Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / В людях

В людях [14/15]

  Скачать полное произведение

    - Ну, погоди, я тебе это припомню!
    Павел тоже сказал ей, поддерживая меня:
    - Задаст тебе жених-то, коли узнает про твое озорство.
    Она презрительно сморщила прыщеватое лицо.
    - Не боюсь я его! С моим приданым я десяток найду, получше гораздо. Девке только до свадьбы и побаловать.
    И она начала баловать с Павлом, а я с той поры приобрел в ней неутомимую ябедницу.
    В лавке становилось всё труднее, я прочитал все церковные книги, меня уже не увлекали более споры и беседы начетчиков, - говорили они всё об одном и том же. Только Петр Васильев по-прежнему привлекал меня своим знанием темной человеческой жизни, своим умением говорить интересно и пылко. Иногда мне думалось, что вот таков же ходил по земле пророк Елисей, одинокий и мстительный.
    Но каждый раз, когда я говорил со стариком откровенно о людях, о своих думах, он, благожелательно выслушав меня, передавал сказанное мною приказчику, а тот или обидно высмеивал меня, или сердито ругал.
    Однажды я сказал старику, что иногда записываю его речи в тетрадь, где у меня уже записаны разные стихи, изречения из книг; это очень испугало начетчика, он быстро покачнулся ко мне и стал тревожно спрашивать:
    - Это зачем же ты? Это, малый, не годится! Для памяти? Нет, ты это брось! Экой ты какой ведь! Ты дай -кось мне записки-то эти, а?
    Он долго и настойчиво убеждал меня, чтобы я отдал ему тетрадь или сжег ее, а потом стал сердито шептаться с приказчиком.
    Когда мы шли домой, приказчик строго сказал мне:
    - Ты какие-то записки делаешь - так чтобы этого не было! Слышал? Этим занимаются только сыщики.
    Я неосторожно спросил:
    - А как же Ситанов? Он тоже записывает.
    - Тоже? Дурак длинный...
    Долго помолчав, он необычно мягко предложил:
    - Слушай, покажи мне свою тетрадь и Ситанова тоже - я тебе полтину дам! Только так сделай, чтобы Ситанов не знал, тихонько...
    Должно быть, он был уверен, что я исполню его желание, и, не сказав ни слова больше, побежал впереди меня на коротких ножках.
    Дома я рассказал Ситанову о предложении приказчика, Евгений нахмурился.
    - Это ты напрасно проболтался... Теперь он научит кого-нибудь выкрасть тетради у меня и у тебя. Дай-ка мне твою, я спрячу... А тебя он скоро выживет, гляди!
    Я был убежден в этом и решил уйти, как только бабушка вернется в город, - она всю зиму жила в Балахне. приглашенная кем-то учить девиц плетению кружев. Дед снова жил в Кунавине, я не ходил к нему, да и он, бывая в городе, не посещал меня. Однажды мы столкнулись на улице; он шел в тяжелой енотовой шубе, важно и медленно, точно поп, я поздоровался с ним; посмотрев на меня из-под ладони, он задумчиво проговорил:
    - А, это ты... ты богомаз теперь, да, да... Ну, иди, иди!
    Отодвинул меня с дороги и всё так же важно и медленно пошел дальше.
    Бабушку я видел редко; она работала неустанно, подкармливая деда, который заболевал старческим слабоумием, возилась с детьми дядьев. Особенно много доставлял ей хлопот Саша, сын Михаила, красивый парень, мечтатель и книголюб. Он работал по красильным мастерским, часто переходя от одного хозяина к другому, а в промежутках сидел на шее бабушки, спокойно дожидаясь, когда она найдет ему новое место. На ее же шее висела сестра Саши, неудачно вышедшая замуж за пьяного мастерового, который бил ее и выгонял из дома.
    Встречаясь с бабушкой, я всё более сознательно восхищался ее душою, но -я уже чувствовал, что эта прекрасная душа ослеплена сказками, не способна видеть, не может понять явлений горькой действительности И мои тревоги, мои волнения чужды ей.
    - Терпеть надо, Олеша!
    Это-всё, что она могла сказать мне в ответ на мои повести о безобразиях жизни, о муках людей, о тоске- обо всем, что меня возмущало.
    Я был плохо приспособлен к терпению, и если иногда проявлял эту добродетель скота, дерева, камня - я проявлял ее ради самоиспытания, ради того, чтобы знать запас своих сил, степень устойчивости на земле. Иногда подростки, по глупому молодечеству, по зависти к силе взрослых, пытаются поднимать и поднимают тяжести, слишком большие для их мускулов и костей, пробуют хвастливо, как взрослые силачи, креститься двухпудовыми гирями.
    Я тоже делал всё это в прямом и переносном смысле, физически и духовно, и только благодаря какой-то случайности не надорвался насмерть, не изуродовал себя на всю жизнь. Ибо ничто не уродует человека так страшно, как уродует его терпение, покорность силе внешних условий.
    И если в конце концов я все-таки лягу в землю изуродованным, то - не без гордости - скажу в свой последний час, что добрые люди лет сорок серьезно заботились исказить душу мою, но упрямый труд их не весьма удачен.
    Всё более часто меня охватывало буйное желание озорничать, потешать людей, заставлять их смеяться. Мне удавалось это; я умел рассказывать о купцах Нижнего базара, представляя их в лицах; изображал, как мужики и бабы продают и покупают иконы, как ловко приказчик надувает их, как спорят начетчики.
    Мастерская хохотала, нередко мастера бросали работу, глядя, как я представляю, но всегда после этого Ларионыч советовал мне:
    - Ты бы лучше после ужина представлял, а то мешаешь работать...
    Кончив "представление", я чувствовал себя легко, точно сбросил ношу, тяготившую меня; на полчаса, на час в голове становилось приятно пусто, а потом снова казалось, что голова у меня полна острых мелких гвоздей, они шевелятся там, нагреваются.
    Вокруг меня вскипала какая-то грязная каша, и я чувствовал, что потихоньку развариваюсь в ней.
    Думалось:
    "Неужели вся жизнь - такая? И я буду жить так, как эти люди, не найду, не увижу ничего лучше?"
    - Сердит становишься, Максимыч, - говорил мне Жихарев, внимательно поглядывая на меня.
    Ситанов часто спрашивал:
    - Ты что?
    Я не умел ответить.
    Жизнь упрямо и грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно заменяя их какой-то ненужной дрянью, - я сердито и настойчиво противился ее насилию, я плыл по той же реке, как и все, но для меня вода была холоднее, и она не так легко держала меня, как других, - порою мне казалось, что я погружаюсь в некую глубину.
    Люди относились ко мне всё лучше, на меня не орали, как на Павла, не помыкали мною, меня звали по отчеству, чтобы подчеркнуть уважительное отношение ко мне. Это - хорошо, но было мучительно видеть, как много люди пьют водки, как они противны пьяные, и как болезненно их отношение к женщине, хотя я понимал, что водка и женщина - единственные забавы в этой жизни.
    Часто вспоминалось с грустью, что сама умная, смелая Наталья Козловская тоже называла женщину забавой.
    Но как же тогда бабушка? И Королева Марго? О Королеве я вспоминал с чувством, близким страху, -она была такая чужая всему, точно я ее видел во сне.
    Я слишком много стал думать о женщинах и уже решал вопрос: а не пойти ли в следующий праздник туда, куда все ходят? Это не было желанием физическим, - я был здоров и брезглив, но порою до бешенства хотелось обнять кого-то ласкового, умного и откровенно, бесконечно долго говорить, как матери, о тревогах души.
    Я завидовал Павлу, когда он по ночам говорил мне о своем романе с горничною из дома напротив.
    - Вот, брат, штука: месяц тому назад я в нее снегом швырял, не нравилась мне она, а теперь сидишь на лавочке, прижмешься к ней - никого нет дороже!
    - О чем вы говорите?
    - Обо всем, конешно. Она мне -про себя, а я ей - тоже про себя. Ну, целуемся... Только она - честная... Она, брат, беда какая хорошая!.. Ну, куришь ты, как старый солдат!
    Я курил много; табак, опьяняя, притуплял беспокойные мысли, тревожные чувства. Водка, к счастью моему, возбуждала у меня отвращение своим запахом и вкусом, а Павел пил охотно и, напившись, жалобно плакал:
    - Домой хочу я, домой! Отпустите меня домой...
    Он был, помнится мне, сирота; мать и отец давно умерли у него, братьев, сестер - не было, лет с восьми он жил по чужим людям.
    В этом настроении тревожной неудовлетворенности, еще более возбуждаемой зовами весны, я решил снова поступить на пароход н, спустившись в Астрахань, убежать в Персию.
    Не помню, почему именно - в Персию, может быть, только потому, что мне очень нравились персияне-купцы на Нижегородской ярмарке: сидят этакие каменные идолы, выставив на солнце крашеные бороды, спокойно покуривая кальян, а глаза у них большие, темные, всезнающие.
    Наверное, я и убежал бы куда-то, но на пасхальной неделе, когда часть мастеров уехала домой, в свои села, а оставшиеся пьянствовали, -гуляя в солнечный день по полю над Окой, я встретил моего хозяина, племянника бабушки.
    Он шел в легком сером пальто, руки в карманах брюк, в зубах папироса, шляпа на затылке; его приятное лицо дружески улыбалось мне. У него был подкупающий вид человека свободного, веселого, и, кроме нас двоих, в поле никого не было.
    - А, Пешков, Христос воскресе!
    Похристосовались, он спросил, каково мне живется, и я откровенно рассказал ему, что мастерская, город и всё вообще - надоело мне и я решил ехать в Персию.
    - Брось, - сказал он серьезно. - Какая там, к чёрту, Персия? Это, брат, я знаю, в твои годы и мне тоже хотелось бежать ко всем чертям!..
    Мне нравилось, что он так ухарски швыряется чертями; в нем играло что-то хорошее, весеннее, весь он был - набекрень.
    - Куришь? -спросил он, протягивая мне серебряный портсигар с толстыми папиросами.
    Ну, это уж окончательно победило меня!
    - Вот что, Пешков, иди-ка ты опять ко мне! - предложил он. - Я, брат, в этом году взял подрядов на ярмарке тысяч этак на сорок -понимаешь? Вот я и прилажу тебя на ярмарку; будешь ты у меня вроде десятника, принимать всякий материал, смотреть, чтоб всё было вовремя на месте и чтоб рабочие не воровали, -идет? Жалованье -пять в месяц и пятак на обед! Бабы тебя не касаются, с утра ты ушел, вечером пришел; бабы -мимо! Только ты не говори им, что мы виделись, а просто приходи в воскресенье на фоминой и -шабаш!
    Мы расстались друзьями, на прощанье он пожал мне руку и даже, уходя, издали приветливо помахал шляпой .
    Когда я сказал в мастерской, что ухожу, - это сначала вызвало у большинства лестное для меня сожаление, особенно взволновался Павел.
    - Ну, подумай, - укоризненно говорил он, - как ты будешь жить с мужиками разными после нас? Плотники, маляры... Эх ты! Это называется -из дьяконов в пономари...
    Жихарев ворчал:
    - Рыба ищет - где глубже, добрый молодец - что хуже...
    Проводы, устроенные мне мастерской, были печальны и нудны.
    - Конечно, надо испробовать и то и это, - говорил Жихарев, желтый с похмелья. - А лучше сразу да покрепче зацепиться за одно что-нибудь...
    - И уж на всю жизнь, -тихо добавил Ларионыч.
    Но я чувствовал, что они говорят с натугой и как бы по обязанности, - нить, скрепляющая меня с ними, как-то сразу перегнила и порвалась.
    На полатях ворочался пьяный Гоголев и хрипел:
    - 3-захочу-все в остроге будут! Я -секрет знаю! Кто тут в бога верует? Аха -а...
    Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы, к потолку прилипли стеклянные шары. С огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их покрыл серый слой копоти и пыли. Всё вокруг так крепко запомнилось, что, и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти столы, баночки с красками на подоконниках, пучки кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного, и свесившуюся с полатей голую ногу Гоголева, синюю, как нога утопленника.
    Хотелось поскорее уйти, но на Руси любят затягивать грустные минуты; прощаясь, люди точно заупокойную литургию служат.
    Жихарев, сдвинув брови, сказал мне:
    - А книгу эту, Демона, я не могу тебе отдать - хочешь двугривенный получить за нее?
    Книга была моей собственностью, - старик брандмейстер подарил мне ее, мне было жалко отдавать Лермонтова. Но когда я, несколько обиженный, отказался от денег, Жихарев спокойно сунул монету в кошелек и непоколебимо заявил:
    - Как хочешь, а я не отдам книги! Эта книга- не для тебя, это такая книга, что с ней недолго и греха нажить...
    -Да ее же в магазине продают, я видел!
    Но он сугубо убедительно сказал мне:
    - Это ничего не значит, в магазинах и пистолеты продают...
    Так и не отдал мне Лермонтова.
    Идя наверх, прощаться с хозяйкой, я столкнулся в сенях с ее племянницей, она спросила:
    - Говорят - уходишь ты?
    - Ухожу.
    - Кабы не ушел, так бы выгнали, - сообщила она мне не очень любезно, но вполне искренно.
    А пьяненькая хозяйка сказала:
    - Прощай, Христос с тобой! Ты -нехороший мальчик, дерзкий! Хоть я плохого от тебя ничего не видала, а все говорят - нехороший ты!
    И вдруг заплакала, говоря сквозь слезы:
    - Был бы жив покойник, муженек мой сладкий, милая душенька, дал бы он тебе выволочку, накидал бы тебе подзатыльников, а -оставил бы, не гнал! А нынче всё пошло по-другому, чуть что не так - во -он, прочь! Ох, и куда ты, мальчик, денешься, к чему прислонишься?
    XVI
    Я еду с хозяином на лодке по улицам Ярмарки, среди каменных лавок, залитых половодьем до высоты вторых этажей. Я - на веслах, хозяин, сидя на корме, неумело правит, глубоко запуская в воду кормовое весло, лодка неуклюже юлит, повертывая из улицы в улицу по тихой, мутно задумавшейся воде.
    - Эх, высока нынче вода, чёрт ее возьми! Задержит она работы, - ворчит хозяин, покуривая сигару; дым ее пахнет горелым сукном.
    - Тише! - испуганно кричит он. - На фонарь едем!
    Справился с лодкой и ругается:
    - Ну и лодку дали, подлецы!..
    Он показывает мне места, где, после спада воды, начнутся работы по ремонту лавок. Досиня выбритый, с подстриженными усами и сигарой во рту, он не похож на подрядчика. На нем кожаная куртка, высокие до колен сапоги, через плечо - ягдташ, в ногах торчит дорогое двухствольное ружье Лебеля. Он то и дело беспокойно передвигает кожаную фуражку - надвинет ее на глаза, надует губы и озабоченно смотрит вокруг; собьет фуражку на затылок, помолодеет и улыбается в усы, думая о чем-то приятном, - и не верится, что у него много работы, что медленная убыль воды беспокоит его, - в нем гуляет волна каких-то, видимо, неделовых дум.
    А я подавлен чувством тихого удивления: так странно видеть этот мертвый город, прямые ряды здании с закрытыми окнами, -город, сплошь залитый водою и точно плывущий мимо нашей лодки.
    Небо серое. Солнце заплуталось в облаках, лишь изредка просвечивая сквозь их гущу большим серебряным, по-зимнему, пятном.
    Вода тоже сера и холодна; течение ее незаметно; кажется, что она застыла, уснула вместе с пустыми домами, рядами лавок, окрашенных в грязно-желтый цвет. Когда сквозь облака смотрит белесое солнце, всё вокруг немножко посветлеет, вода отражает серую ткань неба, - наша лодка висит в воздухе между двух небес; каменные здания тоже приподнимаются и чуть заметно плывут к Волге, Оке. Вокруг лодки качаются разбитые бочки, ящики, корзины, щепа и солома, иногда мертвой змеей проплывет жердь или бревно.
    Кое-где окна открыты, на крышах рядских галерей сушится белье, торчат валяные сапоги; из окна на серую воду смотрит женщина, к вершине чугунной колонки галерей причалена лодка, ее красный борт отражен водою жирно и мясисто.
    Кивая головой на эти признаки жизни, хозяин объясняет мне:
    - Это -ярмарочный сторож живет. Вылезет из окна на крышу, сядет в лодку и ездит, смотрит - нет ли где воров? А нет воров - сам ворует...
    Он говорит лениво, спокойно, думая о чем-то другом. Вокруг тихо, пустынно и невероятно, как во сне. Волга и Ока слились в огромное озеро; вдали, на мохнатой горе пестро красуется город, весь в садах, еще темных, но почки деревьев уже набухли, и сады одевают дома и церкви зеленоватой теплой шубой. Над водою стелется густо пасхальный звон, слышно, как гудит город, а здесь - точно на забытом кладбище.
    Наша лодка вертится между двух рядов черных деревьев, мы едем Главной линией к Старому собору. Сигара беспокоит хозяина, застилая ему глаза едким дымом, лодка то и дело тычется носом или бортом о стволы деревьев, -хозяин раздраженно удивляется:
    - Этакая подлая лодка!
    - Да вы не правьте.
    - Как же можно? - ворчит он. - Если в лодке двое, то всегда - один гребет, другой правит. Вот - смотри: Китайские ряды...
    Я давно знаю Ярмарку насквозь; знаю и эти смешные ряды с нелепыми крышами; по углам крыш сидят, скрестив ноги, гипсовые фигуры китайцев; когда-то я со своими товарищами швырял в них камнями, и у некоторых китайцев именно мною отбиты головы, руки. Но я уже не горжусь этим...
    - Ерунда, -говорит хозяин, указывая на ряды. - Кабы мне дали строить это...
    Он свистит, сдвигая фуражку на затылок.
    А мне почему-то думается, что он построил бы этот каменный город так же скучно, на этом же низком месте, которое ежегодно заливают воды двух рек. И Китайские ряды выдумал бы...
    Утопив сигару за бортом, он сопроводил ее плевком отвращения и говорит:
    - Скушно, Пешков! Скушно. Образованных людей - нет, поговорить - не с кем. Захочется похвастать -а перед кем? Нет людей. Всё плотники, каменщики, мужики, жулье...
    Он смотрит вправо, на белую мечеть, красиво поднявшуюся из воды, на холме, и продолжает, словно вспоминая забытое:
    - Начал я пиво пить, сигары курю, живу под немца. Немцы, брат, народ деловой, т -такие звери-курицы! Пиво -приятное занятие, а к сигарам -не привык еще! Накуришься, жена ворчит: "Чем это от тебя пахнет, как от шорника?" Да, брат, живем, ухитряемся... Ну-ка, правь сам...
    Положив весло на борт, он берет ружье и стреляет в китайца на крыше, - китаец не потерпел вреда, дробь осеяла крышу и стену, подняв в воздухе пыльные дымки.
    - Не попал, - без сожаления сознается стрелок и снова вкладывает в ружье патрон.
    - Ты как насчет девчонок -разговелся? Нет? А я в тринадцать лет уже влюблялся...
    Он рассказывает, как сон, историю своей первой любви к горничной архитектора, у которого он жил учеником. Тихонько плещет серая вода, омывая углы зданий, за собором тускло блестит водная пустыня, кое-где над нею поднимаются черные прутья лозняка.
    В иконописной мастерской часто певали семинарскую песню:
    Море синее,
    Море бурное...
    Скука смертельная, должно быть, это синее море...
    - Ночей не спал, - говорит хозяин. - Бывало, встану с постели и стою у дверей ее, дрожу, как собачонка, -дом холодный был! По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я - не боялся, да...
    Он говорил задумчиво, точно рассматривая старое, изношенное платье -можно надеть еще раз или нет?
    - Заметила она меня, пожалела, распахнула дверь и зовет: "Иди, дурачок..."
    Я много слышал таких рассказов, надоели они мне, хотя в них была приятная черта, - о первой своей "любви" почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это было самое лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и было хорошо.
    Смеясь и качая головой, хозяин восклицает удивленно:
    - А жене этого не скажешь, ни-ни! Ну, что тут такого? А не расскажешь! Вот история...
    Он рассказывает не мне, а себе самому. Если бы он молчал, говорил бы я, -в этой тишине и пустоте необходимо говорить, петь, играть на гармонии, а то навсегда заснешь тяжким сном среди мертвого города, утонувшего в серой, холодной воде.
    - Первое - не женись рано! - поучает он меня. - Женитьба-это, брат, дело громаднейшей важности! Жить можно где хочешь и как хочешь, -твоя воля! Живи в Персии -магометашкой, в Москве -городовым, горюй, воруй, - всё можно поправить! А жена - это, брат, как погода, ее не поправишь... нет! Это, брат, не сапог - снял да бросил...
    Лицо у него изменилось, он смотрел на серую воду, прихмурив брови, тер пальцем горбатый нос и бормотал;
    - Н -да, брат... Гляди в оба! Положим -ты во все стороны гнешься, а всё прямо стоишь... ну, однако- всякому свой капкан поставлен...
    Мы въезжаем в кусты Мещерского озера, оно слилось с Волгой.
    - Тише греби, - шепчет хозяин, направляя ружье в кусты.
    Застрелив несколько тощих куликов, он командует:
    - Едем в Кунавино! Я останусь там до вечера, а ты скажешь дома, что я с подрядчиками задержался...
    Высадив его на одной из улиц слободы, тоже утопленной половодьем, я возвращаюсь Ярмаркой на Стрелку, зачаливаю лодку и, сидя в ней, гляжу на слияние двух рек, на город, пароходы, небо. Небо, точно пышное крыло огромной птицы, всё в белых перьях облаков. В синих пропастях между облаками является золотое солнце и одним взглядом на землю изменяет всё на ней. Всё вокруг движется бодро и надежно, быстрое течение реки легко несет несчетные звенья плотов; на плотах крепко стоят бородатые мужики, ворочают длинные весла и орут друг на друга, на встречный пароход. Маленький пароход тащит против течения пустую баржу, река сносит, мотает его, он вертит носом, как щука, и пыхтит, упрямо упираясь колесами в воду, стремительно бегущую встречу ему. На барже, свесив ноги за борт, сидят плечо в плечо четыре мужика -один в красной рубахе -и поют песню; слов не слышно, но я знаю ее.
    Мне кажется, что здесь, на живой реке, я всё знаю, мне всё близко и всё я могу понять. А город, затопленный сзади меня, - дурной сон, выдумка хозяина, такая же малопонятная, как сам он.
    Досыта насмотревшись на всё, я возвращаюсь домой, чувствую себя взрослым человеком, способным на всякую работу. По дороге я смотрю с горы кремля на Волгу, - издали, с горы, земля кажется огромной и обещает дать всё, чего захочешь.
    Дома у меня есть книги; в квартире, где жила Королева Марго, теперь живет большое семейство: пять барышень, одна красивее другой, и двое гимназистов, - эти люди дают мне книги. Я с жадностью читаю Тургенева и удивляюсь, как у него всё понятно, просто и по-осеннему прозрачно, как чисты его люди и как хорошо всё, о чем он кротко благовестит.
    Читаю "Бурсу" Помяловского и тоже удивлен: это странно похоже на жизнь иконописной мастерской; мне так хорошо знакомо отчаяние скуки, перекипающее в жестокое озорство.
    Хорошо было читать русские книги, в них всегда чувствовалось нечто знакомое и печальное, как будто среди страниц скрыто замер великопостный звон, - едва откроешь книгу, он уже звучит тихонько.
    "Мертвые души" я прочитал неохотно; "Записки из мертвого дома" -тоже; "Мертвые души", "Мертвый дом", "Смерть", "Три смерти", "Живые мощи" - это однообразие названий книг невольно останавли вало внимание, возбуждая смутную неприязнь к таким книгам. "Знамение времени", "Шаг за шагом", "Что делать?", "Хроника села Смурина" - тоже не понравились мне, как и все книги этого порядка.
    Но мне очень нравились Диккенс и Вальтер Скотт, этих авторов я читал с величайшим наслаждением, по два-три раза одну и ту же книгу. Книги В. Скотта напоминали праздничную обедню в богатой церкви, - немножко длинно и скучно, а всегда торжественно; Диккенс остался для меня писателем, пред которым я почтительно преклоняюсь, - этот человек изумительно постиг труднейшее искусство любви к людям.
    По вечерам на крыльце дома собиралась большая компания: братья К., их сестры, подростки; курносый гимназист Вячеслав Семашко; иногда приходила барышня Птицына, дочь какого-то важного чиновника. Говорили о книгах, о стихах, - это было близко, понятно и мне; я читал больше, чем все они. Но чаще они рассказывали друг другу о гимназии, жаловались на учителей; слушая эти рассказы, я чувствовал себя свободнее товарищей, очень удивлялся силе их терпения, но все-таки завидовал им - они учатся!
    Мои товарищи были старше меня, но я казался сам себе более взрослым, более зрелым и опытным, чем они: это несколько смущало меня - мне хотелось чувствовать себя ближе к ним. Я приходил домой поздно вечером, в пыли и грязи, насыщенный впечатлениями иного порядка, чем их впечатления, в сущности - очень однообразные. Они много говорили о барышнях, влюблялись то в одну, то в другую, пытались сочинять стихи; нередко в этом деле требовалась моя помощь, я охотно упражнялся в стихосложении, легко находил рифмы, но почему-то стихи у меня всегда выходили юмористическими, а барышню Птицыну, которой чаще других назначались стихотворения, я обязательно сравнивал с овощами - с луковицей. Семашко говорил мне:
    - Какие же это стихи? Это - сапожные гвозди.
    Не желая ни в чем отставать от них, я тоже влюбился в барышню Птицыну. Не помню, чем это выражалось у меня, но кончилось - плохо; по гнилой зеленой воде Звездина пруда плавала половица, и я предложил докатать барышню на этой доске. Она согласилась, я подвел доску к берегу и встал на нее, - одного меня она держала хорошо. Но когда пышно одетая барышня, вся в кружевах и лентах, грациозно встала на другом конце доски, а я гордо оттолкнулся палкой от земли, проклятая половица завиляла под нами, и барышня нырнула в пруд. Я рыцарски бросился за нею, быстро извлек ее на берег, - испуг и зеленая тина пруда уничтожили красоту моей дамы!
    Грозя мне мокрым кулачком, она кричала:
    - Это ты нарочно утопил меня!
    И, не поверив искренности моих оправданий, с той поры стала относиться ко мне враждебно.
    В общем в городе жилось не очень интересно, старая хозяйка относилась ко мне неприязненно, как раньше; молодая смотрела на меня подозрительно; Викторушка, еще более порыжевший от веснушек, фыркал на всех, чем-то неизлечимо обиженный.
    Чертежной работы у хозяина было много; не успевая одолеть ее вдвоем с братом, он пригласил в помощники вотчима моего.
    Однажды я пришел с Ярмарки рано, часов в пять, и, войдя в столовую, увидал забытого мною человека у чайного стола, рядом с хозяином. Он протянул мне руку.
    - Здравствуйте...
    Я ошалел от неожиданности, сразу пожаром вспыхнуло прошлое, обожгло сердце.
    - Испугался даже, - крикнул хозяин.
    Вотчим смотрел на меня с улыбкой на страшно худом лице; его темные глаза стали еще больше, весь он был потертый, раздавленный. Я сунул руку в его тонкие горячие пальцы.
    - Ну вот, снова встретились, - сказал он, покашливая.
    Я ушел, ослабев, как избитый.
    Между нами установились какие-то осторожные и неясные отношения - он называл меня по имени и отчеству, говорил со мною как с равным.
    - Когда пойдете в лавку, пожалуйста, купите мне четверть фунта табаку Лаферм, сотню гильз Викторсон и фунт вареной колбасы...
    Деньги, которые он давал мне, всегда были неприятно нагреты его горячей рукой. Было ясно, что он - чахоточный и не жилец на земле. Он знал это и говорил спокойным баском, закручивая острую черную бородку:
    - У меня болезнь почти неизлечимая. Впрочем, если много употреблять мяса, то - можно поправиться. Может быть, я поправлюсь.
    Ел он невероятно много, ел и курил папиросы, выпуская их изо рта только во время еды. Я каждый день покупал ему колбасу, ветчину, сардины, но сестра бабушки уверенно и почему-то злорадно говорила:
    - Смерть закусками не накормишь, ее не обманешь, нет!
    Хозяева относились к вотчиму с обидным вниманием, упорно советовали ему попробовать то или иное лекарство, но за глаза высмеивали его.
    - Дворянин! Крошки, говорит, надобно чаще сметать со столов, мухи, дескать, разводятся от крошек, - рассказывала молодая хозяйка, а старуха ей вторила:
    - Как же, дворянин! Сюртучишко-то весь протерся, залоснился, а он его всё еще щеткой шаркает. Привередник, чтобы - ни пылинки!
    А хозяин точно утешал их:
    - Погодите, звери -курицы, умрет он скоро!..
    Это бессмысленное враждебное отношение мещан к дворянину невольно сближало меня с вотчимом. Мухомор -тоже поганый гриб, да хоть красив!
    Задыхавшийся среди этих людей, вотчим был похож на рыбу, случайно попавшую в куриный садок, -нелепое сравнение, как нелепа была вся эта жизнь.
    Я стал находить в нем черты Хорошего Дела - человека, незабвенного для меня; его и Королеву я украшал всем лучшим, что мне давали книги, им отдавал я чистейшее мое, все фантазии, порожденные чтением. Вотчим - такой же чужой и нелюбимый человек, как Хорошее Дело. Он держался со всеми в доме ровно, никогда не заговаривал первый, отвечал на вопросы как-то особенно вежливо и кратко. Мне очень нравилось, когда он учил хозяина: стоит у стола, согнувшись вдвое, и, постукивая сухим ногтем по толстой бумаге, спокойно внушает:
    - Здесь необходимо связать стропила ключом. Это пресечет силу давления на стены, иначе стропила будут распирать стены...
    - Верно, чёрт возьми! - бормотал хозяин, а жена говорила ему, когда вотчим уходил:
    - Просто удивляюсь, как ты позволяешь учить себя!
    Ее почему-то особенно раздражало, когда вотчим после ужина чистил зубы и полоскал рот, выгибая острый кадык.
    - По-моему, - кислым голосом говорила она, - вам, Евгений Васильевич, вредно так загибать голову.
    Он, вежливо улыбаясь, спрашивал:
    - Почему же?
    - Да... так уж...
    Он начинал чистить костяной палочкой свои синеватые ногти.
    - Скажите, ногти еще чистит! - волновалась хозяйка. - Умирает, а туда же...
    - Эхе -хе! - вздыхал хозяин. - Сколько на вас, звери -курицы, глупости наросло...
    - Да ты что это говоришь? - возмущалась супруга.
    А старуха по ночам пылко жаловалась богу:
    - Господи, вот повесили мне на шею гнилого этого, а Викторушка - опять в стороне...
    Викторушка стал подражать манерам вотчима, его медленной походке, уверенным движениям барских рук, его уменью как-то особенно пышно завязывать галстук и ловко, не чавкая, есть. Он то и дело грубо спрашивал:
    - Максимов, как по-французски -колено?
    - Меня зовут Евгений Васильевич, - спокойно напоминал вотчим.
    - Ну, ладно! А - грудь?
    За ужином Викторушка командовал матери:
    - Ма мер, донне муазанкор* солонины!
    *Мамаша, дайте мне еще (искаж. франц.).
    - Ax ты, французик, - умилялась старуха.
    Вотчим невозмутимо, как глухонемой, жевал мясо, ни на кого не глядя.
    Однажды старший брат сказал младшему:
    - Теперь, Виктор, когда ты по-французски выучился, тебе надо любовницу завести...
    Это был единственный раз, когда, я помню, вотчим молча улыбнулся.
    А хозяйка возмущенно бросила ложку на стол и закричала мужу:
    - Как тебе не стыдно пакости при мне говорить! Иногда вотчим приходил ко мне в черные сени; там, под лестницей на чердак, я спал; на лестнице, против окна, читал книги.
    - Читаете? -спрашивал он, выдыхая дым, в груди у него шипели головни. - Что это?
    Я показывал книгу.
    - Ах ,- говорил он, взглянув на титул, - это я, кажется, читал! Хотите курить?
    Курили, поглядывая в окно на грязный двор; он говорил:
    - Очень жаль, что вы не можете учиться, у вас, кажется, есть способности...
    - Вот я учусь, читаю...
    - Этого мало, нужна - школа, система...
    Хотелось сказать ему:
    "У вас, сударь мой, и школа и система была, а- что толку?"
    Но он, как бы подозревая мои мысли, добавлял:
    - При наличии характера - школа хорошо воспитывает. Жизнь могут двигать только очень грамотные люди...
    Не однажды он советовал мне:
    - Вы бы лучше ушли отсюда, не вижу здесь смысла и пользы для вас...
    - Мне нравятся рабочие.
    - А... Чем же?
    - Интересно с ними.
    - Может быть...
    А однажды он сказал:
    - Какая, в сущности, дрянь эти наши хозяева, дрянь...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]

/ Полные произведения / Горький М. / В людях


Смотрите также по произведению "В людях":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis