Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев

Двенадцать стульев [9/20]

  Скачать полное произведение

    -- Я сломлю твое упорство, поэт! -- говорит матрац.-Тебе уже не надо будет бегать на телеграф писать стихи. Да и вообще стоит ли их писать? Служи! И сальдо будет всегда в твою пользу. Подумай о жене и детях.
     -- У меня нет жены!-кричит поэт, отшатываясь от пружинного учителя.
     -- Она будет. И я не поручусь, что это будет самая красивая девушка на земле. Я не знаю даже, будет ли она добра. Приготовься ко всему. У тебя родятся дети.
     -- Я не люблю детей!
     -- Ты полюбишь их!
     -- Вы пугаете меня, гражданин матрац!
     -- Молчи, дурак! Ты не знаешь всего! Ты еще возьмешь в Мосдреве кредит на мебель.
     -- Я убью тебя, матрац!
     -- Щенок! Если ты осмелишься это сделать, соседи донесут на тебя в домоуправление.
     Так каждое воскресенье, под радостный звон матрацев, циркулируют по Москве счастливцы.
     Но не этим одним, конечно, замечательно московское воскресенье. Воскресенье -- музейный день.
     Есть в Москве особая категория людей. Она ничего не понимает в живописи, не интересуется архитектурой и не любит памятников старины. Эта категория посещает музеи исключительно потому, что они расположены в прекрасных зданиях. Эти люди бродят по ослепительным залам, завистливо рассматривают расписные потолки, трогают руками то, что трогать воспрещено, и беспрерывно бормочут:
     -- Эх! Люди жили!
     Им не важно, что стены расписаны французом Пюви де Шаванном. Им важно узнать, сколько это стоило бывшему владельцу особняка. Они поднимаются по лестнице с мраморными изваяниями на площадках и представляют себе, сколько лакеев стояло здесь, сколько жалованья и чаевых получал каждый лакей. На камине стоит фарфор, но они, не обращая на него внимания, решают, что камин-штука невыгодная: слишком много уходит дров. В столовой, обшитой дубовой панелью, они не смотрят на замечательную резьбу. Их мучит одна мысль; что ел здесь бывший хозяин-купец и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне?
     В любом музее можно найти таких людей. В то время как экскурсии бодро маршируют от одного шедевра к другому, такой человек стоит посреди зала и, не глядя ни на что, мычит тоскуя:
     Эх! Люди жили!
     Лиза бежала по улице, проглатывая слезы. Мысли подгоняли ее. Она думала о своей счастливой и бедной жизни.
     "Вот, если бы был еще стол и два стула, было бы совсем хорошо. И примус в конце концов нужно завести. Нужно как-то устроиться".
     Она пошла медленнее, потому что внезапно вспомнила о ссоре с Колей. Кроме того, ей очень хотелось есть. Ненависть к мужу разгорелась в ней внезапно.
     -- Это просто безобразие! -- сказала она вслух. Есть захотелось еще сильней.
     -- Хорошо же, хорошо. Я сама знаю, что мне делать.
     И Лиза, краснея, купила у торговки бутерброд с вареной колбасой. Как она ни была голодна, есть на улице показалось неудобным. Как-никак, а она всетаки была матрацевладелицей и тонко разбиралась в жизни. Она оглянулась и вошла в подъезд двухэтажного особняка. Там, испытывая большое наслаждение, она принялась за бутерброд. Колбаса была обольстительна. Большая экскурсия вошла в подъезд. Проходя мимо стоявшей у стены Лизы, экскурсанты посматривали на нее. "Пусть видят!" -- решила озлобленная Лиза. ГЛАВА XVIII. МУЗЕЙ МЕБЕЛИ
     Лиза вытерла платочком рот и смахнула с кофточки крошки. Ей стало веселее. Она стояла перед вывеской;
     МУЗЕИ МЕБЕЛЬНОГО МАСТЕРСТВА
     Возвращаться домой было неудобно. Идти было не к кому. В карманчике лежало двадцать копеек, И Лиза решила начать самостоятельную жизнь с посещения музея. Проверив наличность, Лиза пошла в вестибюль.
     Там она сразу наткнулась на человека в подержанной бороде, который, упершись тягостным взглядом в малахитовую колонну, цедил сквозь усы:
     -- Богато жили люди!
     Лиза с уважением посмотрела на колонну и прошла наверх.
     В маленьких квадратных комнатах, с такими низкими потолками, что каждый входящий туда человек казался гигантом, Лиза бродила минут десять.
     Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, красным деревом и карельской березой -- мебелью строгой, чудесной и воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крестнакрест пересечены копьями, стояли против письменного стола. Стол был безбрежен. Сесть за него было все равно, что сесть за Театральную площадь, причем Большой театр с колоннадой и четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру "Красного мака", показался бы на столе чернильным прибором, Так по крайней мере чудилось Лизе, воспитываемой на морковке как некий кролик. По углам стояли кресла с высокими спинками, верхушки которых были загнуты на манер бараньих рогов. Солнце лежало на персиковой обивке кресел.
     В такое кресло хотелось сейчас же сесть, но сидеть на нем воспрещалось.
     Лиза мысленно сопоставила, как выглядело бы кресло бесценного павловского ампира рядом с ее матрацем в красную полоску. Выходило -- ничего себе. Она прочла на стене табличку с научным и идеологическим обоснованием павловского ампира и, огорчаясь тому, что у нее с Колей нет комнаты в этом дворце, вышла в неожиданный коридор.
     По левую руку от самого пола шли низенькие полукруглые окна. Сквозь них, под ногами, Лиза увидела огромный белый двухсветный зал с колоннами. В зале тоже стояла мебель и блуждали посетители. Лиза остановилась. Никогда еще она не видела зала у себя под ногами.
     Дивясь и млея, она долго смотрела вниз. Вдруг она заметила, что там от кресел к бюро переходят ее сегодняшние знакомые-Бендер и его спутник, бритоголовый представительный старик.
     -- Вот хорошо!-сказала Лиза.-Будет не так скучно.
     Она очень обрадовалась, побежала вниз и сразу же заблудилась. Она попала в красную гостиную, в которой стояло предметов сорок. Это была ореховая мебель на гнутых ножках. Из гостиной не было выхода. Пришлось бежать назад через круглую комнату с верхним светом, меблированную, казалось, только цветочными подушками.
     Она бежала мимо парчовых кресел итальянского Возрождения, мимо голландских шкафов, мимо большой готической кровати с балдахином на черных витых колоннах. Человек на этой постели казался бы не больше ореха.
     Наконец, Лиза услышала гул экскурсантов, невнимательно слушавших руководителя, обличавшего империалистические замыслы Екатерины II в связи с любовью покойной императрицы к мебели стиля ЛуиСез.
     Это и был большой двухсветный зал с колоннами. Лиза прошла в противоположный его конец, где знакомый ей товарищ Бендер жарко беседовал со своим бритоголовым спутником. Подходя, Лиза услышала звучный голос:
     -- Мебель в стиле шик-модерн. Но это, кажется, не то, что нам нужно.
     -- Да, но здесь, очевидно, есть еще и другие залы. Нам необходимо систематически все осмотреть.
     -- Здравствуйте,-сказала Лиза. Оба повернулись и сразу сморщились.
     -- Здравствуйте, товарищ Бендер. Хорошо, что я вас нашла. А то одной скучно. Давайте смотреть все вместе.
     Концессионеры переглянулись. Ипполит Матвеевич приосанился, хотя ему было неприятно, что Лиза может их задержать а важном деле поисков брильянтовой мебели.
     -- Мы-типичные провинциалы,-сказал Бендер нетерпеливо,-- но как попали сюда вы, москвичка?
     -- Совершенно случайно. Я поссорилась с Колей.
     -- Вот как? -- заметил Ипполит Матвеевич.
     -- Ну, покинем этот зал,-сказал Остап.
     -- А я его еще не смотрела. Он такой красивенький.
     -- Начинается!-шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. И, обращаясь к Лизе, добавил:-Смотреть здесь совершенно нечего. Упадочный стиль. Эпоха Керенского.
     -- Тут где-то, мне говорили, есть мебель мастера Гамбса,-сообщил Ипполит Матвеевич,-туда, пожалуй, отправимся.
     Лиза согласилась и, взяв Воробьянинова под руку (он казался ей удивительно милым представителем науки), направилась к выходу. Несмотря на всю серьезность положения и наступивший решительный момент в поисках сокровищ, Бендер, идя позади парочки, игриво смеялся. Его смешил предводитель команчей в роли кавалера.
     Лиза сильно стесняла концессионеров. В то время как они одним взглядом определяли, что в комнате нужной мебели нет, и невольно влеклись в следующую, Лиза подолгу застревала в каждом отделе. Она прочитывала вслух все печатные критики на мебель, отпускала острые замечания насчет посетителей и подолгу застаивалась у каждого экспоната. Невольно и совершенно незаметно для себя она приспосабливала виденную мебель к своей комнате и потребностям. Готическая кровать ей совсем не понравилась. Кровать была слишком велика. Если бы даже Коле удалось чудом получить комнату в три квадратных сажени, то и тогда средневековое ложе не поместилось бы в комнате. Однако Лиза долго обхаживала кровать, обмеривала шажками ее подлинную площадь. Лизе было очень весело. Она не замечала кислых физиономий своих спутников, рыцарские характеры которых не позволяли им сломя голову броситься в комнату мастера Гамбса.
     -- Потерпим,-шепнул Остап,-мебель не уйдет; а вы, предводитель, не жмите девочку. Я ревную. Воробьянинов самодовольно улыбнулся. Залы тянулись медленно. Им не было конца. Мебель александровской эпохи была представлена многочисленными комплектами. Сравнительно небольшие ее размеры привели Лизу в восторг.
     -- Смотрите, смотрите!-доверчиво кричала она, хватая Воробьянинова за рукав.-- Видите это бюро? Оно чудно подошло бы к нашей комнате. Правда?
     -- Прелестная мебель!-гневно сказал Остап.Упадочная только.
     -- А здесь я уже была,-сказала Лиза, входя в красную гостиную,-здесь, я думаю, останавливаться не стоит.
     К ее удивлению, равнодушные к мебели спутники замерли у дверей, как часовые.
     -- Что же вы стали? Пойдемте. Я уже устала.
     -- Подождите,-- сказал Ипполит Матвеевич, освобождаясь от ее руки,-- одну минуточку.
     Большая комната была перегружена мебелью. Гамбсовские стулья расположились вдоль стены и вокруг стола. Диван в углу тоже окружали стулья. Их гнутые ножки и удобные спинки были захватывающе знакомы Ипполиту Матвеевичу. Остап испытующе смотрел на него. Ипполит Матвеевич стал красным.
     -- Вы устали, барышня,-сказал он Лизе,-присядьте-ка сюда и отдохните, а мы с ним походим немного. Это, кажется, интересный зал. Лизу усадили. Концессионеры отошли к окну.
     -- Они? -- опросил Остап.
     -- Как будто они. Нужно бол тщательно осмот-
     реть.
     Все стулья тут? Сейчас я посчитаю. Подождите, подождите...
     Воробьянинов стал переводить глаза со стула на стул.
     -- Позвольте,-сказал он, наконец,-двадцать стульев. Этого не может быть. Их ведь должно быть всего десять.
     -- А вы присмотритесь хорошо. Может быть, это не те стулья.
     Они стали ходить между стульями.
     -- Ну? -- торопил Остап.
     -- Спинка как будто не такая, как у моих.
     -- Значит, не те?
     -- Не те.
     -- Напрасно я с вами связался, кажется. Ипполит Матвеевич был совершенно подавлен.
     -- Ладно,-сказал Остап,-заседание продолжается. Стул -- не иголка. Найдется. Дайте ордера сюда. Придется вступить в неприятный контакт с администрацией музея. Садитесь рядом с девочкой и сидите. Я сейчас приду.
     -- Чего это вы такой грустный? -- говорила Лиза.Вы устали?
     Ипполит Матвеевич отделывался молчанием.
     -- У вас голова болит?
     -- Да немножко. Заботы, знаете ли. Отсутствие женской ласки сказывается на жизненном укладе.
     Лиза сперва удивилась, а потом, посмотрев на своего бритоголового собеседника, и на самом деле его пожалела. Глаза у Воробьянинова были страдальческие. Пенсне не скрывало резко обозначавшихся мешочков. Быстрый переход от спокойной жизни делопроизводителя уездного загса к неудобному и хлопотливому быту охотника за брильянтами и авантюриста даром не дался. Ипполит Матвеевич сильно похудел, и у него стала побаливать печень. Под суровым надзором Бендера Ипполит Матвеевич терял свою физиономию и быстро растворялся в могучем интеллекте сына турецко-подданного. Теперь, когда он на минуту остался вдвоем с очаровательной гражданкой Калачовой, ему захотелось рассказать ей обо всех горестях и волнениях, но он не посмел этого сделать.
     -- Да,-сказал он, нежно глядя на собеседницу,такие дела. Как же вы поживаете, Елизавета..
     -- Петровна. А вас как зовут? Обменялись именами-отчествами.
     "Сказка любви дорогой",-- подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в простенькое лицо Лизы. Так страстно, так неотвратимо захотелось старому предводителю женской ласки, отсутствие которой тяжело сказывается на жизненном укладе, что он немедленно взял Лизину лапку в свои морщинистые руки и горячо заговорил о Париже. Ему захотелось быть богатым, расточительным и неотразимым. Ему хотелось увлекать и под шум оркестров пить редереры с красоткой из дамского оркестра в отдельном кабинете. О чем было говорить с этой девочкой, которая безусловно ничего не знает ни о редерерах, ни о дамских оркестрах и которая по своей природе даже не может постичь всей прелести этого жанра, А быть увлекательным так хотелось! И Ипполит Матвеевич обольщал Лизу рассказами о Париже.
     -- Вы научный работник?-спросила Лиза.
     -- Да, некоторым образом,-ответил Ипполит Матвеевич, чувствуя, что со времени знакомства с Бендером он вновь приобрел несвойственное ему в последние годы нахальство.
     -- А сколько вам лет, простите за нескромность?
     -- К науке, которую я в настоящий момент представляю, это не имеет отношения.
     Этим быстрым и метким ответом Лиза была покорена.
     -- Но все-таки? Тридцать? Сорок? Пятьдесят?
     -- Почти. Тридцать восемь.
     -- Ого! Вы выглядите значительно моложе. Ипполит Матвеевич почувствовал себя счастливым.
     -- Когда вы доставите мне счастье увидеться с вами снова?-спросил Ипполит Матвеевич в нос.
     Лизе стало очень стыдно. Она заерзала в кресле и затосковала.
     -- Куда это товарищ Бендер запропастился?-сказала она тоненьким голосом.
     -- Так когда же? -спросил Воробьянинов нетерпеливо.-- Когда и где мы увидимся?
     -- Ну, я не знаю. Когда хотите.
     -- Сегодня можно?
     -- Сегодня?
     -- Умоляю вас.
     -- Ну, хорошо. Пусть сегодня. Заходите к нам.
     -- Нет, давайте встретимся на воздухе. Теперь такие погоды замечательные. Знаете стихи: "Это май-баловник, эти май-чародей веет свежим своим опахалом".
     -- Это Жарова стихи?
     -- М-м... Кажется. Так сегодня? Где же?
     -- Какой вы странный! Где хотите. Хотите-у несгораемого шкафа? Знаете? Когда стемнеет...
     Едва Ипполит Матвеевич успел поцеловать Лизе руку, что он сделал весьма торжественно, в три разделения, как вернулся Остап. Остап был очень деловит.
     -- Простите, мадемуазель,-- сказал он быстро,но мы с приятелем не сможем вас проводить. Открылось небольшое, но очень важное дельце. Нам надо срочно отправиться в одно место. У Ипполита Матвеевича захватило дыханье.
     -- До свиданья, Елизавета Петровна,-- сказал он поспешно,-простите, простите, простите, но мы страшно спешим.
     И компаньоны убежали, оставив удивленную Лизу в комнате, обильно обставленной гамбсовской мебелью.
     -- Если бы не я,-сказал Остап, когда они спускались по лестнице,-- ни черта бы не вышло. Молитесь на меня! Молитесь, молитесь, не бойтесь, голова не отвалится! Слушайте! Ваша мебель музейного значения не имеет. Ей место не в музее, а в казарме штрафного батальона. Вы удовлетворены этой ситуацией?
     -- Что за издевательство!-воскликнул Воробьянинов, начавший было освобождаться из-под ига могучего интеллекта сына турецко-подданного.
     -- Молчание,-холодно сказал Остап,-вы не знаете, что происходит. Если мы сейчас не захватим нашу мебель -- кончено. Никогда нам ее не видать. Только что я имел в конторе тяжелый разговорчик с заведующим этой исторической свалкой.
     -- Ну, и что же? -- закричал Ипполит Матвеевич.Что же сказал вам заведующий?
     -- Сказал все, что надо. Не волнуйтесь. "Скажите,-спросил я его,-чем объяснить, что направленная вам по ордеру мебель из Старгорода не имеется в наличности?" Спросил я это, конечно, любезно, в товарищеском порядке. "Какая это мебель?-спрашивает он.-У меня в музее таких фактов не наблюдается". Я ему сразу ордера подсунул. Он полез в книги. Искал полчаса и, наконец, возвращается. Ну, как вы себе представляете? Где эта мебель?
     -- Продала?-пискнул Воробьянинов.
     -- Представьте себе, нет. Представьте себе, что в таком кавардаке она уцелела. Как я вам уже говорил, музейной ценности она не имеет. Ее свалили в склад, и только вчера, заметьте себе, вчера, через семь лет (она лежала на складе семь лет!), она была отправлена в аукцион на продажу. Аукцион Главнауки. И, если ее не купили вчера или сегодня утром, она наша! Вы удовлетворены?
     -- Скорее! -- закричал Ипполит Матвеевич.
     -- Извозчик! -- завопил Остап. Они сели не торгуясь.
     -- Молитесь на меня, молитесь! Не бойтесь, гофмаршал! Вино, женщины и карты нам обеспечены. Тогда рассчитаемся и за голубой жилет.
     В пассаж на Петровке, где помещается аукционный зал, концессионеры вбежали бодрые, как жеребцы.
     В первой же комнате аукциона они увидели то, что так долго искали. Все десять стульев Ипполита Матвеевича стояли вдоль стенки на своих гнутых ножках. Даже обивка на них не потемнела, не выгорела, не попортилась. Стулья были свежие и чистые, как будто только что вышли из-под надзора рачительной Клавдии Ивановны.
     -- Они? -- спросил Остап.
     -- Боже, боже,-твердил Ипполит Матвеевич,они, они. Они самые. На этот раз сомнений никаких.
     -- На всякий случай проверим,-сказал Остап, стараясь быть спокойным. Он подошел к продавцу:
     -- Скажите, эти стулья, кажется, из мебельного музея?
     -- Эти? Эти-да.
     -- А они продаются?
     -- Продаются.
     -- Какая цена?
     -- Цены еще нет. Они у нас идут с аукциона.
     -- Ага. Сегодня?
     -- Нет. Сегодня торг уже кончился. Завтра с пяти часов.
     -- А сейчас они не продаются?
     -- Нет. Завтра с пяти часов.
     Так, сразу же, уйти от стульев было невозможно.
     -- Разрешите,-пролепетал Ипполит Матвеевич,осмотреть. Можно?
     Концессионеры долго рассматривали стулья, садились на них, смотрели для приличия и другие вещи. Воробьянинов сопел и все время подталкивал Остапа локтем.
     -- Молитесь на меня!-шептал Остап.-Молитесь, предводитель.
     Ипполит Матвеевич был готов не только молиться на Остапа, но даже целовать подметки его малиновых штиблет.
     -- Завтра,-говорил он,-завтра, завтра, завтра. Ему хотелось петь... ГЛАВА XIX. БАЛЛОТИРОВКА ПО-ЕВРОПЕЙСКИ
     В то время как друзья вели культурно-просветительный образ жизни, посещали музеи и делали авансы девушкам в Старгороде, на улице Плеханова, двойная вдова Грицацуева, женщина толстая и слабая, совещалась и конспирировала со своими соседками. Все скопом рассматривали оставленную Бендером записку и даже разглядывали ее на свет. Но водяных знаков на ней не было, а если бы они и были, то и тогда таинственные каракули великолепного Остапа не стали бы более ясными.
     Прошло три дня. Горизонт оставался чистым. Ни Бендер, ни чайное ситечко, ни дутый браслетик, ни стул не возвращались. Все эти одушевленные и неодушевленные предметы пропали самым загадочным образом.
     Тогда вдова приняла радикальные меры. Она пошла в контору "Старгородокой правды", и там ей живо состряпали объявление:
     УМОЛЯЮ лиц, знающих местопребывание.
     Ушел из дому т. Бендер, лет 25-30. Одет в зеленый костюм, желтые ботинки и голубой жилет. Брюнет.
     Указавш. прошу сообщ. за приличн. вознагражд. Ул. Плеханова, 15, Грицацуевой
     -- Это ваш сын?-участливо осведомились в конторе.
     -- Муж он мне!-ответила страдалица, закрывая лицо платком.
     -- Ах, муж!
     -- Законный. А что?
     -- Да ничего. Вы бы в милицию все-таки обратились.
     Вдова испугалась. Милиции она страшилась. Провожаемая странными взглядами, вдова ушла.
     Троекратно прозвучал призыв со страниц "Старгородской правды". Но молчала великая страна. Не нашлось лиц, знающих местопребывание брюнета в желтых ботинках. Никто не являлся за приличным вознаграждением. Соседки судачили.
     Чело вдовы омрачалось с каждым днем все больше. И странное дело: муж мелькнул, как ракета, утащив с собой в черное небо хороший стул и семейное ситечко, а вдова все любила его. Кто может понять сердце женщины, особенно вдовой?
     К трамваю в Старгороде уже привыкли и садились в него безбоязненно. Кондуктора кричали свежими голосами: "Местов нет", и все шло так, будто трамвай заведен в городе еще при Владимире Красное Солнышко. Инвалиды всех групп, женщины с детьми и Виктор Михайлович Полесов садились в вагоны с передней площадки. На крик: "Получите билеты!"Полесов важно говорил: "Годовой" -- и оставался рядом с вагоновожатым. Годового билета у него не было и не могло быть.
     Пребывание Воробьянинова и великого комбинатора оставило в городе глубокий след.
     Заговорщики тщательно хранили доверенную им тайну. Молчал даже Виктор Михайлович, которого так и подмывало выложить волнующие его секреты первому встречному. Однако, вспоминая могучие плечи Остапа, Полесов крепился. Душу он отводил только в разговорах с гадалкой.
     -- А как вы думаете, Елена Станиславовна,-говорил он,-чем объяснить отсутствие наших руководителей?
     Елену Станиславовну это тоже весьма интересовало, но она не имела никаких сведений.
     -- А не думаете ли вы, Елена Станиславовна,продолжал неугомонный слесарь,-что они выполняют сейчас особое задание?
     Гадалка была убеждена, что это именно так. Того же мнения придерживался, видно, и попугай в красных подштанниках. Он смотрел на Полесова своим круглым разумным глазом, как бы говоря: "Дай семечек, и я тебе сейчас все расскажу. Виктор, ты будешь губернатором. Тебе будут подчинены все слесаря. А дворник дома э 5 так и останется дворником, возомнившим о себе хамом".
     -- А не думаете ли вы, Елена Станиславовна, что нам нужно продолжать работу? Как-никак, нельзя сидеть сложа руки? Гадалка согласилась и заметила:
     -- А ведь Ипполит Матвеевич герой!
     -- Герой, Елена Станиславовна! Ясно. А этот боевой офицер с ним? Деловой человек! Как хотите, Елена Станиславовна, а дело так стоять не может. Решительно не может.
     И Полесов начал действовать. Он делал регулярные визиты всем членам тайного общества "Меча к орала", особенно допекая осторожного владельца одесской бубличной артели "Московские баранки", гражданина Кислярского. При виде Полесова Кислярский чернел. А слова о необходимости действовать доводили боязливого бараночника до умоисступления.
     К концу недели все собрались у Елены Станиславовны в комнате с попугаем. Полесов кипел.
     -- Ты, Виктор, не болбочи,-говорил ему рассудительный Дядьев,-- чего ты целыми днями по городу носишься?
     -- Надо действовать!-кричал Полесов.
     -- Действовать надо, а вот кричать совершенно не надо. Я, господа, вот как себе все это представляю. Раз Ипполит Матвеевич сказал -- дело святое. И, надо полагать, ждать нам осталось недолго. Как все это будет происходить, нам и знать не надо: на то военные люди есть. А мы часть гражданская -- представители городской интеллигенции и купечества. Нам что важно? Быть готовыми. Есть у нас что-нибудь? Центр у нас есть? Нету. Кто станет во главе города? Никого нет. А это, господа, самое главное. Англичане, господа, с большевиками, кажется, больше церемониться не будут. Это нам первый признак. Все переменится, господа, и очень быстро. Уверяю вас.
     -- Ну, в этом мы и не сомневаемся,-сказал Чарушников, надуваясь.
     -- И прекрасно, что не сомневаетесь. Как ваше мнение, господин Кислярский? И ваше, молодые люди?
     Никеша и Владя всем своим видом выразили уверенность в быстрой перемене. А Кислярский, понявший со слов главы торговой фирмы "Быстроупак", что ему не придется принимать непосредственного участия в вооруженных столкновениях, обрадованно поддакнул.
     -- Что же нам сейчас делать?-нетерпеливо спросил Виктор Михайлович.
     -- Погодите,-сказал Дядьев,-берите пример со спутника господина Воробьянинова. Какая ловкость! Какая осторожность! Вы заметили, как он быстро перевел дело на помощь беспризорным? Так нужно действовать и нам. Мы только помогаем детям. Итак, господа, наметим кандидатуры!
     -- Ипполита Матвеевича Воробьянинова мы предлагаем в предводители дворянства!-воскликнули молодые люди Никеша и Владя. Чар"ушников снисходительно закашлялся.
     -- Куда там! Он не меньше чем министром будет. А то и выше подымай-в диктаторы!
     -- Да что вы, господа,-сказал Дядьев,-предводитель-дело десятое! О губернаторе на.м надо думать, а не о предводителе. Давайте начнем с губернатора. Я думаю...
     -- Господина Дядьева!-восторженно закричал Полесов.-Кому же еще взять бразды над всей губернией?
     -- Я очень польщен доверием...-- начал Дядьев. Но тут выступил внезапно покрасневший Чарушников.
     -- Этот вопрос, господа,-- сказал он с надсадой в голосе,-следовало бы провентилировать. На Дядьева он старался не смотреть. Владелец "Быстроупака" гордо рассматривал свои сапоги, на которые налипли деревянные стружки.
     -- Я не возражаю,--вымолвил он,-давайте пробаллотируем. Закрытым голосованием или открытым?
     -- Нам по-советскому не надо,-обиженно сказал Чарушников,-давайте голосовать по-честному, по-европейски-закрыто.
     Голосовали бумажками. За Дядьева было подано четыре записки. За Чарушникова -- две. Кто-то воздержался. По лицу Кислярского было видно, что это он. Ему не хотелось портить отношений с будущим губернатором, кто бы он ни был.
     Когда трепещущий Полесов огласил результаты честной европейской баллотировки, в комнате воцарилось тягостное молчание. На Чарушникова старались не смотреть. Неудачливый кандидат в губернаторы сидел как оплеванный.
     Елене Станиславовне было очень его жалко. Это она голосовала за него.
     Другой голос Чарушников, искушенный в избирательных делах, подал за себя сам. Добрая Елена Станиславовна тут же сказала:
     -- А городским головой я предлагаю выбрать всетаки мосье Чарушникова.
     -- Почему же-все-таки?-проговорил великодушный губернатор.-- Не все-таки, а именно его и никого другого. Общественная деятельность господина Чарушникова нам хорошо известна.
     -- Просим, просим! -- закричали все.
     -- Так считать избрание утвержденным? Оплеванный Чарушников ожил и даже запротестовал:
     -- Нет, нет, господа, я прощу пробаллотировать. Городского голову даже скорее нужно баллотировать, чем губернатора. Если уж, господа, вы хотите оказать мне доверие, то, пожалуйста, очень прошу вас, пробаллотируйте!
     В пустую сахарницу посыпались бумажки.
     -- Шесть голосов -- за,-- сказал Полесов,-- и один воздержался.
     -- Поздравляю вас, господин голова!--сказал Кислярский, по лицу которого было видно, что воздержался он и на этот раз.-Поздравляю вас! Чарушников расцвел.
     -- Остается освежиться, ваше превосходительство,-- сказал он Дядьеву.-- Слетай-ка, Полесов, в "Октябрь". Деньги есть?
     Полесов сделал рукой таинственный жест и убежал. Выборы на время прервали и продолжали их уже за ужином.
     Попечителем учебного округа наметили бывшего директора дворянской гимназии, ныне букиниста, Распопова. Его очень хвалили. Только Владя, выпивший три рюмки водки, вдруг запротестовал:
     -- Его нельзя выбирать. Он мне на выпускном экзамене двойку по логике поставил. На Владю набросились.
     -- В такой решительный час,-- закричали ему,нельзя помышлять о собственном благе! Подумайте об отечестве,
     Владю так быстро сагитировали, что даже он сам голосовал за л своего мучителя. Распопов был избран всеми голосами при одном воздержавшемся.
     Кислярскому предложили пост председателя биржевого комитета. Он против этого не возражал, но при голосовании на всякий случай воздержался.
     Перебирая знакомых и родственников, выбрали: полицмейстера, заведующего пробирной палатой, акцизного, податного и фабричного инспектора; заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря и членов суда; наметили председателей земской и купеческой управы, попечительства о детях и, наконец, мещанской управы. Елену Станиславовну выбрали попечительницей обществ "Капля молока" и "Белый цветок". Никешу и Владю назначили, за их молодостью, чиновниками для особых поручений при губернаторе.
     -- Паз-звольте!-воскликнул вдруг Чарушников.Губернатору целых два чиновника! А мне?
     -- Городскому голове,-- мягко сказал губернатор,-- чиновников для особых поручений не полагается по штату.
     -- Ну, тогда секретаря.
     Дядьев согласился. Оживилась и Елена Станиславовна.
     -- Нельзя ли,-сказала она робея,-тут у меня есть один молодой человек, очень милый и воспитанный мальчик. Сын мадам Черкесовой... Очень, очень милый, очень способный... Он безработный сейчас. На бирже труда состоит. У него есть даже билет. Его обещали на днях устроить в союз... Не сможете ли вы взять его к себе? Мать будет очень благодарна.
     -- Пожалуй, можно будет,-- милостиво сказал Чарушников,-как вы смотрите на это, господа? Ладно. В общем, я думаю, удастся.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ]

/ Полные произведения / Ильф И., Петров Е. / Двенадцать стульев


Смотрите также по произведению "Двенадцать стульев":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis