещают читать, у меня от обиды и от радости видеть эту женщину глаза налились слезами.
    - Ф -фу, какие глупые люди! - сказала она, сдвинув тонкие брови. - А еще у твоего хозяина такое интересное лицо. Ты погоди огорчаться, я подумаю. Я напишу ему!
    Это меня испугало, я объявил ей, что солгал хозяевам, сказал, что книга взята не у нее, а у священника.
    - Не надо, не пишите! -просил я ее. -Они будут смеяться над вами, ругать вас. Вас ведь никто не любит во дворе, все осмеивают, говорят, что вы дурочка и у вас не хватает ребра...
    Выпалив всё это, я тотчас понял, что сказал лишнее и обидное для нее, -она закусила верхнюю губу и хлопнула себя по бедру, как будто сидела верхом на лошади. Я смущенно опустил голову, желая провалиться сквозь землю, но закройщица повалилась на стул и весело захохотала, повторяя:
    - Ой, как глупо... как глупо! Но что же делать? - спросила она сама себя, пристально разглядывая меня, а потом, вздохнув, сказала: - Ты очень странный мальчик, очень...
    Взглянув в зеркало рядом с нею, я увидал скуластое, широконосое лицо с большим синяком на лбу, давно не стриженные волосы торчали во все стороны вихрами, - вот это и называется "очень странный мальчик"?.. Не похож странный мальчик на фарфоровую тонкую фигурку...
    - Ты не взял тогда денежку, которую я дала. Почему?
    - Мне не надо.
    Она вздохнула.
    - Ну, что ж делать! Если тебе позволят читать, приходи, я тебе дам книги...
    На подзеркальнике лежали три книги; та, которую я принес, была самая толстая. Я смотрел на нее с грустью. Закройщица протянула мне маленькую розовую руку.
    - Ну, прощай!
    Я осторожно дотронулся до ее руки и быстро ушел.
    А пожалуй, верно говорят про нее, что она ничего не знает, - вот двугривенный назвала денежкой, точно ребенок.
    Но это мне нравилось...
    IX
    И грустно и смешно вспоминать, сколько тяжелых унижений, обид и тревог принесла мне быстро вспыхнувшая страсть к чтению!
    Книги закройщицы казались страшно дорогими, и, боясь, что старая хозяйка сожжет их в печи, я старался не думать об этих книгах, а стал брать маленькие разноцветные книжки в лавке, где по утрам покупал хлеб к чаю.
    Лавочник был очень неприятный парень - толстогубый, потный, с белым дряблым лицом, в золотушных шрамах и пятнах, с белыми глазами и коротенькими, неловкими пальцами на пухлых руках. Его лавка являлась местом вечерних собраний для подростков и легкомысленных девиц улицы; брат моего хозяина тоже почти каждый вечер ходил к нему пить пиво и играть в карты. Меня часто посылали звать его к ужину, и я не однажды видел в тесной, маленькой комнатке за лавкою придурковатую румяную жену лавочника сидевшей на коленях Викторушки или другого парня. Это, видимо, не обижало лавочника; не обижался он и тогда, когда его сестру, которая помогала ему торговать в лавке, крепко обнимали певчие, солдаты и все, кому это нравилось. Товару в лавочке было немного, он объяснял это тем, что дело у него новое, - он не успел наладить его, хотя лавка была открыта еще осенью. Он показывал гостям и покупателям грязные картинки, давал -желающим- списывать бесстыдные стихи.
    Я читал пустые книжонки Миши Евстигнеева, платя по копейке за прочтение каждой; это было дорого, а книжки не доставляли мне никакого удовольствия. "Гуак, или Непреоборимая верность", "Франциль Венециан" "Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга" и вся литература этого рода тоже не удовлетворяла меня, часто возбуждая злую досаду казалось, что книжка издевается надо мною, как над дурачком, рассказывая тяжелыми словами невероятные вещи.
    "Стрельцы", "Юрий Милославский", "Таинственный монах", "Япанча, татарский наездник" и подобные книги нравились мне больше -от них что-то оставалось; но еще более меня увлекали жития святых - здесь было что-то серьезное, чему верилось и что порою глубоко волновало. Все великомученики почему-то напоминали мне Хорошее Дело, великомученицы - бабушку, а преподобные - деда, в его хорошие часы.
    Читал я в сарае, уходя колоть дрова, или на чердаке, что было одинаково неудобно, холодно. Иногда, если книга интересовала меня или надо было прочитать ее скорее, я вставал ночью и зажигал свечу, но старая хозяйка, заметив, что свечи по ночам умаляются, стала измерять их лучинкой и куда-то прятала мерки. Если утром в свече недоставало вершка или если я, найдя лучинку, не обламывал ее. на сгоревший кусок свечи, в кухне начинался яростный крик, и однажды Викторушка возмущенно провозгласил с полатей:
    - Да перестаньте же лаяться, мамаша! Жить нельзя! Конечно, он жгет свечи, потому что книжки читает, у лавочника берет, я знаю! Поглядите-ка у него на чердаке...
    Старуха сбегала на чердак, нашла какую-то книжку и разодрала ее в клочья.
    Это, разумеется, огорчило меня, но желание читать еще более окрепло. Я понимал, что если в этот дом прилет святой, - мои хозяева начнут его учить, станут переделывать на свой лад; они будут делать это от скуки. Если они перестанут судить людей, кричать, издеваться над ними - они разучатся говорить, онемеют, им не видно будет самих себя. Для того, чтобы человек чувствовал себя, необходимо, чтобы он как-то относился к людям. Мои хозяева не умели относиться к ближним иначе, как учительно, с осуждением, ч если бы начать жить так же. как они, - так же думать, чувствовать, - всё равно - они осуждали бы и за это. Уж такие люди.
    Я всячески исхитрялся читать, старуха несколько раз уничтожала книги, и вдруг я оказался в долгу у лавочника на огромную сумму в сорок семь копеек! Он требовал денег и грозил, что станет отбирать у меня за долг хозяйские, когда я приду в лавку за покупками.
    - Что тогда будет? - спрашивал он меня, издеваясь.
    Был он нестерпимо противен мне и, видимо, чувствуя это, мучил меня разными угрозами, с наслаждением особенным: когда я входил в лавку, его пятнистое лицо расплывалось, и он спрашивал ласково:
    - Долг принес?
    - Нет.
    Это его пугало, он хмурился.
    - Как же? Что же мне - к мировому подавать на тебя, а? Чтобы тебя описали да - в колонию?
    Мне негде было взять денег - жалованье мое платили деду, я терялся, не зная - как быть? А лавочник, в ответ на мою просьбу подождать с уплатою долга, протянул ко мне масленую, пухлую, как оладья, руку и сказал:
    - Поцелуй - подожду!
    Но когда я схватил с прилавка гирю и замахнулся на него, он, приседая, крикнул:
    - Что, что ты, что ты - я шучу!
    Понимая, что он не шутит, я решил украсть деньги, чтобы разделаться с ним. По утрам, когда я чистил платье хозяина, в карманах его брюк звенели монеты, иногда они выскакивали из кармана и катились по полу, однажды какая-то провалилась в щель под лестницу, в дровяник; я позабыл сказать об этом и вспомнил лишь через несколько дней, найдя двугривенный в дровах. Когда я отдал его хозяину, жена сказала ему:
    - Вот видишь? Надо считать деньги, когда оставляешь в карманах.
    Но хозяин сказал, улыбаясь мне:
    - Он не украдет, я знаю!
    Теперь, решив украсть, я вспомнил эти слова, его доверчивую улыбку и почувствовал, как мне трудно будет украсть. Несколько раз я вынимал из кармана серебро, считал его и не мог решиться взять. Дня три я мучился с этим, и вдруг всё разрешилось очень быстро и просто; хозяин неожиданно спросил меня:
    - Ты что, Пешков, скучный стал, нездоровится, что ли?
    Я откровенно рассказал ему все мои печали; он нахмурился.
    - Вот видишь, к чему они ведут, книжки-то! От них - так или эдак - непременно беда...
    Дал полтинник и посоветовал строго:
    - Смотри же, не проболтайся жене али матери - шум будет!
    Потом, добродушно усмехаясь, сказал:
    - Настойчив ты, чёрт тебя возьми! Ничего, это хорошо. Однако - книжки брось! С Нового года я выпишу хорошую газету, вот тогда и читай...
    И вот, вечерами, от чая до ужина, я читаю хозяевам вслух "Московский листок" - романы Вашкова, Рокшанина, Рудниковского и прочую литературу для пищеварения людей, насмерть убиенных скукой.
    Мне не нравится читать вслух, это мешает мне понимать читаемое; но мои хозяева слушают внимательно, с некоторою как бы благоговейною жадностью, ахают, изумляясь злодейству героев, и с гордостью говорят друг другу:
    - А мы-то живем - тихо, смирно, ничего не знаем, слава те, господи!
    Они путают события, приписывают поступки знаменитого разбойника Чуркина ямщику Фоме Кручине, путают имена; я поправляю ошибки слушателей, - это очень изумляет их.
    - Ну. и память же у него!
    Нередко в "Московском листке" встречаются стихи Леонида Граве, мне они очень нравятся, я списываю некоторые из них в тетрадку, но хозяева говорят о поэте:
    - Старик ведь, а стихи сочиняет.
    - Пьяница, полоумный, ему всё равно.
    Нравятся мне стихи Стружкина, графа Мементо -Мори, а женщины, и старая и молодая, утверждают, что стихи - балаганство.
    - Это только петрушки да актеры стихами говорят.
    Тяжелы были мне эти зимние вечера на глазах хозяев, в маленькой, тесной комнате. Мертвая ночь за окном; изредка потрескивает мороз, люди сидят у стола и молчат, как мороженые рыбы. А то - вьюга шаркает по стеклам и по стене, гудит в трубах, стучит вьюшками; в детской плачут младенцы, - хочется сесть в темный угол и, съежившись, выть волком.
    В одном конце стола сидят женщины, шьют или вяжут чулки; за другим - Викторушка, выгнув спину, копирует, нехотя, чертежи и время от, времени кричит:
    - Да не трясите стол! Жить нельзя, гвозди-козыри, собаки на мышах...
    В стороне, за огромными пяльцами, сидит хозяин, вышивая крестиками по холстине скатерть; из-под его пальцев появляются красные раки, синие рыбы, желтые бабочки и рыжие осенние листья. Он сам составил рисунок вышивки и третью зиму сидит над этой работой, - она очень надоела ему, и часто, днем, когда я свободен, он говорит мне:
    - Ну -ко, Пешков, садись за скатерть, действуй!
    Я сажусь и действую толстой иглой, - мне жалко хозяина и всегда, во всем хочется посильно помочь ему. Мне всё кажется, что однажды он бросит чертить, вышивать, играть в карты и начнет делать что-то другое, интересное, о чем он часто думает, вдруг бросая работу и глядя на нее неподвижно удивленными глазами, как на что-то незнакомое ему; волосы его спустились на лоб и щеки, он похож на послушника в монастыре.
    - Ты о чем думаешь? -спрашивает его жена.
    - Так, - отвечает он, принимаясь за работу.
    Я молча удивляюсь: разве можно спрашивать, о чем человек думает? И нельзя ответить на этот вопрос, - всегда думается сразу о многом: обо всем, что есть перед глазами, о том, что видели они вчера и год тому назад; всё это спутано, неуловимо, всё движется, изменяется. Фельетонов "Московского листка" не хватало на вечер, я предложил читать журналы, лежавшие в спальне под кроватью, молодая хозяйка недоверчиво сказала:
    - Чего же там читать? Там только картинки...
    Но под кроватью, кроме "Живописного обозрения", оказался еще "Огонек", и вот мы читаем Салиаса "Граф Тятин -Балтийский". Хозяину очень нравится придурковатый герой повести, он безжалостно и до слез хохочет над печальными приключениями барчука и кричит:
    - Нет, это забавная штука!
    - Вранье, поди-ка, - говорит хозяйка, ради оказания самостоятельности своего ума.
    Литература из-под кровати сослужила мне великую службу: я завоевал себе право брать журналы в кухню и получил возможность читать ночами.
    На мое счастье, старуха перешла спать в детскую, - запоем запила нянька. Викторушка не мешал мне. Когда все в доме засыпали, он тихонько одевался и до утра исчезал куда-то. Огня мне не давали, унося свечку в комнаты, денег на покупку свеч у меня не было; тогда я стал тихонько собирать сало с подсвечников, складывал его в жестянку из-под сардин, подливал туда лампадного масла и, скрутив светильню из ниток, зажигал по ночам на печи дымный огонь.
    Когда я перевертывал страницу огромного тома, красный язычок светильни трепетно колебался, грозя погаснуть, светильня ежеминутно тонула в растопленной пахучей жидкости, дым ел глаза, но все эти неудобства исчезали в наслаждении, с которым я рассматривал иллюстрации и читал объяснения к ним.
    Эти иллюстрации раздвигали предо мною землю всё шире и шире, украшая ее сказочными городами, показывая мне высокие горы, красивые берега морей. Жизнь чудесно разрасталась, земля становилась заманчивее, богаче людьми, обильнее городами и всячески разнообразнее. Теперь, глядя в заволжские дали, я уже знал, что там нет пустоты, а прежде, бывало, смотришь за Волгу, становится как-то особенно скучно: плоско лежат луга, в темных заплатах кустарника, на конце лугов зубчатая черная стена леса, над лугами - мутная, холодная синева. Пусто на земле, одиноко. И сердце тоже пустеет, тихая грусть щекочет его, все желания исчезают, думать - не о чем, хочется закрыть глаза. Ничего не обещает эта унылая пустота, высасывая из сердца всё, что там есть.
    Объяснения к иллюстрациям понятно рассказывали про иные страны, иных людей, говорили о разных событиях в прошлом и настоящем; я многого не могу понять, и это меня мучит. Иногда в мозг вонзаются какие-то странные слова - "метафизика", "хилиазм", "чартист", - они нестерпимо беспокоят меня, растут чудовищно, всё заслоняют, и мне кажется, что я никогда не пойму ничего, если мне не удастся открыть смысл этих слов, - именно они стоят сторожами на пороге всех тайн. Часто целые фразы долго живут в памяти, как заноза в пальце, мешая мне думать о другом. Помню, я прочитал странные стихи:
    В сталь закован, по безлюдью,
    Нем и мрачен, как могила,
    Едет гуннов царь, Атилла,
    за ним черною тучею идут воины и кричат:
    Где же Рим, где Рим могучий?
    Рим - город, это я уже знал, но кто такие - гунны? Это необходимо знать.
    Выбрав хорошую минуту, я спрашиваю хозяина.
    - Гунны? - удивленно повторяет он. - Чёрт знает, что это такое! Ерунда, наверное...
    И неодобрительно качает головою.
    - Чепуха кипит в голове у тебя, это плохо, Пешков!
    Плохо ли, хорошо ли, но я хочу знать.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]

/ Полные произведения / Горький М. / В людях


Смотрите также по произведению "В людях":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis